Перелёт

Таксист им попался молчаливый, и Чонгук был рад этому, потому что отвечать на его вопросы и вообще обсуждать ситуацию с рейсом ему не хотелось. Не в присутствии Тэхёна, во всяком случае. И только когда они уже въезжали в черту города Москвы, Чонгук сообразил, что молчаливость таксиста объясняется очень банально: с сотрудницей JAL Тэхён говорил по-японски, хотя она была русской. Зачем он так сделал, Чонгук не мог понять, но таксист, вероятно, слышал их разговор и сейчас думал, что везёт двух японских туристов, которые в русской речи ни бельмеса не понимают. Но оно и к лучшему. Пробок на дорогах не было совсем — слишком поздний час, да ещё и выходной день, все, кто мог, давно уехали из города на свои дачи. Тем не менее, до Корстона они добрались уже чуть за полночь. Таксист был настолько любезен, что помог им вытащить из багажника чемоданы, и судя по выражению его лица, был немало удивлён тому, как чемоданы различаются в весе. Тэхён с каменным лицом поблагодарил его по-японски. Тот что-то буркнул в ответ, и Тэхён с Чонгуком направились к центральному входу в гостиницу, не заботясь, останется ли такси на парковке или уедет. Только когда они уже вошли в лобби, Тэхён будто бы нехотя пояснил: — Так не хотелось всю дорогу болтать с водителем про это дерьмо с двигателем... А, вот оно что... — Мне тоже, — сказал Чонгук. Тэхён посмотрел на него и поймал ответный взгляд. Выражение лица у Тэхёна сразу немного смягчилось. На ресепшене Корстона Тэхён разговаривал по-английски. Чонгук не мог сойти ни за японца, ни за корейца, ни за китайца, хоть молчи, хоть нет, потому что физиономия, конечно, не славянская, но паспорт всё равно не обманет. А вот Тэхёну было до лампочки, и он просто сразу дал сотруднице понять, что она имеет дело с иностранцем. Чтобы не расслаблялась, наверное. Потренировался уже сегодня на кошечках, когда звонил в Асакусу... Чонгук усмехнулся. Через минуту сотрудница попросила паспорт и у него, удивилась, увидев гражданство, но на русский язык не перешла, и Чонгук решил, что это делает ей честь, хотя и не совсем ясно, почему. ------ Им достался номер на седьмом этаже, недалеко от лифта. — Надеюсь, тут будет тихо, — пробормотал Тэхён, косясь на лифт, пока открывал дверь номера. Внутри всё было максимально просто, но с претензией на стиль. И кроватей действительно две. Только когда Чонгук увидел эти две отдельно стоящие односпальные кровати, разделённые прикроватным столиком, он осознал, что в самом дальнем и дурном уголке своей души надеялся, что кто-то что-то всё же перепутает, и кровать будет одна. Двуспальная. Кинг-сайз. Но вместе с этим он осознал и то, какое наряду с разочарованием испытывает сейчас облегчение, потому что от мысли действительно лечь с Тэхёном в одну постель у него неслабо кружилась голова и подкашивались ноги. — Какую выбираете, ближе к окну? — спросил Тэхён. — Да мне всё равно, — сказал Чонгук. — Шторы лучше будет закрыть, я думаю, так что окно или нет, значения не имеет. — Давайте вы там, а я здесь, — сказал Тэхён. — Чтобы не тащить туда мой чемодан. Тут особо не развернёшься. Чонгук согласился. На ближайшие полчаса любая романтика и любые голубые извращения отступили в голове у Чонгука на второй, третий и десятый план, потому что в его жизнь вошёл тупой и неприкрытый быт. Бытовуха. Вот, например, одежда. Футболку надо надеть свежую, а эту придётся запихнуть в чемодан прямо так, сняв с себя и не стирая, потому что искать здесь прачечную некогда — уже ночь, надо хотя бы иметь в виду сегодня поспать. Грязные носки. Пользованые трусы. Это всё придётся тоже класть в чемодан, и оно в таком состоянии полетит с ним в Японию. Прямо хоть выбрасывай всё тут. Или езжай домой и выкладывай бельё в стирку. Но нет, домой он не поедет, даже если на это будет время. И гулять по Москве не поедет. Завтра их повезут отсюда в аэропорот, и завтра просто будет День Сурка. Но Чонгук уже мысленно не в Москве. Мысленно он уже с ней расстался. Он сейчас принадлежит Японии, и так будет, пока он через несколько дней не выйдет в зал прилётов Домодедово с погашенной японской визой, а не просто проторчав в VIP-зале. Так что придётся везти с собой грязное бельё в Токио. Ну и хер бы с ним. У него достаточно чистого белья с собой на сейчас. И душ он вполне может сейчас принять, раз есть такая возможность. В этот момент про душ подумал и Тэхён. — Идите первым, — предложил он. Чонгук посмотрел на него. Суетясь вокруг собственного чемодана и размышляя о грязном белье, Чонгук как-то забыл, что надо думать про Тэхёна, про то, что Тэхён тоже тут. А сейчас Чонгук услышал его, вспомнил про него, взглянул на него и увидел, что Тэхён сидит на своей кровати, опустив руки, и имеет такой вид, будто и не собирается переодеваться и готовиться ко сну. Просто сидит и ничего не делает. Плечи у Тэхёна были опущены, спина сгорблена, и он выглядел очень уставшим. — Может, лучше вы? — спросил Чонгук неуверенно. — Как гость столицы... — Да бросьте, — ответил Тэхён. — Я обойдусь без поблажек. Я тут представитель стороны, которая попортила вам каникулы. — Какая до смешного маленькая цена за то, чтобы провести с вами ночь в отдельном номере со всеми удобствами, — сказал Чонгук. Вот дёрнул же чёрт за язык!.. — Извините, — пробормотал он. — Извиняю, — тихо ответил Тэхён и отвернулся. Чонгук схватил приготовленную чистую одежду (трусы, свежую футболку и штаны от спортивного костюма), свою зубную щётку, пасту и метнулся в душевую. Душевая была крошечная, но не меньше той, что Чонгук видел в отеле в Токио два года назад. Да он и не планировал тут плескаться в джакузи с бокалом шампанского. Здесь было чисто, здесь была горячая вода, мыло, гель для душа, шампунь, полотенца, и этого было более чем достаточно. Вся возня в душевой заняла у Чонгука пятнадцать минут. Закончив, он быстро собрал своё бельё и джинсы, сложил стопкой, свернул, чтобы ничего провокационного не бросилось Тэхёну в глаза, после чего осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Он опасался, что по закону подлости как раз в этот момент Тэхён переодевается или ещё что-то такое, но тревога (как и надежда на подобное) оказалась напрасной. Тэхён всё ещё сидел на кровати в прежней позе. Чонгук осторожно, на цыпочках прошёл к своей кровати. Там он присел на корточки, убирая грязное бельё в чемодан, достал оттуда же чистые носки на завтра, положил их вместе с джинсами на стул возле кровати, закрыл чемодан и поднялся на ноги. А потом оглянулся на Тэхёна. Тэхён сидел без движения, только глаза его неотрывно смотрели на Чонгука и следили за каждым его действием. Чонгук почувствовал себя неловко под этим взглядом, хотя лицо Тэхёна сейчас не выражало ничего — ни любопытства, ни вожделения, ни брезгливости, ни злости. Вообще ни одной эмоции. Он был словно пустая оболочка. Чонгук постоял несколько секунд в нерешительности и спросил: — Выключить верхний свет? Пока можно пользоваться светильниками возле кроватей. И шторы я, наверное, закрою?.. Тэхён словно очнулся, но выглядело это так, будто он совершал над собой гигантское усилие. — Да, — сказал он. — Выключайте, конечно же. И вообще не обращайте на меня внимания. Ложитесь спать. Спокойной ночи, Чонгук. Если говорить начистоту, Чонгук надеялся, что перед сном они немного поговорят. О чём угодно. Хоть о поэзии эпохи Возрождения, хоть о цвете гостиничных занавесок. Но Тэхёна, видимо, накрыло сейчас так же, как Чонгука накрыло несколько часов назад в VIP-зале. Только Чонгук тогда смеялся и не мог остановиться, а Тэхён в свою очередь впал в оцепенение и тоже не мог остановиться. Не мог выйти из него. Оцепенение — это подобие сна, только с открытыми глазами. И человек всё равно отдыхает в этот момент. Просто его организму в данный момент требуется именно это. Не надо дёргать Тэхёна по пустякам. Чонгук сейчас просто выключит свет, ляжет и будет лежать, пока не заснёт. Если сможет заснуть, конечно же. — Я поставлю будильник на девять утра, вы не возражаете? — спросил Чонгук. — За час мы успеем собраться? — Должны успеть, — ответил Тэхён. — Я свой тоже поставлю на всякий случай. И Тэхён полез в карман за смартфоном. Чонгук достал из кармана куртки свой и настроил будильник, а затем положил смартфон на лежащие на стуле джинсы. — На столик можно, — сказал Тэхён. Чонгук поднял голову и посмотрел на него. Видимо, Тэхён продолжал следить за тем, что он делает. — Я обычно кладу от себя подальше. Тогда придётся встать, чтобы его выключить, — объяснил Чонгук. — А если не встану и останусь лежать, могу просто дотянуться, отключить и снова заснуть. Выстраданный опыт. — Понятно, — сказал Тэхён. — Ну ладно. Ложитесь прямо сейчас. Я сам выключу свет, схожу в душ и тоже лягу. Спокойной вам ночи и сладких снов. Сладких снов Чонгуку раньше не желал никто и никогда. Не потому что все люди, что оказывались рядом по ночам, были такие уж злые и невнимательные, а как-то так сложилось. Мама говорила "Спокойной ночи, сынок", отец говорил "Спи давай", девушки говорили "Мне понравилось" или "Как-нибудь повторим" — если вообще что-то говорили. А Тэхён, с которым у Чонгука из общего был только сломанный самолёт, сказал "Сладких снов". Да он, наверное, всегда так говорит. Ведь его воспитали прекрасные родители, а сейчас у него есть любимая жена, с которой они проросли друг в друга корнями, став одним целым вместо двух половинок, и любимые детишки, которые для него лучшие на свете. Конечно, для него идея "сладких" снов не может быть чем-то исключительным. И конечно же Тэхён не придумал про "сладкие" сны специально для Чонгука. Про такие сны вообще не Тэхён придумал. И Чонгуку тоже надо прекращать что-то себе придумывать. Чонгук подошёл к окну, задёрнул шторы, а затем вернулся к своей кровати. Откинул одеяло, забрался в постель и лёг на спину. — Спокойной ночи, Тэхён, — сказал он, не глядя на Тэхёна. — Вам тоже... сладких снов. И закрыл глаза. Буквально сразу же Чонгук услышал, как Тэхён встал со своей кровати и обошёл её. Затем стало темно — Чонгук заметил это сквозь опущенные веки. Он чуть приоткрыл глаза. На самом деле темнота была не абсолютной, да и вообще это была не особо темнота — Чонгук оставил открытой дверь в душевую, где по-прежнему горел свет. Вполне достаточно, чтобы осветить их небольшой двухместный номер. Чонгук едва заметно повернул голову направо и осторожно из-под полуопущенных век посмотрел на ту половину номера, где расположился его попутчик. Тэхён не стал включать ночник, света из душевой ему вполне хватало. Он вернулся к кровати, но сел на неё в этот раз с другой стороны, спиной к Чонгуку, и снова остался сидеть неподвижно, опустив голову. Это длилось довольно долгое время. Чонгуку показалось, что он несколько раз тяжело вздохнул. Потом Тэхён наконец очнулся, потянулся вперёд к своему стоящему у стены чемодану, с видимым усилием положил его на пол, затем наклонился ещё ниже и стал открывать. Чонгук хотел заставить себя вновь плотно закрыть глаза и попытаться заснуть, но через минуту понял, что хочет смотреть на Тэхёна. Незаметно смотреть. Так, чтобы тот не знал. Потому что больше шанса не будет. Хотя... Ну зачем ему шанс? Что Чонгук будет делать, если ему представится шанс увидеть Тэхёна полураздетым — или даже полностью раздетым? Что он будет делать? Признается Тэхёну, что не очень ровно к нему дышит? Набросится на него в попытке овладеть? Сорвёт с себя одежду, чтобы они с Тэхёном оказались на равных, а дальше уж они как-нибудь договорятся? Это всё вряд ли, кишка у него тонка для таких решительных действий. Тогда что? Рассмотрит хорошенько, запомнит и будет представлять Тэхёна в своих эротических фантазиях потом, начиная с послезавтрашнего дня, когда они расстанутся? То есть Чонгук уже признаёт, что у него будут эротические фантазии о вполне конкретном парне? В принципе фантазии о парне? Чонгук что, уже смирился с этим? Видимо, смирился. Ещё несколько часов назад, на таможне, он кочевряжился, боролся, бунтовал, а тут раз — и принял неизбежное. Хорош бунтарь, ничего не скажешь. Видимо, та его рациональная половина, которая не хотела всей этой гомосятины, зассала, когда начались проблемы с самолётом, и куда-то делась, и теперь иррациональная, она же эмоциональная, чувственная, романтичная и истеричная половина Чонгука, одинокая и пьяная, танцует в темноте у ритуального костра, на котором поджаривается его вера в собственную гетеросексуальность. Тут Чонгук поймал себя на том, что лежит уже не просто на спине, а чуть повернувшись в сторону кровати Тэхёна, и уже практически во все глаза рассматривает его спину. И как раз в этот момент Тэхён начал расстёгивать рубашку. Делал он это сидя и довольно медленно, а потом так же медленно начал снимать её, стягивать с плеч, высвобождать подол рубашки, заправленный в брюки, а потом вытаскивать руки из манжет. Он делал это будто во сне. Отложил снятую рубашку в сторону и остался сидеть на кровати обнажённым по пояс. А Чонгук тайком смотрел сзади на очертания его головы, шеи, плеч и торса, потому что свет падал с другой стороны, и кроме силуэта всё равно ничего не было видно. Но и силуэта, кажется, было достаточно, потому что Чонгуку уже казалось, что он никогда в жизни не видел ничего более совершенного. Только бы не начать возбуждаться. Только бы не... В этот момент Тэхён поднялся на ноги, всё так же спиной к кровати и к Чонгуку, и судя по его движениям, стал расстёгивать сперва брючный ремень, затем пуговицу на поясе, затем ширинку... Через несколько секунд брюки вместе с продетым в шлёвки ремнём легко упали вниз. Пряжка ремня едва слышно звякнула, оказавшись на полу. Теперь фигуру Тэхёна было видно почти полностью примерно до колен, ниже мешала кровать. Из-за контрастного освещения Чонгуку сперва показалось, что Тэхён полностью обнажён, но потом он понял, что на Тэхёне просто были облегающие шорты. В этот момент Тэхён снова сел и наклонился вперёд — наверное, чтобы снять носки и поднять с пола упавшие брюки, — и действительно, когда он распрямился, не вставая с кровати, он отбросил какую-то вещь на стоявший неподалёку стул. Затем туда же полетела лежавшая до сих пор на кровати рубашка. После Тэхён опять наклонился к своему чемодану и стал что-то там искать. Чонгук решил, что он ищет сменное бельё. И тут в голову блядским образом полезли воспоминания о всяких японских извращениях, про которые Чонгук слышал. Про все эти их магазинчики с ношеным бельишком школьниц, которое можно купить, если ты такое любишь... Какое счастье, подумал Чонгук, что я такое не люблю, и меня вообще от такого с души воротит. Иначе бы всю ночь думал, как бы украсть шорты Тэхёна или подсунуть ему свои трусы. От этого же не то что с души, от этого реально вывернуть наизнанку может. Грязное бельё... Дрянь какая... Если уж так хочется, можно было бы поменяться футболками. Вполне себе чистыми футболочками. У них с Тэхёном разный размер одежды, но одежда сейчас вся оверсайз, так что не важно. Надо было купить в сувенирной лавке какую-нибудь футболку и подарить Тэхёну, пусть бы он носил её. Правда, в сувенирных лавках были только страхолюдные футболки по дьявольским ценам. Да и вообще, суть ведь не в обмене только что купленными подарками, а в том, что он будет надевать то, что раньше надевал ты, а ты будешь носить то, что совершенно точно носил он... Трусы, ага, сказала внезапно вернувшаяся рациональная половина Чонгука. Боксеры свои подложи ему, лучше с запиской "Носи и помни". У тебя есть парочка свежих в чемодане, чистых, но ранее пользованых. На выбор даже, с пчёлками или в горошек. А у него вытащишь какие-нибудь его стильные шортики. Такие все из себя бесшовные, гладенькие, которые так аккуратно обжимают бёдра, задницу и гениалии... Член дёрнулся. Чонгук закусил губу посильнее и зажмурил глаза... Хватит на сегодня, блядский извращенский мудак. Посмотрел на тело, которое никогда не будет твоим, и утрись. Утри там сопли, слюни или где у тебя ещё потекло. Отвернись нахер и спи, тварина. И никакой больше гомосятины, ты понял? Ни воображаемой, ни реальной. Никакой! Но хуй бы с ней, с гомосятиной. Чувак женат, ты же не забыл про это? Женат! Он женат, Чонгук, очнись! Насрать, что ты в принципе хочешь связаться с женатиком, ты же не девка какая, которая не сможет из-за этого выйти за него замуж. Проблема в другом. Ты же видишь, что он хороший человек. Он хороший человек, Чонгук! У него прекрасная семья. У него любящая и любимая жена. У него маленькие дети, и скоро у него их станет больше. Насрать, насколько резко ты сам сдвинулся по фазе и насколько сильно ты его теперь внезапно хочешь. Ты скажи лучше — ты хочешь, чтобы он изменил своей любимой жене с каким-то левым парнем? Ты что, реально хочешь, чтобы у него на душе лежал этот камень — измена? С мужиком измена! Ты его хочешь, ладно, но ты-то свободен, Чонгук! А ты вообще понимаешь, что это такое будет для него, если такое будет? Ты хочешь, чтобы он переспал с тобой, а потом смотрел в глаза своей беременной жене? Той самой женщине, которая уже родила и растит троих его желанных детей? Которая по его просьбе завтра будет звонить в твой блядский отель и контролировать, что там с твоей бронью, потому что ты сам не можешь? Которая тебя заочно благодарила за то, что ты поддерживаешь её Тэхёна в стрессовой ситуации? Той самой любимой женщине, которой он боится элементарно сказать про свой страх перед полётами, — ей он будет смотреть в глаза после того, как вы трахнетесь? Блядь, Чонгук, ты просто... Чонгук зажмурился, повернулся на левый бок, лицом к окну и спиной к кровати Тэхёна и к нему самому, свернулся в позу эмбриона, обхватил колени руками и замер. Он слышал ещё шуршание и возню у себя за спиной, слышал, как Тэхён ходил туда-сюда, как закрылась дверь в душевую и как там зашумела вода. Потом он лежал в темноте, слушая этот шум, пока воду не выключили, и спустя несколько минут замок щёлкнул, и дверь открылась снова. Потом опять раздались тихие шаги Тэхёна, щелчок выключателя, когда Тэхён погасил в душевой свет, тихий скрип кровати, когда Тэхён лёг... Чонгук лежал, сжавшись в комок, и запрещал себе думать. Вообще. Запрещал себе любые мысли. Абсолютно любые. Даже считать овец. Даже что у него скоро затечёт плечо, а шея уже затекла. Даже что Тэхён лежит в паре-тройке метров от него тёплый и домашний, и надо просто встать, подойти, сесть рядом с ним на край кровати... Наклониться к нему, поправить ему одеяло, погладить его по этим его светлым волосам, которые ему так идут... Поцеловать его в висок и сказать ему на ухо, как внезапно, как бессмысленно и как безнадёжно влюбился в одного невероятного и совершенно случайного человека... И не сказать, в кого... Потому что Тэхён не заслужил такую ношу. А потом одеться, забрать свои вещи и уехать домой. И по дороге разорвать в клочья распечатку электронного билета. Разорвать в клочья свой загранпаспорт. Разорвать визитку и буклет, которые дал Тэхён. И никогда больше в жизни своей не возвращаться в Японию. Потому что там живёт Тэхён, а Чонгук не знает, сможет ли пережить с ним новую встречу... Но ещё Чонгук знал, что никогда ничего такого не сделает. Ничего из перечисленного. Потому что понимал: он не сможет пережить, если новой встречи не будет. Если не будет хотя бы надежды на новую встречу. Чонгук бы ни за что не разрушил своими руками эту крохотную возможность, эту исчезающе малую вероятность на встречу когда-нибудь потом. Не сломал бы то хрупкое равновесие, то согласие между ними двоими, которое возникло из ничего, просто по какой-то прихоти судьбы. Тэхён был для него неожиданным, незаслуженным и внезапным наказанием, испытанием и подарком. И это всё было его без остатка, только его, только для него, и он не мог сказать этому "нет"... Вдруг поток его размышлений был прерван неожиданным образом. Чонгук услышал какой-то странный звук и в первую минуту готов был поклясться, что ему просто мерещится, потому что этого не могло быть. Но звук повторился, и сомнений не осталось. Это был тихий всхлип. А затем ещё один. И ещё. А потом голос Тэхёна, какой-то искажённый, задушенный, произнёс: — Нет... И после секундной паузы снова: — Нет, пожалуйста... И снова всхлип. Этого не могло быть, но это было. Тэхён плакал. Чонгук резко открыл глаза. Из того положения, в котором он лежал, он мог видеть только шторы, закрывающие окно, часть стены у изголовья кровати и часть потолка, но сразу понял, что комната странно освещена: слишком тускло для ночника, но достаточно хорошо, чтобы всё было различимо. Спустя пару секунд Чонгук догадался, что это включённый экран смартфона. Снова послышался всхлип, а затем порывистый вздох, и все тени и блики света внезапно резко дёрнулись — видимо, источник света переместился, — а потом вернулись на прежние места. Правда теперь было заметно, как они слегка подрагивали. Чонгук лежал с широко открытыми глазами и не знал, что делать. Если бы не включённый смартфон, он подумал бы, что Тэхёну просто приснился дурной сон на нервной почве, а во сне люди могут и разговаривать, и плакать. Можно было бы встать, в самом деле поправить ему одеяло и подушку, в самом деле погладить его по голове и посидеть с ним, держа его за руку, пока бы он не успокоился, а потом с чистой совестью вернуться в свою постель и умирать там от разбитого сердца. Но у Тэхёна был включен смартфон, и он, очевидно, держал его в руке, как-то, может быть, поворачивал или перемещал. То есть Тэхён точно не спал. Можно ли было к нему обратиться сейчас, чтобы попытаться успокоить, или не стоило этого делать? Едва ли Тэхён хотел бы, чтобы Чонгук увидел его в минуту слабости. Это женщины могут плакаться кому-то. А мужчины обычно всё скрывают, им не нужны свидетели их горя или бессилия. Лучше не трогать Тэхёна сейчас, дать ему личное время и личное пространство, чтобы он мог успокоиться сам... Но зачем ему смартфон? Что он там смотрит? Вряд ли включил просто для освещения — тогда бы положил на ровную поверхность, а не держал в руке. Что там можно смотреть, фотографии? А почему он тогда плачет? Навалилось всё вот это сегодня, он не мог уснуть, нашёл семейные фото, но вместо того, чтобы успокоиться, расклеился окончательно? Тогда его ни в коем случае нельзя трогать. Это его право — остаться сейчас наедине с самим собой и со своими эмоциями. И пусть разбитое сердце Чонгука хоть морем крови обольётся, он не имеет права вторгнуться в личное пространство Тэхёна и нарушить его право на уединение. Тэхёну и так плохо. Едва ли ему станет лучше, если он поймёт, что у него есть бодрствующий свидетель. Скорее наоборот... И вдруг голос Тэхёна произнёс: — Ну почему... так... случилось? И тут Чонгука поразила внезапная страшная мысль. А вдруг действительно что-то случилось? Вдруг что-то с детьми или с женой? Она же у него беременая... Или что-то с родителями? Вдруг Тэхён просто открыл перед сном список своих сообщений и увидел там какой-то непоправимый ужас? — Зачем так... случилось?.. — проговорил Тэхён и снова всхлипнул. Чонгук кубарем скатился на пол, вскочил на ноги и обернулся, чтобы посмотреть на Тэхёна. Тэхён сидел на краю своей кровати, но не с той стороны, что ближе к стене, а с этой, которая была ближе к Чонгуку. Тэхён был одет в какую-то безразмерную светлую футболку и тёмные боксеры. Волосы у него были растрёпаны. В правой руке он держал включённый смартфон экраном вверх, а левая замерла возле лица, когда он и сам замер от неожиданности, увидев, как внезапно вскочил Чонгук. Света от экрана было достаточно, чтобы Чонгук смог рассмотреть: глаза у Тэхёна красные, веки опухли, а лицо мокрое. Он совершенно точно, вне всякого сомнения плакал. Секунду они смотрели друг на друга, не шевелясь, а потом Тэхён резко отодвинулся на кровати назад и одновременно с этим выключил экран смартфона. В комнате наступила полнейшая темнота. — Тэхён... — голос у Чонгука сорвался, но он откашлялся и снова заговорил: — Тэхён, просто скажите, что ничего внезапно не случилось с вашей семьёй. С того места, где сидел Тэхён, послышался слабый шорох. — Я услышал, как вы... — проговорил Чонгук. — Я испугался, что вы получили какое-то сообщение от родственников... Что у вас что-то дома... Снова шорох и тихий скрип, а потом Тэхён произнёс срывающимся голосом: — Нет, дома ничего... не случилось. Это не дома. Это... моё личное... — Я... могу вам чем-то помочь? — спросил Чонгук неуверенно. — Нет, — ответил Тэхён почти шёпотом, и Чонгуку показалось, что он снова начал плакать, но сдерживался как мог, потому что не хотел, чтобы Чонгук слышал. Хотя какой смысл скрывать теперь?.. — Простите, — пробормотал Чонгук. — Я услышал... Не мог вас так оставить... Тэхён не ответил. Чонгук не знал, что ему делать. Лечь обратно в постель? Просто лежать и слушать, что происходит с Тэхёном? — Извините, — произнёс Чонгук ещё раз. — Я просто испугался. Не хотел, чтобы вы знали, что я вас услышал, но вдруг мне показалось, что вы получили сообщение... — Откуда только ты взялся на мою голову?! — произнёс вдруг Тэхён с таким отчаянием, что Чонгук немедленно замолчал. А потом Тэхён заплакал горше прежнего, уже не скрываясь. Чонгук протянул руку, нащупал штору и потянул её в сторону. Штора мягко отъехала, и в комнате стало чуть светлее: теперь в окно проникал неяркий на такой высоте свет уличных фонарей. В этом тусклом свете Чогук увидел, что Тэхён теперь сидит на кровати, уперевшись локтями в колени и уронив голову на руки, а плечи его сотрясаются. Даже сама мысль лечь теперь в постель и попытаться заснуть казалась верхом идиотизма, да и цинизма тоже. Не давая себе задуматься над тем, что делает, Чонгук залез на свою кровать с ногами, переполз на другую сторону, спустился на пол, подошёл к кровати Тэхёна и сел справа от него — близко, совсем вплотную. А когда сел, обнял Тэхёна левой рукой за плечи. Тэхён дёрнулся, как от удара, и попытался вырваться или даже ударить Чонгука, но вместо того, чтобы отстраниться, Чонгук потянул его на себя, перехватывая второй рукой, а потом сжал в объятиях. Тэхён сделал ещё одну попытку вырваться, но Чонгук не отпускал, только обнял сильнее и в этот момент понял, что не расцепит руки, даже если Тэхён сейчас достанет кинжал и всадит ему под ребро. — Я вас не отпущу, — проговорил Чонгук Тэхёну на ухо. Тэхён мотнул головой и выговорил, едва сдерживая новые всхлипы: — Откуда ты, блядь, взялся такой?! Нахера это блядство со мной случилось?! Чонгук не хотел думать, что это значит. Потому что это значило что угодно, кроме одного: Тэхён ни при каких обстоятельствах не мог переживать их с Чонгуком встречу в том же смысле, в каком её переживал Чонгук. Это Чонгук влюбился. Он один. Чтобы такое же испытывал Тэхён — это невозможно. Это невозможно, Чонгук. Не смей надеяться. — Ниоткуда я не взялся, — произнёс Чонгук тихо. — Я взялся из ниоткуда. Я всего лишь помогу вам добраться до Токио. До Токио, где вы живёте с женой и детьми. Я ваш попутчик на время перелёта. Я просто буду держать вас за руку на взлёте и при посадке. А в полёте я буду просто сидеть рядом с вами в соседнем кресле и смотреть в окно. А потом, когда мы приземлимся, вы встретитесь со своей семьёй и забудете обо мне навсегда. — Что за чёрт тебя принёс? Как будто я без тебя не мог долететь домой, — произнёс Тэхён глухо. — Как будто мне, блядь, тебя только в этой жизни не хватало. Чонгук не понимал, почему Тэхён внезапно так взъелся на него. Какие бы чувства он ни испытывал, откуда этот резкий эмоциональный взрыв? Тэхёну, наверное, надо было сейчас просто побыть одному, пережить события минувшего дня, а Чонгук грубо нарушил его условное одиночество в самый неподходящий момент: вместо того, чтобы спать и ничего не знать, подскочил и обнаружил себя невольным свидетелем его переживаний. Но, может быть, Тэхён злился и по другому поводу. Может быть, просто его переклинило, и он решил, что стоило один раз дать слабину и рассказать случайному человеку о своей фобии, как тут же сломался самолёт, на котором ему предстояло лететь. Совпадение? Да. Но суеверия никто не отменял. И у обычного-то человека может случиться паническая атака в стрессовой ситуации, что уж говорить про того, кто действительно боится летать. Это может быть просто иррациональная злость, направленная не на Чонгука персонально, а на Чонгука как на объект, связанный с ситуацией. Единственное, чего не может быть — это чувств к Чонгуку, сравнимых с теми, что Чонгук испытывал к Тэхёну. Но об этом думать себе Чонгук запретил. Тэхён снова дёрнулся в попытке освободиться, и Чонгук отвлёкся от своих мыслей. Что бы там ни было, ему было больно видеть Тэхёна в таком состоянии. Он чувствовал, что должен куда-то уйти, хотя бы выйти в коридор из номера, оставить Тэхёна одного — и всё равно он не мог оставить Тэхёна. Ни в одном из смыслов этого слова. — Зачем ты появился? — снова заговорил Тэхён едва ли не со злостью. — У меня жена, дети, карьера, кредит за дом и аэрофобия, а тут, блядь, нарисовался ты! Откуда ты мне и за что?! Нет, это не было похоже на суеверия, на паническую атаку, на ненависть к объекту и вообще ни на что подобное. Это было нечто личное Тэхёна, и направлено оно было именно на Чонгука. Лично. Личное Тэхёна к Чонгуку могло быть только одно. Но этого не могло быть. И вдруг Чонгук понял, что именно Тэхён пытается сейчас сделать. Тэхён пытается сохранить ту свою жизнь, которая у него была до их встречи. Всё, что он перечислил: жена, дети, карьера — всё было хорошо, всё было налажено, всё было заслужено. И внезапно какой-то Чонгук. Явился персонально. Лично. Вторгся. Ненужный, неудобный, там, где и когда его не надо вообще, от слова "абсолютно". Чонгук головой понимал, что ему нужен Тэхён, даже если потом всё полетит под откос, потому что у Чонгука не было ничего, за что стоило бы всерьёз держаться. Но сам Чонгук не нужен был в жизни Тэхёна совершенно. Потому что Тэхёну было что терять. И не было у Тэхёна сейчас к нему никаких чувств, кроме ярости, отчаяния и страха, потому что Чонгук любил смотреть в окно и ничего не видел в самом себе, а Тэхён смотрел на людей и прекрасно понимал и их, и себя. Поэтому когда на его горизонте возникло что-то... что-то, что эмоционально выделяло Чонгука из толпы посторонних, знакомых и друзей, Тэхён себя остановил. И наверное он остановил себя очень болезненно, потому что Чонгук, уж каким дураком бы он ни был, понимал: пусть как случайный попутчик, пусть как друг, но он нравился Тэхёну. Совершенно точно нравился. И очень сильно. Только... Чонгук вляпался в любовь, которой быть не должно, потому что ни о чём не подозревал, не видел, где она начинается, и не знал как её обойти. А Тэхён подозревал, видел и знал. И не хотел об это замараться. Потому что ему было что терять. Потому что ты не имеешь права отнимать у него его жизнь, Чон Чонгук. Это твоя бессмысленна и пуста. А его жизнь имеет значение. Слишком много вещей в его жизни придают ей смысл. Не отнимай это. — Мне уйти? — спросил Чонгук и почувствовал, как его собственное горло начинает сжимать спазм. Тэхён дышал неровно и не шевелился. И молчал. — Тэхён, — сказал Чонгук едва слышно. — Я живу в этом городе. Я могу просто взять свой чемодан, вызвать такси и исчезнуть из вашей жизни навсегда уже через десять минут. И вы никогда больше меня не увидите. Я верну вам рекламный буклет вашей фирмы и вашу визитку. И как-нибудь сумею написать письмо с извинениями авиакомпании и отелю. А вашей жене вы, пожалуйста, сами передайте мои извинения за беспокойство. Тэхён молчал. Тогда Чонгук наклонился к самому его уху и прошептал: — И ещё вам не нужно больше беспокоиться о своих страхах перед полётами. Я заберу их с собой все до одного. Разве мы не для этого встретились? Вы отдали их мне, когда о них рассказали. Они мне останутся на память о вас. Они, воротник с кроликом и фотография. И, может быть, у вас тоже останется эта фотография... — Я удалил её нахуй! — выдохнул Тэхён и снова дёрнулся в сторону, подальше от Чонгука. — Из альбома, из памяти, из облака и из отправленных писем! И из корзины тоже нахуй её удалил!!! Чонгук вздрогнул. Руки его сами собой разжались. — Ну и ладно, — прошептал он сдавленно и начал медленно выпрямляться, отворачиваясь от Тэхёна. Левая ладонь его скользнула по плечу Тэхёна и по его спине, словно Чонгук пытался погладить Тэхёна на прощание. — Всё равно эта фотография была неудачная. Там не было ни аэропорта, ни самолёта, ни ваших плюшевых трофеев. Только наши лица и небо. Глупая фотография. Зачем вам фотография, на которой рядом с вами какой-то чужой человек?.. В следующую секунду Чонгуку показалось, что Тэхён решил сломать ему рёбра. А ещё через секунду он понял, что больше нет смысла держать Тэхёна в объятиях. Тэхён держал его сам. Тэхён развернул его к себе снова, обхватил поперёк талии, что было сил, ткнулся лбом ему в шею возле плеча и теперь тихо-тихо плакал... Сколько они так просидели, Чонгук не смог бы сказать. Вечность. Потом Тэхён поднял голову, но только для того, чтобы упереться подбородком Чонгуку в плечо. Он делал это с такой силой, что утром там наверняка останется синяк. А руки Тэхёна сжимали Чонгука настолько крепко, что риск получить трещину ребра был совершенно не шуточный. В какой-то момент Чонгук поднял руку и начал гладить Тэхёна по голове. У него были густые мягкие волосы, и Чонгук понимал теперь, как бесконечно много бы потерял, если бы ни разу не прикоснулся к этим волосам и не почувствовал их под своими пальцами. А теперь он сойдёт в могилу раньше, чем из памяти сотрётся воспоминание об этом ощущении... Тэхён всё не успокаивался и не отпускал, а Чонгуку было так хорошо и так горько с ним рядом, что он не понимал, как жил раньше все эти годы без Тэхёна. И насколько это нереально, и насколько это приятно, и насколько это секс — когда Тэхён обнимает, сидя рядом. И насколько Чонгук готов отказаться от любого другого секса ради вот такого, лишь бы этот раз не стал в его жизни первым и единственным. И насколько это чудовищный разврат — когда тебя со всей силы обнимает чужой парень, в которого ты влюбился как сумасшедший. И насколько это больше не чужой парень... И насколько всё больнее из-за этого... — Не уходи, — проговорил вдруг Тэхён. Чонгук бы, наверное, вздрогнул, если бы у него была такая физическая возможность. Но Тэхён обнимал его настолько крепко, что Чонгук не шелохнулся. — Не уходи домой, — повторил Тэхён. Голос его прерывался, потому что спазмы всё ещё сжимали горло. — Ты летишь со мной в Токио. Я до самого Токио... тебя не отпущу. Ничего я тебе не отдавал. Все мои страхи со мной. Я слишком боюсь... лететь... один. Если ты уйдёшь, как я сяду в самолёт? Как я полечу... один, без тебя? У меня больше нет... даже твоей фотографии. Чонгук опустил голову и прижался щекой к обнажённому плечу Тэхёна, с которого соскользнул слишком широкий ворот футболки. А потом чуть повернул голову и поцеловал это же место — раз, другой, третий, не понимая, насколько сильно целует и что завтра тут, наверное, будет несколько засосов. И только когда стал целовать в четвёртый раз, в полной мере осознал, что этого могло бы и не быть. Что он мог бы так и жить дальше, ни разу Тэхёна не поцеловав. Он осознал, насколько бессмысленна жизнь, в которой ты никогда не целовал Тэхёна в плечо, пока он просил тебя не уходить. И насколько все конфеты мира труха по сравнению с этим поцелуем в плечо, на который Тэхён просто физически не мог ответить... — У тебя выпить нету? — спросил Тэхён неожиданно. Чонгуку понадобилось несколько секунд, чтобы переключиться. — Нет, — сказал он. — Может, тут мини-бар есть? — Мини-бар тут есть в номерах повыше классом, — ответил Тэхён. Затем разжал руки, отпуская Чонгука, отклонился назад, потом отсел немного, снова облокотился о собственные колени, опустил голову и спрятал лицо в ладонях. И так, не отнимая рук от лица, проговорил: — Вроде какие-то бары были на территории гостиницы. Раньше точно были. — Сходим? — спросил Чонгук. То, что Тэхён отсел от него сейчас, было равносильно тому самому удару кинжала между рёбер. — Два часа ночи, — ответил Тэхён, не поднимая головы и не глядя на Чонгука. — Куда сейчас идти? Одеваться ещё... Закажем сюда. На тумбе возле телевизора стоял гостиничный телефон и лежало несколько глянцевых листовок и флаеров. Чонгук встал, включил лампу возле своей кровати, потом подошёл к телефону, перебрал лежащие в беспорядке разноцветные листки, нашёл рекламу круглосуточного бара, которая своим видом внушала доверие, и позвонил по указанному там номеру. На том конце ответили после пятого гудка. Да, они открыты. Да, они доставляют в номера. Да, можно бутылку, бокалы и лёгкие закуски. Какой алкоголь предпочитаете? — Какой алкоголь мы предпочитаем? — спросил Чонгук, оборачиваясь к Тэхёну. — Крепкий, — глухо сказал Тэхён. — Чтоб надраться и забыть. Чонгук снова поднёс трубку к лицу. Нам бутылку "Джонни Уокера", "Блэк Лэйбл", пожалуйста, с доставкой в номер такой-то, запечатанную, пусть официант откроет при нас. Два бокала. Две бутылки минеральной воды. Готовые закуски, набор номер два и номер три. А как потом вернуть вам бокалы? Просто оставить в номере, горничная разберётся? А как всё это оплатить? Нет, у нас нет гостиничного счёта. Не знаю, как нас заселяли, это авиакомпания договаривалась. Да, мы те самые, с того самого рейса. Да, вот представьте, в каком мы сами шоке. Да, вот не можем заснуть. Я ещё ничего, а друг домой к семье летит, в Москве не останешься. Ну да, завтра опять на такой же самолёт. Согласен, что пиздец. Принесёте заказ через десять минут? Спасибо, спасибо. Я в принципе могу налом. За счёт заведения? Да как-то неудобно. Точно не обеднеете? А руководство что? А, вы директор... Самому через две недели в Тайланд? Тогда спасибо и удачи вам. Спасибо, нам она тоже пригодится... Через десять минут молодой худощавый парнишка доставил заказ в номер, помог открыть бутылку, разлил первую порцию виски по бокалам, оставил их, открытую бутылку, закуски и минералку на тумбе рядом с рекламными бумажками и откланялся, отказавшись даже от небольшой мзды — видимо, директор его прессанул. На Чонгука и Тэхёна пацан смотрел как на людей, вернувшихся с того света, хотя в принципе ничего не произошло: они не то чтобы пережили аварийную посадку — они даже не сели в неисправный самолёт. Но по большей части Чонгук понимал пацана: ведь многие летают, и далеко не все спасаются, а Чонгука и Тэхёна от того, чтобы разбиться, отделяло всего ничего, так что вовремя обнаруженная неисправность и вправду была настоящим чудом. Но когда официант наконец ушёл, Чонгук вздохнул с облегчением. Тэхён, который всё это время так и сидел, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях, наконец поднял голову и выпрямился. Вид у него был помятый и осунувшийся. Чонгук взял оба бокала, подошёл к нему и остановился в нерешительности, думая, куда сесть. Лучше бы на собственную кровать, потому что сесть рядом с Тэхёном было теперь неловко. Хотя очень хотелось. Так хотелось, что сводило мышцы в ногах. И так неловко, что от одной мысли сердце готово было выскочить из груди. "А ведь я его ещё и поцеловал, — пронеслось в голове. — И не раз. Да так, что за дружеский и утешительный ни один из тех поцелуев не сойдёт". Тэхён поднял голову на Чонгука, но в глаза ему не посмотрел, и просто протянул руку за своим бокалом. Чонгук передал ему бокал, чувствуя, как пальцы Тэхёна скользнули по его собственным, и решил сесть на свою кровать. Но тут Тэхён похлопал по смятому покрывалу рядом с собой. Второго приглашения Чонгук не ждал. Свою порцию Тэхён выпил залпом и не чокаясь. Будто на поминках, пронеслось в голове у Чонгука, или заливает горе. Наверное, да, последнее, хотя и первое тоже. А какое у него горе? Горе, что появился я. Содержимое своего бокала Чонгук опрокинул внутрь тоже залпом. Кое-как перевёл дыхание, затем встал, пока алкоголь не успел оказать никакого действия на его координацию движений, принёс со столика оба блюда с закусками (обычная хрень, какую можно ожидать в нарезке: копчёные и полукопчёные колбасы, сыр, маслины, оливки, галеты с солью и что-то ещё, над чем Чонгук не заморачивался) и поставил эти блюда на кровать Тэхёна. После этого Чонгук сел так, чтобы блюда оказались между ним и Тэхёном. Тэхён полуобернулся, увидел, что с закусками и где они теперь, подхватил безразлично пару кусков колбасы, а затем, привстав, переставил на соседнюю кровать сперва одно блюдо, а затем и второе. А сам пересел к Чонгуку поближе. Чонгук сидел ни жив ни мёртв. Тэхён привстал ещё раз, будто устраиваясь, и когда сел, оказался к Чонгуку ещё ближе. А потом уже просто придвинулся вплотную, так что их колени и плечи теперь соприкасались. На Чонгука он не смотрел, ничего не говорил, никаких других действий не предпринимал и только крутил пустой бокал в руках. Так они просидели с минуту, пока наконец Чонгук не решился спросить: — Ещё по одной? Последовала пауза, когда казалось, что Тэхён не собирается отвечать, а потом он всё же произнёс: — Давай. И вообще неси сюда бутылку. Чонгук молча встал и принёс початую бутылку. Сел на кровать ровно на то же самое место, плеснул виски в бокал сперва Тэхёну, потом себе, а затем поставил бутылку на пол чуть подальше, чтобы случайно не задеть ногой. Тэхён поднёс бокал к губам. — Не хотите... не хочешь там чокнуться или что?.. — спросил Чонгук осторожно. — Да нахер, — ответил Тэхён и сделал из бокала хороший глоток. — Ещё скажи на брудершафт пить. В честь перехода на "ты". — Ну, ради этого пить на брудершафт не обязательно... — начал Чонгук. — Ага, — сказал Тэхён, не глядя на него. — Мы же современные люди. Просто поцелуемся, и всего делов. Можно даже взасос, — и залпом допил из своего бокала остатки. Чонгук чудом не опрокинул собственный бокал, когда услышал про поцелуй. Руки буквально онемели и отказались слушаться. Дар речи тоже пропал. Хорошо, что Тэхён, видимо, не ждал никакого ответа. Вместо этого он потянулся к соседней кровати, снял с неё одно из блюд с закусками и поставил себе на колени. Точнее, на своё колено и на колено Чонгука. — Надо всё-таки закусить, — сказал Тэхён будто бы сам себе. — А то будет не облегчение, а только сплошное завтрашнее похмелье уже сегодня. Ты себе налил? Бери сыр — и вперёд. Чонгук поднёс бокал ко рту, стараясь, чтобы стелкло не клацнуло о зубы — руки теперь слегка дрожали, — и выпил свою вторую порцию виски. Затем взял что-то с блюда не глядя и сунул в рот. Что-то кисло-солёно-копчёное. Ему было всё равно. Потому что он думал о том, что сказал Тэхён. Про целоваться взасос. — Ты сколько вообще пьёшь обычно? — спросил Тэхён и впервые после того, как началась вся эта сцена со слезами, руганью, объятиями и попойкой, посмотрел Чонгуку в лицо. Глаза у Тэхёна блестели, а выражение лица было на удивление спокойным. Чонгук не понял, что это такое могло быть, но по ощущениям на лице Тэхёна опять было то странное выражение, которое он видел несколько раз за время их недолгого знакомства, только теперь к этому выражению примешивалось что-то вроде удовлетворения. Будто бы Тэхён что-то для себя решил и больше не намеревался беспокоиться по этому поводу. — Я обычно вообще не пью, — сказал Чонгук неуверенно. Тэхён поморщился. — Тогда с тебя трёх порций хватит, — сказал он. — Да и с меня тоже. Давай наливай. Чонгук, поминутно оглядываясь на него, дотянулся до бутылки, перехватил её поудобнее, а затем налил ещё по одной порции Тэхёну и себе. На этот раз Тэхён выпил свою порцию, глядя на Чонгука в упор. Никогда в жизни Чонгук не чувствовал такого сильного желания провалиться сквозь землю от стыда. Хотя чего именно он мог сейчас стыдиться, он не понимал. Из чувства этого самого стыда он выпил свой виски в один глоток и буквально задохнулся. — Тихо, тихо, дыши, — проговорил Тэхён. — Дыши, Гук. Возьми, заешь маслинкой. Чонгук снова что-то взял с блюда, снова сунул в рот и снова не понял, что это было такое. И ему снова было глубоко насрать. Он был весь в том, что Тэхён вне всякого сомнения намеревался сделать. Тэхён отобрал у него бокал, поставил на пол вместе с собственным и отодвинул оба бокала ногой подальше в сторону второй кровати. Блюдо с их колен тоже перекочевало обратно на вторую кровать. Затем Тэхён сел рядом с Чонгуком поровнее и развернулся к нему всем телом. Теперь Тэхён сидел, спустив с кровати на пол только левую ногу, а правую фактически поджал под себя. — Ну что, развозит тебя потихоньку? — спросил он. — Потому что меня самого уже нефигово. Желудок-то почти пустой. Но не фатально. Самая нужная кондиция — чтобы завтра удалось встать, но при этом казалось, что сегодня ничего не было. Чонгук прислушался ко внутренним ощущениям и ответил: — Да, чувствую, что стало действовать. — Жаль, что они жвачку не кладут к этим закускам, — сказал Тэхён. — У тебя нет жвачки? Мятной какой-нибудь? — Нет, — проговорил Чонгук, и думать боясь, зачем она нужна сейчас. — Ну и хер с ней, — сказал Тэхён и облизнул губы. — Мы же не девушки какие-нибудь. Мужикам и так нормально. Чонгук проглотил ком в горле. — А презервативы у тебя есть? — спросил Тэхён. От этого вопроса Чонгука моментально бросило в жар, да так, что он, кажется, вместо того, чтобы пьянеть от ранее выпитого, начал трезветь с каждой секундой. — Нет, — проговорил он, едва разлепляя губы. — И у меня нет, — сказал Тэхён. — Херня какая. Смотрел же на них. Две аптеки обошёл, смотрел на них, бля, смотрел — и не купил. Типа, чтобы не сглазить. Ты же знаешь, как это всегда. Резинки есть — секса нет, резинок нет... секса нет. Потому что с женой можно без них, а без жены... Без жены кто же знал, что тут будет. Вот это. Хотя я знал. Просто не думал. Чонгуку стало казаться, что они оба бредят. Сам он уж точно. — Что сейчас будет — ничего такого не было, хорошо? Что сейчас произойдёт — никогда не было, нет и не будет, — сказал Тэхён. — Потому что это нельзя. У меня жена, дети. У тебя родители, и девушку ещё надо встретить. Но если я сейчас это не сделаю, лучше бы я на том блядском самолёте расхуячился мелким крошевом над тундрой и тайгой. Я из окна выйду с разбега под тягач, если не сделаю. И я знаю, что ты тоже. Тоже будешь жалеть... настолько. Я вижу. Я всё-о-о-о вижу... Ну что, Чонгук, за знакомство, что ли?.. С этими словами Тэхён притянул Чонгука к себе за плечи, а сам придвинулся ближе, садясь на край кровати и спуская на пол уже обе ноги, чтобы бедром прислониться к бедру Чонгука. Несколько секунд он смотрел на Чонгука, а потом отпустил его плечи, взял вместо этого его лицо в ладони, наклонился совсем близко и поцеловал Чонгука взасос. Чонгук возблагодарил небеса, собственную тупость и лично Джонни Уокера за то, что смог ответить на поцелуй не задумываясь над происходящим. Потому что если бы задумался, ёбнулся бы в обморок. А так — нормально. Присосался к Тэхёну, сунул язык ему в рот, пытаясь вслед за тремя бокалами вискарика выпить и Тэхёна тоже, — и нормально. Скоро он уже обнимал Тэхёна за шею, потом гладил его по спине, потом одной рукой гладил по спине, а второй зарылся ему в волосы — а Тэхён всё так же держал его лицо в своих ладонях, словно какую-то драгоценность, и продолжал его целовать. Страстно. Жадно. Ненасытно. Обречённо. Как в последний раз... Почему нельзя одновременно целовать Тэхёна в губы и покрывать поцелуями всё его тело без остатка? Что это за сраное устройство организма, когда можно целовать своего парня только в одно место, и нельзя одним поцелуем сразу всего? Да бля, какой он ещё твой парень? А чей же ещё? Конечно, мой. Я же его люблю. Мы даже номер в отеле сняли, чтобы тут спокойно сосаться. А потом выспимся и пойдём гулять в Акихабару. Акихабара? Сука, да ты же в Москве. Хватит думать о всякой херне. Целуй давай, пока можно. Им ещё с женой ребёнка рожать. Целуй быстрее, пока его жена не видит... — Гук, — внезапно позвал Тэхён, отрываясь от Чонгука и пытаясь посмотреть ему в глаза. Ладони от его лица он, впрочем, так и не убрал. — Да, — ответил Чонгук, решив согласиться заранее, просто на всякий случай: может быть Тэхён предложит выйти за него замуж. — А за здоровье будем целоваться? — спросил Тэхён. Дыхание у него заметно сбилось. — Давай, — сказал Чонгук. Тэхён снова припал к его губам. Они поцеловались за здоровье, за избавление от линз, за таможенный контроль, за плюшевых животных, за ремонтных рабочих, за гостиничный бизнес, за удачные роды, за удачные экзамены, за империю Короля Бутербродов, за безотходное пищевое производство, за мягкую посадку и за безнадёжную любовь с первого взгляда. За безнадёжную любовь они поцеловались даже два раза, потому что, объяснил Тэхён, надо дважды, если она взаимная. — Ложись со мной, — сказал Тэхён наконец. Слова звучали невнятно. Чонгук, пьяный от поцелуев Кима Тэхёна раза в три сильнее, чем от вискарика Джонни Уокера, ответил так же невнятно: — А если у меня встанет? — Да чего я там не видел? — ответил Тэхён. — А если у меня уже стоит? — спросил Чонгук. — Да у меня тоже, — ответил Тэхён. — И что будем делать? — спросил Чонгук. — Спать, — ответил Тэхён. — Обниму тебя — и будем спать. — А если я так кончу? — спросил Чонгук. — Если с меня, то кончай, — сказал Тэхён. — Ну чего, ложимся? — Давай, — согласился Чонгук. Кровать была узкая для двоих, но им и в голову не пришло просто лечь рядом. Они переплелись руками и ногами, прижавшись друг к другу, и даже не стали брать с кровати Чонгука дополнительную подушку. Чонгук ещё запомнил, как Тэхён накрывает его одеялом и целует его руку, но всё прочее, если оно и было, растворилось без следа.