Перелёт

Они заняли два крайних кресла в самом дальнем ряду, спиной ко всем. Хотя Чонгуку уже было безразлично, увидит ли их кто-нибудь сейчас или нет. Он обнял Тэхёна за плечи левой рукой, а Тэхён прислонился к нему, насколько позволяли кресла, и положил ему голову на плечо. — На кой чёрт тут эти подлокотники? — спросил Тэхён с досадой. — Чтобы не ложились спать на сидениях, — ответил Чонгук. Тэхён устроился поуютнее и сложил руки на груди. — Слушай, ну правда, что ты скажешь жене насчёт этих следов на теле? — спросил Чонгук. — Скажу: "Миюки, учись, что такое страсть. Ты мне за шесть лет не оставила и половины от тех засосов, которые мне парень оставил меньше чем за час". Чонгук усмехнулся. — Тэ, я серьёзно, — сказал он. — Скажу: "Миюки, отстань, я тебе уже четвёртого ребёнка сделал, могу же я хоть раз расслабиться по-своему, наконец". — Тэхён! — Объявлю, что у меня на две недели целибат. Скажу: "Миюки, я заключил договор с тем, кто меня спас, что буду воздерживаться не менее двух недель, так что забудь даже смотреть в мою сторону". — Хорошо придумал, — сказал Чонгук. — Копию договора с высшими силами жена предъявить не потребует. — Меня не высшие силы спасли, — ответил Тэхён. — А кто же? — Тот, кто мне оставил эти отметки. Чонгук снова усмехнулся, который раз за день. — Это ещё более сумасшедшая идея, чем та с одеждой, — сказал он. — Как я мог тебя спасти? Тэхён не ответил. — Уж скорее не спас, а погубил, — сказал Чонгук. — Чуть не погубил. — Это как же? — спросил Тэхён. — Ну как... Ты семейный человек, а тут я... Тэхён пошевелился в кресле, но позу не изменил. Голова его по-прежнему лежала на плече у Чонгука. — Как ты мог меня погубить, если ты ничего не делал? — спросил Тэхён. — Это я тебя чуть не погубил. Сейчас ты ещё сможешь вернуться к нормальной жизни. Забудешь про меня, и всё. Будешь просто иметь в виду, что есть где-то такой вот я. — Я не буду просто иметь это в виду, — ответил Чонгук. — Я буду из этого исходить. Но ты, наверное, прав. Мне надо будет вернуться к нормальной жизни. Хотя какая это жизнь?.. Они замолчали. — Вдруг ты раз — и встретишь девушку своей мечты, — сказал Тэхён после паузы. — Типа как, на обратном пути в Москву? — спросил Чонгук. — Да хотя бы, — ответил Тэхён. — Круто, — сказал Чонгук. — И главное, я буду готов. У меня уже будет опыт, что делать, если самолёт снова переклинит. Я теперь всё знаю и про VIP-залы, и про взятки, и про гостиницы на одну ночь. К тому же я совершенно свободен. Да и физически мне скрывать нечего, меня-то засосами никто не изукрасил. — Ну... — произнёс Тэхён и замолчал. — Что "ну"? — спросил Чонгук. — Я ничего на себе не увидел, когда умывался утром. — Да там и не увидишь, если не знать, где искать... — сказал Тэхён. Чонгук даже убрал руку с плеча Тэхёна и отстранился немного, чтобы посмотреть на него. — Это что я сейчас слышал? — спросил Чонгук. — Чего я не знаю, говори. — Да может ты знаешь, — ответил Тэхён, отворачиваясь и садясь прямо. — Я вот теперь тоже знаю — ты любишь спать на животе. — Допустим, — сказал Чонгук. — Ну вот, я поправлял тебе одеяло, а футболка немножко задралась... — Слушай, — сказал Чонгук. — Ну я не такой же дурак, как тебе показалось. Ты что думаешь, я не осмотрел себя сегодня со всех сторон, пока умывался и переодевался? Сейчас Чонгук упомянул то, что действительно произошло. Он искал на себе следы минувшей ночи — и не нашёл. К тому моменту он уже понял, что Тэхён в самом деле его не трогал, но на всякий случай решил посмотреть на себя — размер зеркала позволял. Нигде ничего не было. — Просто ещё не проявились, — сказал Тэхён, не глядя на него. — Это я рано утром проснулся... Чонгук снова прислонился спиной к спинке кресла и уставился в пространство невидящим взглядом. Если Тэхён поправлял ему одеяло утром... Футболку эту блядскую поправлял... Или задирал... И поцеловал, да так, что должны были остаться засосы... Он же, получается, делал это на трезвую голову. Делал не то, что велел Джонни Мать Его Уокер, а что хотел сам. Осознанно. Проснулся после нескольких жалких часов сна, явно не в лучшем физическом состоянии, и — что?.. Ты не будешь в подобной ситуации целовать того, кто тебе безразличен, подумал Чонгук. Никто не будет. Я сам поцеловал бы его, если бы проснулся первым, потому что это был мой шанс ещё раз поцеловать перед расставанием. Но... я же его люблю? Я бы поцеловал, потому что расстаюсь с тем, кого люблю... — Зачем ты это сделал? — спросил Чонгук, повернув к нему голову. — Почему? Внутри всё сжалось в ожидании ответа. Тэхён скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. Но не посмотрел на Чонгука. И не ответил. Чонгук ждал долго и сверлил Тэхёна взглядом. Тэхён молчал. Наконец Чонгук произнёс, отворачиваясь, и в голосе его сквозила грусть: — Когда ты сказал мне, что мы до самой Нариты будем с тобой вместе, что на целые сутки я буду не один, я решил, что это мой шанс за один день прожить целую жизнь в отношениях. Но я не думал, что это будет настолько... правдоподобно. Мы с тобой мило пошутили, решили несколько бытовых вопросов, пережили несколько эмоциональных всплесков... А сейчас мы ссоримся и не разговариваем. Если оно так пойдёт дальше, к моменту посадки в Нарите мы будем совершенно чужими и неинтересными друг другу людьми. Если таков был твой план, тогда я признаю, что ты самый потрясающий человек в мире, потому что подарить мне весь спектр отношений в один день с тем расчётом, что я сойду с трапа самолёта в Нарите совершенно свободным от любых чувств... — Прости, Чонгук, — произнёс Тэхён, опуская глаза. — Ты знаешь, почему я тебя поцеловал. Но я не могу произнести этого вслух. Если я тебе скажу, я дам тебе надежду на отношения. Я не могу так поступить, ты же понимаешь. — Наверное, тогда мне лучше освободить тебя от твоей клятвы, — сказал Чонгук, глядя в пол. — Той, где ты поклялся, что до Нариты я буду не один. Тэхён посмотрел на него так, будто пресловутый кинжал воткнули между рёбер уже ему. — Ты не один, — проговорил он. Теперь Тэхён сел в кресле полубоком, прислонился правым плечом к спинке, а голову положил на подголовник как на подушку. Руки его легли на металлический подлокотник, разделявший их кресла, колени коснулись бедра Чонгука. Глядя на Чонгука, Тэхён сказал: — Когда я тебя увидел, ты был никто. Ты был просто какой-то парень, одетый в чёрное и катящий за собой чёрный чемодан. Я ничего не подумал о тебе. Я просто отметил, что вот идёт человек, который не хочет выделяться. Ты прошёл мимо своей дорогой, а я пошёл туда, куда направлялся. Но через минуту я увидел тебя снова — на эскалаторе впереди. И тогда я подумал, что ты выделяешься. Они все, эти, были никем в своих попытках выглядеть, изобразить, заявить. А ты ничего не заявлял, ты просто был, один, весь в чёрном, и я подумал: если бы меня попросили найти в толпе человека, который не был толпой, я выбрал бы тебя. Потом толпа поглотила тебя, и я тебя потерял. Но нашёл снова — уже на входе в вестибюль Павелецкого. Ты направился в зал для пассажиров Аэроэкспресса, и я удивился тому, что испытал в этот момент. Я подумал: какая мне разница, поедешь ты в Домодедово или нет? Это же было глупо — радоваться, если поедешь. Но ты купил билет, и я обрадовался. Я видел, как ты бродил по залу, и я сам бродил по залу, и я не знал, что я делаю, потому что у меня были вроде бы какие-то планы, я вроде бы хотел зайти в аптеку за какими-нибудь гигиеническими салфетками, я вроде бы хотел посмотреть переходник для смартфона, потому что мой барахлит, но вместо этого я смотрел на тебя. Я даже подумал, вдруг ты иностранец, тогда можно было бы подойти к тебе и предложить помощь, потому что я говорю на трёх языках, а ты явно не знаешь, куда ткнуться. Но тут к тебе подошла женщина, и ты стал ей объяснять про Аэроэкспресс. Тогда я понял, что моя помощь — это последнее, в чём ты нуждаешься, и целую минуту мне было грустно, пока я не придумал, что сам нуждаюсь в твоей помощи, потому что я не помню аэропорт совершенно, и как туда ехать на Аэроэкспрессе, и что там делать, когда приедешь. Я заскочил в аптеку буквально на минуту, а когда вылетел обратно, тебя уже не было. Я три раза обошёл весь зал, отчаялся, вышел на платформу, но и там тебя не увидел. Когда я садился в Аэроэкспресс, мне было так досадно... Я продолжал искать тебя взглядом, но не находил. Я ехал в аэропорт, чтобы лететь домой к семье, смотрел в окно, а мысли всё время возвращались к тебе. Ты врезался мне в память, хотя на это не было ни единой причины. Так я тогда думал. Я вышел из вагона в Домодедово и не увидел тебя на платформе, сколько ни смотрел. Тогда я решил, что ты собирался поехать — если вообще собирался, — другим рейсом Аэроэкспресса, и мы точно больше не увидимся. Да и какая мне разница, если даже увидимся. Ты просто случайно попался мне на глаза. Ты никто. Я добрался до аэровокзала с потоком пассажиров, в котором не было тебя, прошёл металлодетекторы и решил, что мне надо прямо в VIP-зал, потому что среди простых смертных мне делать сейчас нечего. Схема аэропорта у меня не загружалась. Я пошёл дальше по залу к информационной стойке, и тётки там мне жуть как не понравились. Я решил просто осмотреться вокруг, отошёл буквально метров на двадцать — и увидел тебя. Больше я не думал. Я просто направился прямо к тебе и просто с тобой заговорил. У меня даже был правдоподобный повод. А мне самому он казался действительно тем самым поводом, чтобы к тебе обратиться. Тогда я ещё не знал, что делаю это по другой причине... Чонгук сам не заметил, когда повернулся к Тэхёну всем телом. Сейчас он уже сидел боком в своём кресле, почти зеркально повторяя позу Тэхёна: левое плечо упирается в спинку кресла, голова как на подушке лежит на подголовнике, а ноги вытянуты вперёд так, что буквально переплетаются с ногами Тэхёна. И только руки не лежат на подлокотнике, а скрещены на груди. Чонгук смотрел на Тэхёна, а тот смотрел на Чонгука и продолжал рассказывать. — В первый момент я подумал, что ты хочешь врезать мне в челюсть, — сказал Тэхён. — Я целую секунду жалел, что вообще к тебе обратился. Потом ещё секунд пять я просто ждал удара. А потом ты заговорил, я ответил, слово за слово, и через несколько минут я понял, что всё у нас отлично. Что мы разговариваем, как нормальные адекватные люди, хотя я ни разу не адекватный, а ты... Ты был неожиданный. Я представлял тебя каким угодно, но не таким, каким ты оказался на самом деле. Но я не знал, что я творю. Вроде я был совершенно в себе. В смысле, я понимал, кто я и где я, но во мне нарастало это желание вывалить тебе всё, что у меня на уме и на душе. А там обычно бывает довольно много разного. Если бы ты только знал, как мне хотелось немедленно начать рассказывать тебе, как я счастлив, что мы увиделись... Ещё минут десять, и я бы начал. Но тут внезапно выяснилось, что мы летим одним рейсом, и не просто, а в соседних креслах. В этот момент... Я не знаю, с чем можно сравнить, чтобы ты понял... Например, ты приходишь домой и открываешь дверь своим ключом; ты на все сто уверен, что ключ подходит, и он подходит. Или смотришь утром в зеркало и ожидаешь увидеть там собственное лицо, а не чьё-то чужое, и это правда будет твоё лицо, сколько бы ты ни пил накануне и с кем бы ты ни дрался. Или встречаешь своего лучшего друга с уверенностью, что он узнАет тебя, и он узнаёт... Когда ты показал мне свой билет с номером места, это было действительно дико, и я бурно на это отреагировал, но в глубине души я знал: если бы такое могло случиться, если бы я однажды наконец-то мог очутиться в самолёте рядом с человеком, с которым я захочу там быть, этим человеком не мог стать никто, кроме тебя. — Разве ты ни разу не летал куда-нибудь с Миюки или с родителями? — спросил Чонгук. — Я летал с родителями несколько раз и дважды летал с Миюки, хотя мы с ней обычно ездим на машине или на поезде, а за границу она не выбирается. Но я никогда не сидел ни с кем из них рядом, в соседних креслах. Что бы ни происходило, и родители, и Миюки оказывались чуть ли не на противоположном конце салона. Такие попадались места. Ни разу не было по-другому. А мне всегда было страшно в самолётах. Вообще всегда. Я никогда не попадал ни в какие передряги, ни в воздушные ямы, ни в грозу, не было никаких эксцессов на борту, не было отмен рейсов, не было происшествий — и я всё равно боялся. Иррациональный страх, особенно с учётом того, что я совершенно не боюсь высоты. Я всегда боялся летать, и мне всегда до боли хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому можно доверить свой страх. Мне нужна была поддержка. Когда выяснилось, что мы с тобой полетим вместе... Чонгук, ключ к двери подошёл. Из зеркало смотрело собственное лицо. Я встретил давнего друга, который меня сразу узнал. Вот что это такое — наша встреча. Мы говорили и говорили с тобой потом, несколько часов, до самой таможни, и я всё глубже и глубже проваливался в это ощущение, что ты — та самая часть моей жизни, которая и есть жизнь, а не просто её часть. Оказалось, что ты — всё, чего мне так не хватало, хотя я был уверен, что у меня давно уже есть всё. Ты сказал, что замечал у меня странное выражение лица. Наверное, если я скажу, что в эти минуты я думал, насколько ты всё для меня, я не сильно приуменьшу. Чонгуку казалось, что он забыл, как дышать, причём забыл уже очень давно. Он смотрел на Тэхёна и не мог поверить, что слышит то, что слышит. А Тэхён продолжал говорить, и лицо у него было почти тем же самым — странным. Только с заметной примесью чего-то такого... Ностальгии, может быть... Словно Тэхён описывал то, что существовало в действительности, но раньше, и не существует теперь, и он жалеет об этом, ничего с этим не может сделать, но и грустить в полной мере не может тоже, потому что воспоминания о прошлом дарят слишком много света и тепла. Вот как он меня видит, подумал Чонгук. Как свет и тепло, которые не повторятся. В глазах защипало. — Я тебе всё время рассказывал про свою семью, про свою работу, — продолжал Тэхён, — и у меня всё время было это подсознательное желание похвастаться перед тобой. Не для того, чтобы ты мне завидовал, а для того, чтобы ты мной гордился. Хотя это верх идиотизма. С какой стати ты должен был гордиться мной? Кто я был для тебя, случайный знакомый? Ты же не знал, кем теперь для меня являешься ты. Откуда ты мог знать? Я и сам не до конца... да что там, вообще нормально не осознавал, что происходит. А ещё я всё время тебя пытался спросить насчёт твоей девушки, насчёт твоей личной жизни, твоей учёбы, карьеры, семьи... Тебе, наверное, казалось, что я это из вежливости, или из праздного интереса, или к слову пришлось, да и вообще что я лезу, куда не следует. Я видел, как тебе не хочется рассказывать про себя. Что ты стесняешься. Но я не мог остановиться. Тогда я думал, что если мы будем продолжать на эту тему, я тебя немножко больше разговорю, ты перестанешь стесняться себя, хотя тебе нечего было стесняться. Но я ведь не мог просто сказать тебе, насколько ты безупречен такой, какой есть. Я думал, что говорю с тобой так же, как со всеми прочими людьми, с которыми я раньше встречался на работе и вне её. Я мог подобрать к ним подход и надеялся, что смогу подобрать его и к тебе. А потом, ночью... нет, даже сегодня утром, наверное, я понял, что всё это чушь собачья. Не искал я к тебе никаких подходов. Я пытался узнать про твою личную жизнь, чтобы вдруг оказалось, что у тебя тоже есть жена, дети, или хотя бы постоянная девушка, с которой у вас всё серьёзно, и мы бы тогда были с тобой на равных. Я был женатый семейный человек, ты тоже, и мне было бы спокойно, что у тебя всё хорошо... Чонгук проглотил комок в горле. — Когда ты сказал, что у тебя никого нет... — Тэхён замолчал на несколько секунд. — Я как идиот постоянно поднимал эту тему, постоянно говорил тебе, что ты встретишь девушку, что ты должен меня с ней познакомить, что у тебя всё наладится... Знаешь, что это было? Что это на самом деле? Вся эта херня с твоей второй половинкой? Там, на том же уровне, на котором я понял, насколько ты для меня не случайный человек, насколько ты внутри моей жизни, — там же я понял другое. У тебя никого не было. Ты был свободен, Чонгук. Ты знаешь, какой это был ужас — понять, что ты, наверное, самый мой человек, какого только можно себе вообразить, и что ты свободен, а сам я не свободен ни разу? Знаешь, как это было страшно — понять, что если бы я был один, если бы не моя семья, я мог бы забрать тебя себе всего без остатка прямо тут же, в этом самом аэропорту? Что через несколько часов после того, как я понял, насколько ты мой, ты действительно стал бы моим? Ты знаешь, насколько это кошмарно — когда твоя собственная жизнь находится рядом с тобой, ближе, чем в метре от тебя, а единственным препятствием для того, чтобы вобрать в себя эту жизнь, являешься ты сам? Ты знаешь, как страшно осознавать, что твоим главным и единственным желанием вдруг стало не вернуться к любимой жене и родным детям, а остаться рядом со случайным попутчиком? Взгляд Чонгука метнулся в сторону, но он вновь заставил себя смотреть Тэхёну в глаза. Сейчас Тэхён уже не выглядел человеком, который вспоминал что-то прекрасное, далёкое и безвозвратное. Сейчас он выглядел как человек, который в безвозвратном жил... — Это было так прекрасно — бытовые мелочи рядом с тобой, — снова заговорил Тэхён. — Что можно просто сидеть с тобой за столиком в кафе. Что можно довериться тебе, и ты отведёшь меня к ближайшему источнику проточной воды. Что можно гулять с тобой по аэропорту и говорить обо всяких глупостях. В какой-то момент я понял, что ты — тот, кто узнает о моей фобии. Потому что я хочу, чтобы ты узнал. И потому что я хочу, чтобы узнал именно ты. Я рассказал, и мне стало легче. А потом опять тяжелее, потому что я понял, как ответственно ты к этому подошёл. К моей слабости. Будто ты и в самом деле мог мне помочь и избавить меня от неё. А потом мы с тобой пошли на регистрацию, и на таможню, и на паспортный контроль, и ты становился всё более и более нервным. Я не мог сообразить, что происходит, пока ты не вызверился на меня после пограничников. Тогда я понял: я так заболтался, что куда-то влез, куда не следует. Я видел, что с тобой что-то творится, но не мог до конца понять, что. Потом ты сказал, что это мои разговоры про семью, и у тебя возникли личные ассоциации. Я снова испугался. Я испугался уже не того, как ты ворвался в мою жизнь. Я испугался, что ты вдруг можешь из неё исчезнуть, и никто в этом не будет виноват, кроме меня. Когда мы с тобой сели там в кресла после паспортного контроля... Если бы ты знал, Чонгук, если бы ты знал, как я хотел тебя просто обнять... Чонгук закрыл глаза. Смотреть на Тэхёна больше не было сил. — Я обмолвился в разговоре, что мы могли бы стать друзьями, — продолжал Тэхён. — Я сказал это вроде бы в шутку, как и всё, что я тебе говорил. Так это прозвучало и так это выглядело, всё наше общение — как лёгкая шуточная беседа ни о чём двух людей, которые ничем друг другу не обязаны. Но когда ты собрался с силами и согласился пройтись со мной, просто прогуляться по всем этим Дьюти-Фри магазинам, и вдруг — тоже в шутку — сказал, что мы могли бы действительно подружиться, я понял, что это мой единственный шанс. Наверное, это была самая глупая сцена объяснения, какую только можно себе вообразить, потому что объясняться в дружбе... Как хорошо, что это был ты, Чонгук. Окажись на твоём месте другой человек, я бы просто постеснялся так сделать... — Это было лучшее признание в дружбе за всю мою жизнь, — проговорил Чонгук едва слышно, не открывая глаз. — Спасибо, — ответил Тэхён. — Я был просто счастлив, что ты не поднял меня на смех. А ещё я был счастлив, что ты немного оправился после своего срыва, и хотя бы внешне у нас с тобой всё хорошо. Мы пошли с тобой гулять по этим дурацким магазинам, и я всё думал и думал, может быть купить тебе что-нибудь на память — такое, чтобы ты точно это мог использовать и чтобы оно у тебя ассоциировалось со мной. И чтобы оно осталось у тебя подольше. Не на один сезон, не на один приём пищи и не на одну попойку. Но мне ничего не нравилось, ни к чему не лежала душа, и я уже просто отчаялся, пока ты не предложил купить просто какую-то фигню, которую потом можно отдать детям. Ты думал, что я ищу подарки для них и для Миюки. Я искал для тебя. Я не мог подарить тебе что-то действительно ценное вроде ювелирки, потому что я бы реально тебя напугал. Ты можешь сейчас спорить со мной, но это бы выглядело как покупка дорогой проститутки. А если подумать, скорее проститутки дешёвой. За деньги и драгоценности покупают только человеческую дешёвку. Чонгук не стал спорить. Он знал, что Тэхён прав. — Ты предложил купить что-то в лавке для путешественников, вроде подушки под голову, и я подумал, что это не самая плохая идея. И даже хорошая. Правда, там всё было дурацкое, как и везде в аэропорту. Потом я рассмотрел эти подушки. Они тоже были дурацкие во всём: и по виду, и по качеству, и по функционалу. Но у меня возникла идея: я куплю две, тебе и себе, и у нас будут парные вещи. Совершенно идиотские, придурочные парные вещи, которые никуда нельзя использовать... Но ты ведь не выбросишь?.. — Меня с этим кроликом похоронят, — произнёс Чонгук. Он услышал порывистый вздох, а потом, после небольшой паузы, Тэхён заговорил дальше: — Я хотел твою фотографию. Я сколько угодно мог бы сфотографировать тебя тайком, но я хотел нормальную. Такую, про которую ты будешь знать. Такую, на которую ты согласишься. Я хотел фотографию, на которой ты будешь смотреть прямо в объектив, чтобы потом я мог иногда открывать её и смотреть не просто на тебя — смотреть тебе в глаза. Вот как сейчас... Сейчас ты ведь откроешь глаза, правда, Чонгук? Посмотри на меня, я прошу... Усилием воли Чонгук заставил себя открыть глаза и взглянуть на Тэхёна. Тэхён сидел всё в той же позе, не сдвинувшись ни на сантиметр. Он был бледен, и лишь на щеках его играл нездоровый румянец. — Вот так хорошо, — сказал Тэхён. — Так гораздо лучше. Ты сейчас выглядишь совсем не так, как на той фотографии. Сейчас ты выглядишь уставшим. А там ты был удивлённый. Очень забавный получился кадр. И я думал, что ты не заметишь, что на нём нет ничего, кроме наших лиц. А ты заметил... — Не сразу, — прошептал Чонгук. — Уже потом. Тэхён кивнул. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Тэхён снова заговорил. — Я не знаю, что было бы, если бы ты летел другим рейсом, — сказал он. — Я правда не знаю, Чонгук. Я говорил тебе, что верю в судьбу, в то, что мы должны были встретиться, что только потому что мы встретились, эта поломка имела место, и обнаружена она была до того, как стало слишком поздно, тоже только потому, что мы были там вдвоём. Но положа руку на сердце — я не знаю, что бы было. Единственное, что я знаю точно — что я никого не желал видеть в тот момент рядом с собой, кроме тебя. Когда вылет задержали и я стал смотреть, как они там копаются в двигателе, — я хотел только тебя. Ты как будто забирал себе весь негатив. Сильнее, чем после таможни, я хотел тебя обнять только там, в зале ожидания. Но если в первый раз я мечтал тебя утешить, то во второй раз я мечтал, чтобы ты меня спас. Никто бы не спас меня, кроме тебя. Только ты на это был способен. — Я не знал, как тебе помочь, — проговорил Чонгук. — Я и думать боялся, чтобы тебя обнять, а словами там помочь было невозможно. Я подумал, что может быть просто прикоснуться к тебе... — Так ты сделал это специально? — спросил Тэхён, и лицо его будто оплавилось на секунду. — Ты специально сел так, чтобы я мог прислониться к твоему плечу? Чонгук кивнул. Тэхён на миг отвёл глаза в сторону, и глубоко вздохнул, словно собирался с силами, а потом снова посмотрел на Чонгука. — Спасибо, — сказал Тэхён. Чонгук протянул руку и накрыл своей ладонью руку Тэхёна, лежащую на подлокотнике кресла. Тэхён немедленно сжал его пальцы, и почти минуту они сидели молча, просто глядя друг на друга. Наконец Тэхён опять заговорил: — Когда мы пошли в VIP-зал, я уже буквально молился про себя, чтобы проклятый вылет не состоялся. К счастью, в VIP-зале можно было сделать вид, что мне море по колено. А потом, когда пришлось контролировать ситуацию с перерегистрацией на другой рейс и распределеним по гостиницам, я и вовсе пришёл в себя. А звонок Миюки и в твой отель вообще меня отрезвили. Так мне казалось, во всяком случае. Пока я не сообразил, что мне, в общем-то, наплевать сейчас и на поломку, и на отмену рейса, и на срыв планов, и единственное, что меня заботит — это не расставаться с тобой ни на минуту. Я пошёл уже на крайние меры, чтобы сесть с тобой рядом в самолёте и чтобы ночевать с тобой вместе в гостинице. И только когда мы уже ехали в такси, меня стало понемногу накрывать. А когда нас заселили и пора было уже ложиться — вот тогда меня накрыло по полной. Тогда я себе стал задавать этот вопрос: что же я творю. Тогда я понял, насколько сильно я хочу быть с тобой, и насколько это невозможно, и насколько невозможно от тебя отказаться. Я возненавидел себя за всю эту ситуацию, но ещё сильнее я возненавидел тебя. Я достал смартфон, чтобы посмотреть на фото жены и детей, а вместо этого мне попалась наша с тобой фотография, и я просто слетел с катушек. На кой чёрт ты мне сдался, Чонгук? У меня своя прекрасная жизнь. Ты не нужен мне в ней. Я вот прямо сейчас разберусь с тобой и начну с этой проклятой фотографии. Я действительно удалил её отовсюду, откуда только мог. А потом понял, что у меня теперь не останется от тебя даже фотографии. Я почувствовал себя так отвратительно, будто похоронил тебя, и из-за этого возненавидел тебя ещё сильнее — за то, какие чувства ты у меня вызываешь. И тут ты внезапно вскочил с постели, потому что ты, оказывается, слышал мой горячечный бред. Ты принялся меня утешать, а я возненавидел тебя сильнее прежнего, потому что мне до безумия хотелось, чтобы ты меня утешил. Чтобы ты сказал, что это всё можно исправить. Что есть решение, когда можно продолжать жить своей обычной жизнью, не переставая при этом жить тобой. Но ты не предложил мне такого решения, потому что ему неоткуда было взяться. Его не существовало и не существует. Зато ты предложил исчезнуть из моей жизни навсегда, и не просто через сутки в Токио, а прямо там, в гостинице. Я вдруг сообразил, что мы действительно в городе, где ты живёшь, и в стране, где ты живёшь, и выйти в дверь с чемоданом будет для тебя не пафосным жестом, а вполне реальным поступком. И что в какой-то степени это действительно единственное решение для нас. Я даже в какой-то мере хотел, чтобы ты ушёл немедленно. Ты ещё цеплялся за что-то, за то, что у нас будет общая память в виде этой фотографии. Я сказал, что фотографии у меня больше нет, и ты так... Было ощущение, будто в этот момент я смертельно тебя ранил. Будто у тебя внезапно кончились силы. А потом ты сказал, что я поступил верно: зачем нужна фотография, на которой рядом со мной совершенно чужой мне человек? И во мне что-то сломалось. Ты был никто для меня в первую секунду, когда я тебя увидел. Но ты стал для меня всем, что только может быть. И я бы лучше умер там и тогда, чем позволил тебе уйти с мыслью, что я считаю тебя чужим человеком. Я бы лучше умер, чем позволил тебе уйти... Внезапно раздался тихий мелодичный звон. Тэхён расплёл пальцы, державшие руку Чонгука, и достал из кармана смартфон. Он долго смотрел на экран, а потом медленно опустил руку со смартфоном себе на колени. — JAL сообщает, что открыта регистрация на рейс, — сказал он. Расставание стало ещё ближе.