Перелёт

В течение сентября и октября у них постепенно сложился порядок общения. Тэхён писал первым — утром в пятницу. Ответ приходил от Чонгука в субботу, и Тэхён не выпускал телефон из рук до тех пор, пока не падало уведомление о том, что новое письмо получено. Тогда Тэхён обнимал сперва жену, потом поочерёдно детишек, а после этого шёл в ту комнату на втором этаже, которая теперь стала его личным кабинетом и куда больше никому не было входа, закрывал за собой дверь и оставался с телефоном наедине. Вернее, с письмом Чонгука. Вернее, с Чонгуком. Доходило это всё порой до идиотизма, потому что письмо Чонгука могло застать Тэхёна где угодно. А однажды докатилось уже не до идиотизма, а до полного сумасшествия. Письмо от Чонгука неожиданно пришло аж в пятницу вечером. Тэхён небрежно поцеловал Миюки в ухо, похлопал старшего сына по плечу, потрепал дочь по щеке, пощекотал второго сына за бочок, аккуратно потыкал пальцем в округлившийся живот Миюки, поднялся на ноги и пошёл к себе. Извинился несколько раз перед теми, кто сидел в креслах, мимо которых ему пришлось пробираться, поклонился служащему возле дверей зала, вышел из здания спорткомплекса, куда они всей семьёй приехали два часа назад, чтобы посмотреть соревнования по дзюдо (об этом очень просил старший сын), спустился на парковку, сел в машину, сорок минут тащился до Йокогамы, потому что в пятницу на всех развязках и выездах из Токио были пробки, добрался до дома, припарковался, зашёл внутрь, бросил ключи в фарфоровое блюдо на стойке возле двери, стащил с ног ботинки, кое-как стянул куртку, уронив её на ближайший стул, — и отправился в свою комнату. Миюки с детьми вернулась домой поздно вечером. Тэхён застал их всех в гостиной, через которую пришлось пройти, когда он спустился вниз на кухню за бутылкой воды. — Доехали на электричке, — сказала Миюки, хотя он ничего у неё не спрашивал. — А в Йокогаме на такси. Подниматься с детьми на холм было бы тяжело. — Хорошо, — сказал Тэхён. И пошёл на кухню, как и собирался. Когда Миюки зашла туда спустя какое-то время, Тэхён уже закрывал холодильник. Обернувшись, он заметил её стоящей в углу возле буфета. — Мне кажется, тебе не надо было лететь тогда в Москву, — произнесла Миюки почти шёпотом. — А из Москвы в Токио? — спросил Тэхён. От этих слов Миюки вся как-то сжалась и посмотрела на Тэхёна затравленно. Это был тот самый момент, когда обоим впервые стало кристалльно ясно, что всё. Что всё сломалось. Что у Тэхёна теперь есть семейная жизнь и есть личная. Семейная — это ответственность, обязательства, рутина, быт, долги, работа, дети и супружеские обязанности. А личная — это собственно жизнь и есть. Личную жизнь Тэхёна они больше никогда не обсуждали. ------ Миюки родила в середине ноября. Роды были тяжёлые и проходили с осложнениями. Старшие дети оставались дома с няней, которая была приглашена специально на это время, а сам Тэхён сидел в больнице в комнате для ожидающих, где кроме него находились в тот момент ещё два папаши. Один, молодой и взъерошенный, нервничал и бегал из угла в угол, второй, которому было уже хорошо за сорок, флегматично читал газету. Тэхён понял, что с Миюки что-то не так, когда прошло уже несколько часов, а за ним никто не пришёл. Уже радостно умчался младший страдалец, степенно отбыл старший, а Тэхён всё так же сидел в кресле, уперев локти в колени, и ждал. Ждал. Продолжал ждать. Когда вместо дежурной сестры в комнату для ожидающих пришёл хирург, внутри у Тэхёна похолодело. Он поднялся на ноги, но хирург жестом остановил его, предлагая сесть обратно, а затем сел сам, придвинув поближе стул. Нет, всё не так страшно на самом деле. Ребёнок здоров, мамочка в порядке и в настоящий момент отдыхает. Однако ситуация такова, что рожать снова, если они захотят, станет очень большим риском. Как практикующий врач и как хирург со стажем он не советует. Как отец — потому что он тоже отец (при этих словах он как-то криво и совсем невесело улыбнулся), — он не рекомендует категорически, так как пострадает не только сама женщина, но и плод. А как любящий муж (тут он на несколько секунд отвёл глаза, точно вспоминал о чём-то) последующие роды он просто-напросто запрещает навсегда. — Это строго между нами, но если любите жену — просто о подобном забудьте. Сколько вы планировали детей? — Пятерых, — произнёс Тэхён бесцветным голосом. — Но это уже четвёртый. Хирург грустно усмехнулся и вздохнул — как-то совсем уж тяжело. — Не хочу показаться бездушным прагматиком, но... Поднимите сперва четверых. Я сам четвёртый ребёнок в семье, отец от нас ушёл, мы жили так, что я до сих пор не знаю, как мама нас вытянула. Её уже нет, спросить не у кого. У вас теперь тоже четверо и красавица-жена. Мой вам совет — остановитесь на том, что имеете. Это всё так легко потерять... И вдруг Тэхён вспомнил тот момент на таможне в Домодедово, когда Чонгук сказал ему: "Если нас обоих посадят лет на двадцать, я не смогу заменить вам жену, а о пятом ребёнке придётся забыть". Какая злая и пугающая ирония. — А у вас самого сколько? — спросил Тэхён, не особо даже задумываясь, почему спрашивает. — Много. Несколько сотен. Все, кого я принял. Во всяком случае, я так для себя решил. Тэхён взглянул ему в глаза. — Я рано женился, — сказал хирург. — По большой любви. Моя жена умерла при родах, и мой единственный ребёнок вместе с ней. Поэтому я пришёл в профессию. Хотел сделать всё возможное, чтобы больше никто и никогда. ------ Уже через полчаса Тэхён в медицинском халате, в бахилах, в шапочке и с маской на лице стоял возле прозрачного бокса, в котором лежал младенец. Там был целый ряд таких боксов вдоль одной стены и ещё ряд вдоль противоположной, а в конце помещения было огромное окно, и за окном — начинающее понемногу светлеть небо. Возле каких-то боксов работали медсёстры, но к Тэхёну никто не подходил, и он стоял один почти в полной тишине и смотрел на младенца, сморщенного и красного. И думал, по какому тонкому льду ходит, когда пытается увязать свои две жизни в одну. Потому что если копнуть глубже, так глубоко, что будет страшно глядеть в эту чёрную бездну, окажется, что не пытается ничего он увязывать. Он хочет сократить. Он хочет не просто оставить себе всё самое дорогое и ценное. Он хочет убрать лишнее. Лишних людей, который стоят между ним и тем единственным, в кого он упал и разбился вдребезги. Кто ходит по земле в десяти тысячах километров отсюда, ест, пьёт, спит, дышит — и ждёт Тэхёна на дне той чёрной бездны, где испокон века находится только самое сокровенное: страх, желание и правда. Младенец чуть шевельнулся, и Тэхён вдруг сообразил, что в этот раз они не придумали с Миюки имя. Они всегда придумывали заранее, когда ей подходил срок рожать, а теперь этого не произошло. Их отношения за последние три месяца были настолько холодными и отчуждёнными, будто они и вправду расстались. Только они не расстались, они продолжали существовать рядом друг с другом под одной крышей, будучи членами одной большой семьи — но больше словно бы не были семьёй. Больше не строили и не обсуждали планы на будущее, словно будущего никакого для них уже не существовало, во всяком случае совместного, и ничего от дальнейшей семейной жизни они уже не ожидали. Словно это была лишь театральная постановка, где все знают свои роли, все читали и наизусть выучили безупречно написанный несколько лет назад сценарий, однако режиссёр покинул площадку, не занимается этой постановкой больше, и она теперь никому из оставшихся не интересна — ни сторонним зрителям, ни актёрам. Но последние продолжают что-то играть по инерции просто потому, что потратили на подготовку и репетиции столько времени и средств. А ещё потому, что все билеты давно раскуплены, и теперь нельзя ударить в грязь лицом, поскольку каждый тут кому-то что-то должен. Тэхён должен продолжать. Тэхён продолжает. И такая это получается откровенная лажа... Они дошли до момента, когда на сцене появился новый участник действа, маленький и неприглядный, и у него даже нет собственного имени. Будто он никому не нужен. Будто его никто не ждал. А ты хотел так, да, Тэхён? Хотел с тех самых пор, как потерял голову. Что вдруг у тебя нет никаких детей, нет никакой Миюки, и теперь ты наконец-то можешь бросить всё, как змея сбрасывает кожу или как ящерица отбрасывает хвост, и воссоединиться с Чонгуком, чтобы отныне не расставаться с ним никогда, пока Земля вращается вокруг Солнца, а это до черта миллионов лет. Но ты знал, что ни в какой параллельной Вселенной, где ты так удачно один и свободен от обязательств, ты не окажешься, поэтому ты думал о том, что а вот вдруг если бы что-нибудь такое прямо не сходя с насиженного места и не делая ничего... Такое, в результате которого ты останешься один и свободен прямо тут, в этой реальности — чистый, безупречный и не виноватый ни в чём. Ты настолько сошёл с ума, не желая видеть рядом тех, кто был тебе бесконечно дорог, но внезапно стал совершенно безразличен, что сделал первый шаг к тому, чтобы уничтожить их навсегда. Вот больница, вот палата, вот ребёнок, которого сегодня спасали врачи, а рядом ещё палата, где женщина, которую тоже с трудом спасли. Женщину зовут Миюки, и это твоя вторая половина, которую ты отторгаешь, и ты ещё мог бы позвать её и попросить у неё прощения за то, что больше тебе не нужна. А ребёнок — твоя плоть и кровь, и у него тоже нужно попросить прощения. Нужно сказать ему, что он не виноват. Нужно позвать его, окликнуть по имени, чтобы он знал, что он кому-то здесь нужен — именно он, а не кто-то другой. Вот только имени у него нет. Вселенная принимает наши желания, фиксирует каждое из них, без исключения, все до одного. И все их исполняет. Ужас в том, что никто из смертных никогда не знает, что считать исполнением и каким будет результат. А желания подчас бывают очень чёрные внутри. И у исполнителей таких желаний всегда очень грязные руки... — Ну-ну, уважаемый папочка, — раздалось откуда-то сбоку. Это подошла медсестра и заворковала: — Не переживайте. Всё будет хорошо. Теперь младенчик здесь, со своим папой. Папа не оставит. И мама не оставит. И боги не оставят. Вот такой хорошенький счастливый малыш. Тэхён отвернулся и пошёл прочь из палаты, тыльной стороной ладони вытирая глаза. ------ Тэхён не писал Чонгуку почти полтора месяца. Из-за этого у него развилась ещё одна фобия, гораздо хуже той, из-за которой он боялся летать: теперь Тэхён боялся открывать почту. Тэхён опасался, что однажды придёт письмо от Чонгука, обеспокоенного тем, что друг давно не пишет, — и страшился, что письма не будет. Каждый раз, когда приходилось брать в руки телефон или включать компьютер, Тэхён внутренне содрогался от мысли увидеть сегодняшние вхоящие, а среди них — то единственное сообщение, которого он ждал. И каждый раз, проверив почту, погружался в пучину отчаяния, потому что писем от Чонгука больше не было. Тэхён не знал, почему, — и вместе с тем знал. Он с самого начала изо всех сил избегал в переписке с Чонгуком любых упоминаний о Миюки и детях, но Чонгук, видимо, читал между строк, потому что увиливать от разговоров о семье, когда ты погружён в семейные проблемы по самою маковку, ты можешь только намеренно. Тэхён постоянно держал в голове семью, чтобы не ляпнуть что-то про неё случайно, и Чонгук это понял. Равно как понял и то, насколько Тэхён действительно завяз в своей семье. А ещё Чонгук наверняка помнил, когда у Миюки срок. И наверняка связал внезапное молчание Тэхёна с появлением младенца. А поскольку Тэхён молчал, Чонгук мог подумать одно из двух: либо всё настолько хорошо, что Тэхёну сейчас просто не до него, и неизвестно, когда теперь Тэхёну до него будет; либо всё настолько плохо, что написать Тэхён просто не в состоянии или вообще винит себя за несчастье. Или винит судьбу. Или Чонгука. В Токио меж тем пришла зима, дома были постоянные хлопоты с детьми, на работе — постоянные хлопоты с рождественским базаром (очередная творческая авантюра, ни разу ещё тут никем не опробованная, в которую Тэхён ввязался просто для того, чтобы голова была забита этим, а не кое-чем иным), ни минуты свободной, ни секунды отдыха, а потом Рождество (католическое, другое в Японии не признавали) прошло, а потом подступило 30-е декабря, и Миюки сказала, что можно было бы пригласить гостей, и Тэхён впервые за полтора месяца отчётливо понял, как сильно ему нужна опора. Как сильно ему нужен Чонгук. Чонгук, который десять часов держал в воздухе самолёт. Чонгук, который через десять тысяч километров, разделяющие их на этой Земле, держал осколки сердца Тэхёна и не давал ему рассыпаться в пыль. Единственный Чонгук в мире, из-за которого хотя бы что-то имело смысл. Смысл жить. Был поздний вечер. Они с Миюки сидели в гостиной перед телевизором, и Миюки смотрела на Тэхёна выжидательно, а Тэхён смотрел на Миюки устало, а потом Тэхён просто достал из кармана телефон, открыл почту (и даже почти не содрогнулся, когда это делал) и написал Чонгуку: "Привет, мой друг Чонгук. Через час у нас тут будет 30-е декабря. 30-го декабря у меня День рождения. Не мог бы ты меня поздравить?" И нажал на кнопку "Отправить". Потом Тэхён убрал телефон обратно в карман, опять посмотрел на Миюки и сказал: — Как сочтёшь нужным. Кого хочешь, того и приглашай. Или не надо. Я так устал, что мне всё равно. Затем Тэхён встал и направился в свою комнату, в которую не совал нос уже полтора месяца. Вошёл внутрь и закрыл за собой дверь на замок. Ответ от Чонгука пришёл в 00:02, когда Тэхён лежал на кровати и смотрел в потолок. Телефон слабо вякнул, Тэхён пошарил по покрывалу рядом с собой, нащупал его и поднёс к самому лицу. Он думал, что это кто угодно. А потом, увидев адрес отправителя, понял, что окажись это лично премьер-министр, он удивился бы меньше. Но это был не премьер-министр, и не супружеская императорская чета, и не Санта-Клаус. Это был Чонгук. "Привет, тот самый Ким Тэхён, другого какого нету. В Москве ещё 29-е, но я думаю, что в моём родном городе ты уже успел родиться. Поздравляю тебя с Днём рождения". Тэхён сперва подскочил как ужаленный, потом упал обратно на смятое покрывало. Сердце у него бешено забилось, а по всему телу прошиб пот. То, что Чонгук ему ответил, было настолько правильно и нормально, насколько невероятно и фантастично. Тэхён перечитал три короткие фразы бесчисленное количество раз, и всё продолжал их перечитывать, пока не сообразил наконец, что Чонгук, возможно, на связи прямо сейчас, и если ему прямо сейчас ответить, то он, наверное, тоже ответит, и тогда у них будет не растянутая во времени переписка, а почти что связный диалог. Дрожа всем телом и с трудом попадая пальцами по нужным значкам в открывшемся окошке клавиатуры, Тэхён написал: "Я так рад, что ты сегодня со мной рядом". Чонгук не ответил сразу, и в течение следущих нескольких минут Тэхён проклял себя и за лишнюю самонадеянность, и за глупую радость, и за то, что вёл себя как идиот, и за то, что Чонгук теперь точно считает его сумасшедшим, потому что какое у них может быть "рядом". Так это мог назвать только человек, окончательно и бесповоротно поехавший головой. Но и отозвать письмо Тэхён тоже не мог: пришло уведомление, что письмо прочитали. Через двадцать минут Чонгук ответил: "Не знаю, что тебе подарить". Себя, хотел написать Тэхён, но это была откровенно провальная идея, потому что прежде чем просить о таком Чонгука, Тэхён обязан был бы подарить ему себя самого. И не в переписке, а лично. И не на один-единственный день, случайно совпавший с Днём рождения, а насовсем. Поэтому Тэхён написал: "Не мог бы ты прислать мне свою фотографию? Я хотел бы знать, как ты сейчас выглядишь". Отправил это письмо, а затем думал ещё несколько секунд и написал короткое дополнение: "Если ты не против. Спасибо". Чонгук не отвечал ещё с полчаса, и Тэхён почти подумал, что уже не ответит, но вдруг пришло пустое письмо с вложением. Сердце уже не бухало в груди как сумасшедшее, а тихо-тихо трепетало. Содрогалось. Тряслось. Они не виделись с Чонгуком с августа, и всё, что у Тэхёна было, — это две фотографии из аэропорта, и Тэхён почти уже не помнил, как Чонгук выглядит с какого-то другого ракурса, кроме тех двух, что были сохранены у него в телефоне как цифровые копии и отпечатались на сетчатке глаз — до такой степени часто и долго он на них смотрел. Даже во сне Тэхён видел Чонгука лишь как-то вскользь, мельком, нечётко, размыто, и только чувствовал его, ощущал тепло его тела, его объятия, его поцелуи — но самого его больше не мог никак рассмотреть. Предлагать обменяться фотографиями раньше у Тэхёна не хватало духа, потому что Чонгук не просил, а Тэхён боялся растравлять рану, но сейчас был особый день, День рождения, день возобновления контакта, и Чонгук был на связи, и Тэхён подумал, что это шанс. Тэхён сел на кровати ровно, увеличил яркость экрана и внутренне обмирая нажал на прикреплённый к письму файл. Чонгук был всё тот же — и совершенно другой. У него отросли волосы, чётче обозначились черты лица, а выражение этого лица стало каким-то взрослым. Только сейчас Тэхён увидел, что Чонгук взрослый. И только сейчас вспомнил, какой он был мальчишка тогда, даже несмотря на своё массивное тело и твёрдый во многом характер. А ещё на новой фотографии Чонгук слегка улыбался, и Тэхён сообразил вдруг, что не понимает, кому предназначена эта улыбка, ему или тому, кто держал камеру. Кстати, вот оно: кто-то держал камеру. Это была не сэлфи-съёмка. Запретив себе даже минимально думать, Тэхён написал: "Ты на улице и в зимней одежде. Это недавняя фотография? Кто тебя сфотографировал?" Написал. Отправил. Начал ждать. Ждал почти час. Всё проклял, и в первую очередь себя. Когда через час ответа от Чонгука не было, написал снова: "Прости, Гук, это не моё дело. Фотография потрясающая. Ты выглядишь просто невероятно". Отправил. Опять ждал. Опять сходил с ума. И опять написал: "Огромное тебе спасибо. Это самый лучший подарок, какой я когда-либо получал". После этого Тэхён уже не надеялся ни на какой ответ, а поскольку не надеялся, ответ пришёл всего через несколько секунд: "Поздравляю тебя с Днём рождения, Тэ. Я рад, что угодил с подарком. Обнимаю тебя". Тэхён решил, что за эти последние два слова готов простить в этом мире буквально всех. Даже тех тварей, кто придумал, что сегодня Тэхён и Чонгук не могут быть вместе. И ещё решил, что сейчас поедет в какой-нибудь бар в центре, где никто его не знает, и там надерётся как последний алкаш, потому что, блядь... Потому что, сука... Потому что он безумно любит своего парня, любит несмотря ни на что, любит сильнее чем прежде, и ему положить на всех. На каждого. Без исключений. Тут телефон снова подал сигнал. Ещё одно письмо. В этот раз Тэхён не ждал абсолютно никакого подвоха. Единственный раз с того дня в августе, когда они расстались в стенах аэропорта Нарита, Тэхён не сомневался, что всё идёт хорошо. Блестяще. Великолепно. Безупречно. Чонгук написал: "Это сегодняшняя фотография. Выдался свободный день, и мы поехали в парк немного отдохнуть. Фотография не из архива, а специально для тебя. Моя девушка Мария её сделала. Она очень рада, что тебе понравилось". Телефон выскользнул у Тэхёна из онемевшей внезапно руки и упал сперва на край кровати, а оттуда на пол. Тэхён этого даже не заметил. Сколько времени телефон провалялся на полу, не заметил тоже. Долго. Очень долго. Тэхён поднял его только для того, чтобы вызвать такси. Такси, чтобы ехать куда-нибудь в Токио, в какое-нибудь злачное место с бухлом и доступными женщинами. Чтобы они сидели с двух сторон, пьяно хихикали и прижимались к нему, а потом с какой-нибудь из них завалиться в ближайший лав-отель и встретить там рассвет. А то и Новый Год. Бросить жену. Бросить детей. Уехать прочь из этого проклятого дома, чтобы трахаться в дешёвом лав-отеле с какой-то неизвестной шлюхой. Чтобы не думать. Чтобы больше не думать никогда. Чтобы не думать хотя бы несколько часов, как чьи-то чужие руки прикасаются к его Чонгуку. Это мой Чонгук, слышишь, ты, стерва! Это мой Чонгук, ведьма проклятая, мой, а не твой!.. Мой Чонгук... Тэхён орал в подушку до тех пор, пока не приехало такси. Когда машина остановилась у ворот их дома, Тэхён вышел и просто показал водителю адрес бара на экране телефона. А когда услышал предварительную цену за поездку, просто кивнул. Вслух ответить он не мог, потому что сорвал голос. ------ Ничего он не знал про этот бар. Только то, что в нём не раз весело проводили вечера подсобные рабочие, приезжавшие монтировать павильон для рождественского базара. Они трепались за работой, ни на кого не обращая внимания, а Тэхён случайно услышал и запомнил — так уж вышло. Но что там в этом баре происходило сегодня с ним самим, Тэхён в памяти не сохранял. Его сознание полностью отказалось фиксировать какие-либо объекты, события, людей, хотя он только для того и сунулся в это место, чтобы фиксировать. Чтобы думать как животное: только о том, что видит и слышит, а не о том, что крутится перед мысленным взором и раздирает изнутри. И не о том, кто его раздирает. Через полчаса Тэхён был пьян настолько, что собственная участь абсолютно перестала его волновать. Ещё минут двадцать — и ему стало безразлично не только то, что дальше будет с полупомешанным фриком Кимом Тэхёном, но и то, что случится с женой Кима Тэхёна, красивой и правильной, и с их общими многочисленными детьми, которых идиот Ким Тэхён и идиотка Миюки наплодили не от большого ума и которых теперь никуда не выбросишь. Но даже такого количества алкоголя оказалось недостаточно для достижения истинной цели, потому что душу, сердце и горло Тэхёна до сих пор сжимала железная рука, которая принадлежала Чонгуку, и эта рука всё никак не хотела ослабить хватку. — Как крепко ты меня оттуда держишь, — проговорил Тэхён заплетающимся языком. Неожиданно где-то справа над самым ухом захихикали, и сидевшая рядом всё это время довольно пьяная барышня нехотя убрала руку с его паха. — Закажи нам ещё, — раздалось слева. Ещё одна, такая же пьяная. Такая же неизвестно кто. — Сама закажи, — ответил Тэхён, с трудом вытаскивая из-за пазухи бумажник и кидая на стол. — И номер. Закажи нам номер... на троих. Справа захихикали громче, а потом маленькие женские ладошки принялись хаотично гладить Тэхёна по бедру. Тэхён закрыл, а скорее закатил глаза, и откинул назад голову, неслабо приложившись затылком к деревянной панели, какими тут были обшиты стены. — Нет, — произнёс он и двинул левым локтем ту, что просила выпивки. — Заказывай номер на четверых. С нами ещё Чонгук. Ты будешь с этой, как её тут... а я буду с Чонгуком. А та блядь с фотокамерой пусть остаётся одна, потому что Чонгук только мой. — Какой ещё Чонгук, господин Ким? — спросила пьяная барышня слева и тоже начала хихикать. — Здесь только вы, я и Аюна-тян. Чонгук — это ваш коллега? — Да, — сказал Тэхён. На него постепенно накатывало оцепенение, не столько приятное, сколько успокаивающее. — Он водит самолёты, которые не падают... Но ему далеко лететь. Такой долгий перелёт, Господи, такой долгий... Как целая жизнь. Как две наши жизни. Но он скоро будет. Раз я жду, он будет здесь. Закажи номер нам на... на всех. И больше сакэ, ты, как тебя там... Надо ещё выпить, потому что Чонгук ещё трезвый... Блядь... Сука... Как больно ты меня держишь, Чонгук, как же ты меня оттуда держишь... Отпусти... Я ведь умру так без тебя... Какие у тебя сильные руки... Отпусти... Что было дальше в баре, Тэхён не помнил, потому что отрубился. ------ Очнулся он в полнейшей темноте и такой тишине, что первой мыслью было: "Я оглох и ослеп". Вторая мысль: "А так мне и надо". И третья следом: "О Господи, как всё болит!.." Болела голова. Болела нижняя челюсть слева и правая скула. Болело правое плечо. Болел правый бок. Саднило колени и костяшки пальцев на обеих руках. И зверски болел желудок. — Чонгук, — позвал Тэхён на удачу. — Чонгук, ты тут? Откуда-то из темноты раздалось мычание, такое нечленораздельное, сиплое, мерзкое, что Тэхёна чуть не вывернуло наизнанку. — Тебя здесь нет, — проговорил он. — Я в грёбаном червячном аду. Я издох. Наконец-то. Тут его замутило уже конкретно, и он решил выбираться, пусть и непонятно куда. Опытным путём выяснилось, что лежит он на мягком и пружинистом. Значит, не ковёр, а кровать. Тэхён начал шарить вокруг себя и наткнулся на чьё-то голое тело. Тёплое. "Хотя бы я никого не убил", — пронеслось в голове. А следом: "По крайней мере я не убил хотя бы кого-то". Тэхён продолжал обследовать окружающее пространство и натолкнулся руками ещё на одно тело, тоже голое и тоже тёплое, которое немедленно издало то самое блевотное мычание. — Мерзкая тварь, — пробормотал Тэхён и пополз в пустоту между телами. Получалось очень медленно, потому что колени нещадно болели и потому что инстинкт самосохранения зачем-то включился опять и не давал Тэхёну разогнаться и сверзиться с кровати на пол. Из-за этой медлительности удар головой о полированую спинку кровати оказался не таким сильным, каким мог бы стать. Тэхён ойкнул, схватился за лоб, потом приложил руки к спинке и стал щупать вертикальную поверхность по бокам и вверху. Как он и предполагал, кровать стояла возле стены. Придерживаясь левой рукой за стену, а правую выставив перед собой, Тэхён на коленях пополз дальше, направо вдоль спинки кровати, перебрался через подушку, потом через одно из тел и наконец кое-как спустился на пол. Дальше он снова пошёл вдоль стены, натыкаясь на какую-то мебель, которой здесь явно было не место, по крайней мере в такой кромешной темноте и с похмелья, получил по пути дополнительную порцию синяков и ссадин и в конце концов добрался до какой-то двери. Нащупав ручку, Тэхён повернул её и открыл дверь. Светлее не стало, и Тэхён решил, что это скорее всего ванная комната — к этому моменту он уже понял, что находится в номере гостиницы. Тэхён прикрыл дверь снова и начал водить руками по стене вокруг дверного косяка. С ближней стороны ничего не обнаружилось, а с противоположной наконец-то нашёлся выключатель. Свет резанул его по глазам через дверную щель, и он долго стоял зажмурившись и ругался вполголоса. Когда глаза немного привыкли, он приоткрыл дверь пошире, подождал ещё немного, снова приоткрыл, снова подождал и повторял этот цикл до тех пор, пока зрение не адаптировалось полностью. Тогда Тэхён вошёл внутрь. Внутри выяснилось, что он голый и слегка побитый. Следов было не так чтобы очень, но они присутствовали, и именно в тех местах, где болело особенно сильно, — кроме желудка, который болел изнутри. Тэхён посмотрел на себя в зеркало, а потом огляделся в поисках полотенца или какой-то тряпки, которой можно было завесить это зеркало, потому что лицезреть собственную рожу не оставалось сил. Полотенце нашлось только одно, на крючке с обратной стороны двери, поэтому Тэхён сорвал занавеску, закрывавшую крохотную ванну, и набросил на зеркало её. Затем он включил душ, залез под горячие струи и торчал там, думая о всяких мерзостях до тех пор, пока его не вывернуло таки наизнанку. Видимо, накануне он не только пил, но и ел, хотя и немного. Когда рвотные спазмы прекратились, Тэхён с трудом снял лейку душа с крепления на стене, вытянул сеточку из сливного отверстия, смыл всё туда, ополоснул ванную, вернул сеточку и лейку на свои места, как было раньше, и снова встал под струи горячей воды. И тут его внезапно озарило. Такое неприятное осознание, но такое отрезвляющее и в то же время окончательное, что ни душ, ни таблетки, ни адреналин в крови, ни боль от удара полицейской дубинкой, ни контрольная пуля в голову никогда не сравнятся. Тэхён наконец-то до конца и в полной мере понял, что именно чувствовал Чонгук, когда узнал, что Тэхён не свободен. ------ На улице было раннее и чертовски холодное утро. Тэхён втянул голову в плечи, засунул руки в карманы и побрёл спотыкаясь вдоль тротуара в ту сторону, которая показалась ему перспективной. А впрочем, без разницы. Это Токио. Сколько ни плутай, рано или поздно ты выйдешь на более-менее широкую улицу, где есть либо метро, либо электричка, либо можно поймать такси. А если ничего из этого, тебе всё равно попадётся какая-нибудь забегаловка с горячей едой. Или какой-нибудь очередной вшивый лав-отель, где ты сможешь зализать раны, нанесённые тебе в предыдущем. Но эти нынешние раны, порезы, синяки и ссадины оставили Тэхёну явно не те пьяные работницы сферы эскорт-услуг, которые до сих пор лежали на кровати в номере. Это следы побоев. А поскольку болят костяшки пальцев, Тэхён тоже неслабо кого-то бил. Мама, я подрался. Хотя какая сейчас мама?.. Я подрался, Миюки. Но не из-за тебя. Тэхён поднял воротник повыше и слегка ускорил шаг. Становилось всё светлее, а вот теплее не становилось совсем. Тэхён продрог даже несмотря на то, что двигался, а не стоял на месте. Мимо по обе стороны от дороги тянулись лавки, магазинчики со всякой ерундой и маленькие частные бары вроде того, в котором он отрывался накануне. Вскоре стали попадаться уже какие-то конторы по типу адвокатских, курьерские службы доставки, прачечные, магазинчики покрупнее, где продавался бытовой ширпотреб, потом пошли аптеки, салоны красоты, массажные салоны, снова мелкие рестораны, но уже куда более приличные... Застройка тут меньше походила на окраину, стали появляться апарт-комплексы с крохотными детскими площадками, офисы под аренду, каркоке-бары и рядом с ними лав-отели классом повыше. На стенах то тут, то там были прикреплены неплохие вывески, уже не просто куски полотна, натянутого на деревянные рамы, а солидные пластиковые или металлические конструкции с лампами, вмонтированными по контуру иероглифов или по краям. Людей вокруг почти не было, за исключением тех мелких лавочников, что выходили прибрать возле своих заведений после вчерашних ночных кутежей и в ожидании кутежей новых, уже сегодняшних. Но сегодня ещё только 30-е. Новый Год завтра. Или сегодня уже 31-е?.. Тэхён поехал в бар заливать своё внезапное личное горе в три часа ночи 30-го декабря, а из бара, видимо, отправился прямиком в лав-отель. Но сколько он проспал в лав-отеле, пару часов или сутки плюс пару часов? Вдруг с ним были вовсе не те девицы, которым он покупал выпивку в баре? Вдруг он снял кого-то по дороге или велел прислать новых на смену первым двум, поскольку лимит времени истёк? Тэхён оглянулся назад. Это такой райончик, где за деньги ты можешь себе заказать кого угодно. За наличные особенно. Тут новая мысль пришла ему в голову. Тэхён полез в карман куртки, чтобы понять, остался ли ещё при нём бумажник. Бумажник оказался на месте, правда основательно выпотрошенный, да и половины кредиток не хватало. Наверное, выбросили те, где был исчерпан лимит. Вот бы можно было так выбросить не только использованные кредитки, но и другие свои обязательства. Особенно те, которые выбросить нельзя. Убирая бумажник и поправляя на себе куртку, Тэхён наткнулся на телефон. Просто задел рукой другой карман и понял, что именно там лежит. Он вытащил телефон наружу. Тот оказался разряжен, и узнать, какое сегодня всё-таки число, не получилось. Зато пропущенные звонки с голосовыми сообщениями счастливый владелец сотового аппарата не увидит тоже. Сто тысяч звонков от Миюки с вопросами, куда он делся и что с ним произошло. Или один звонок с просьбой больше никогда домой не приходить. Можно, пожалуйста, это будет один звонок? Один звонок, который выпустит меня на свободу. В это время Тэхён как раз дошёл до очередного перекрёстка. Порыв холодного ветра, налетевший сбоку, едва не сбил его с ног и запорошил пылью глаза. Тэхён зажмурился, пережидая, долго моргал и тёр веки, а потом и вовсе отошёл к стене ближайшего дома, чтобы переждать, когда сможет снова видеть нормально. Под ногами шуршали обрывки цветной бумаги — кто-то рассыпал их или выбросил, ни о чём не заботясь, и их занесло сюда ветром. Тэхён кое-как присмотрелся и увидел, что все бумажки — это на самом деле маленькие глянцевые листовки с рекламой неизвестного ночного заведения. Повинуясь непонятному желанию, Тэхён наклонился и поднял одну из листовок. Как он и думал, в ней было про ночной клуб с приватными танцами и намёками на нечто бОльшее. Тэхён огляделся и заметил невдалеке подходящую вывеску. Ничем особо не примечательное снаружи заведение, каких сотни в этом городе, и наверняка его крышует та же группировка, которая держит соседний салон красоты, магазин морепродуктов и ещё пару десятков контор и лавочек на этой улице. Трэш. Мусор. Дешёвка с заходом в криминал. Тэхён опять посмотрел на листовку у себя в руке и хотел было выбросить её, но тут кое-что привлекло его внимание. Наверное, то же самое, что привлекло, когда он видел листовки лежащими на асфальте под ногами. "В нашем заведении вас непременно встретят девушки и юноши на любой вкус". Юноши. На любой вкус. "Перечень услуг, не входящих в стоимость посещения, обговаривается отдельно". Юноши на любой вкус согласно прейскуранта. Но мне это не надо... Здесь нет того единственного, ради которого я готов практически на всё, лишь бы только он не отказал... Новый порыв ветра разметал остальные листовки и погнал их вдоль по улице прочь. А вдруг он опять прилетит в Токио на каникулы, а? Или ты на денёк прилетишь к нему в Москву, весь такой спонтанный и внезапный? Ты будешь готов физически и морально к тому, что у вас может быть в постели? А вдруг оно таково, это то самое, что оно того не стОит? Вдруг оно такое, какое никому из вас не надо, так что и стремиться к этому бессмысленно? Вдруг ты хочешь, и он хочет, и вы начнёте, а закончится всё неловкостью, позором и болью, и больше вы не сможете ничего и никогда, даже просто руками? Не сможете после этого даже просто поцеловаться? Даже просто взглянуть друг другу в глаза? Как будто у нас действительно что-то с ним может быть... Ну да, ну да. Скажи это громче. Скажи вслух, пусть хрипло, потому что накануне ты повредил себе связки. Скажи, будто ты не живёшь единственно идеей, что однажды вы всё-таки будете вместе, и тогда у вас будет всё. Тэхён ещё раз посмотрел на глянцевый бумажный прямоугольник, который сжимал в руке, ещё раз оглянулся на вывеску ночного клуба — и сунул листовку поглубже в карман. ------ Миюки ничего не сказала. Она молча открыла дверь, когда Тэхён позвонил (свои ключи он оставил дома), молча отступила в сторону, давая ему возможность войти внутрь, молча помогла ему снять куртку и ботинки, а затем опять отступила на пару шагов, чтобы он мог идти в этом доме туда, куда вздумается. В том числе прочь и навсегда. — Я подрался, Миюки, — сказал Тэхён. — Я вижу, — ответила Миюки. — Надеюсь, он правда этого стоил. — Но я не помню, с кем я дрался, — сказал Тэхён. — Зато ты помнишь, из-за кого ты оказался в том месте, — ответила Миюки. Тэхён прислонился спиной к двери, медленно сполз вниз и остался сидеть у самого порога рядом с расставленной вдоль стены обувью. Миюки тоже села — просто на пол, подвернув под себя ноги. Точно так же разом опустилась, будто у неё внезапно не осталось сил стоять. Они сидели и смотрели друг на друга несколько долгих минут. — Ведь у тебя с ним было всё нормально, — сказала Миюки. Конечно, она знала. Она давно всё поняла. — Было, — сказал Тэхён. Повисла пауза. — А теперь? — спросила Миюки. — Мы не общались полтора месяца, — ответил Тэхён. — С тех самых пор, как родился ребёнок. — А вчера вечером? — Я написал ему, что у меня День рождения. Он меня поздравил. — Но что-то случилось? — Да. — Что-то ужасное? Тэхён проглотил комок в горле. — Нет, — произнёс он едва слышно. — Очень хорошее. Прекрасное. Случилось то, о чём я просил его ещё тогда, и умолял его, и заклинал его, и убеждал его и желал ему этого. Искренне желал. Я правда думал, что нам обоим это поможет. И что я действительно этого хочу. Вчера я узнал, что он так и сделал. — Что же? — спросила Миюки. — У него теперь есть девушка. Он в отношениях. Миюки вздохнула так, словно до сих пор не дышала вовсе, но не ответила ничего. Пропустила свою реплику. — Почему он так сделал? — проговорил Тэхён, пряча лицо в ладонях. — Он решил двигаться дальше, — сказала Миюки очень тихо. — Один? Без меня? — спросил Тэхён, чувствуя, как сжимается горло. — Не один, — прошептала Миюки едва слышно. — Теперь он не один. — Зачем он так сделал, Господи, зачем он это сделал?! — плечи у Тэхёна затряслись, потому что он больше не мог себя сдерживать. — Зачем он так поступил?! Ведь он же знает как сильно я его люблю! О Господи, как сильно я его люблю!.. Маленькие ножки затопали по полу где-то в гостиной. Быстрые шаги приближались, пока не затихли совсем рядом. — Ой! — сказала дочь своим тоненьким звонким голоском. — Папа большой мальчик, лежит на полу и плачет, такой дурак! Ой! И мама плачет, тихо-тихо! Большая девочка, тоже лежит! А Хару-тян маленькая девочка, но всё умеет. Хару-тян тоже ляжет и заплачет. Все вместе, а ну! Мы семья! И спустя несколько секунд на всю прихожую и гостиную раздался громкий детский рёв. ------ Первого января Чонгук написал: "С Новым Годом, Тэхён, и заодно с Рождеством. Желаю всего наилучшего тебе и твоей семье". Тэхён не мог придумать, что на это ответить, целых три дня. Безумно хотелось написать: "ТЫ МЕНЯ ПРЕДАЛ!!!", а потом заблокировать почтовый ящик Чонгука навсегда. Вообще хотелось позвонить наконец и проорать это в трубку, да так, чтобы у Чонгука на том конце линии заложило уши. Больше, чем позвонить, хотелось только метнуться в Москву, ворваться в квартиру Чонгука, ногой отшвырнуть эту девку и врезать Чонгуку по лицу со всей дури. Чтоб не смел. Чтоб не думал даже. Чтоб и мысли не возникало в следующий раз слушать весь тот бред, который Тэхён будет нести насчёт "Чонгук, тебе надо завести семью", или "Чонгук, ты не заслуживаешь быть один", или "Чонгук, ты найдёшь себе кого-то достойного". И уж тем более мысли чтоб не возникало воплотить подобный бред в реальную жизнь. Прямо хотелось кулаком вбить этому тупому Чонгуку в его тупую башку одно: как только Чонгук услышит от Тэхёна хоть словечко про некую мифическую чонгукову вторую половину, которая НЕ Тэхён, пусть сразу въёбывает Тэхёну так, что искры из глаз. И вообще тупой Чонгук мог бы въебать Тэхёну ещё в августе прямо в Нарите, а не обниматься с ним, как последний раз в жизни. Отпиздил бы Тэхёна хорошенько, взвалил на плечо и повёз тело обратно в Москву. А по дороге Тэхён бы очухался в багажном отделении среди чемоданов и подумал той субстанцией, которая у него в черепе вместо мозгов, что нельзя, нельзя было говорить своему парню, что он должен найти девушку, потому что с Тэхёном у него не будет больше никогда и ничего. Правильный как последняя тварь, порядочный семьянин Ким Тэхён не хотел, видите ли, изменять своей жене с парнем, в которого влюбился до остановки сердца. А в итоге? Всё равно изменил ей с этим парнем (и, между прочим, до сих пор с ума сходит, что успел всего два раза, и то исключительно в ручном режиме), а потом ещё и с проститутками, и подумывает потренироваться на ком-нибудь ещё. Мудак. Ну а про то, что Тэхён каждую субботу изменяет Миюки с фотографией Чонгука, это даже говорить не о чем. Хотя нет. Не каждую субботу. Давно уже не изменял так, с тех самых пор, как родился младший сын. Ну и что теперь написать Чонгуку в ответ на поздравления? "Чонгук, любимый мой, ненаглядный, жизнь моя, я не занимался с тобой сексом по фотографии всего-то месяца полтора, а ты уже трахаешься с какой-то девкой?!" Ах ты ж... Или вот что он напишет: "Чонгук, я же просил тебя созвониться со мной, когда ты встретишь свою девушку. Мы вроде договорились. Ну и где обещаный звонок? Набери мне срочно и передай ей трубочку. Я имею кое-что сказать этой курве". Я имею сказать ей, как сильно я тебя люблю. И тут Тэхён вспомнил, что самому Чонгуку так этого и не сказал. Дал понять почти открытым текстом — а главных слов не произнёс. Чтобы не давать надежду на отношения, так он это объяснил. Пообещал, что отношений не будет, сказал спасибо за благородство, пожелал найти счастье с кем-нибудь другим. Ничего не сделал для Чонгука. Всё сделал только для себя — и всё сделанное растоптал. Потому что это была фальшивка. Любая попытка не быть вместе — это фальшивка. Уловка, которая стала ловушкой, в которой сам запутался так, что не выбраться, и Чонгука запутал, и Миюки, которая ни в чём не виновата, а теперь и какую-то несчастную девушку, которая, возможно, тоже в Чонгука влюблена... Тэхён открыл почту и написал: "Скажи мне, Гук, эта твоя девушка — она та самая?" Чонгук ответил почти мгновенно: "Я не хочу, чтобы она была той самой, да она и не сможет". Сердце у Тэхёна начало биться чаще, когда он отправил новый вопрос: "Почему?" Чонгук ответил в течение минуты: "Тот самый у меня уже есть, и он такой один. Никто не смеет занять его место". Чонгук любил Тэхёна — и только Тэхёна одного. Ничего не закончилось. Это всё ещё было возможно: сделать Чонгука своим в любой момент, и надо только придумать способ, и Тэхён придумает, теперь придумает, потому что в этом всё ещё есть смысл. Чонгук по-прежнему свободен. Безумная радость в один миг охватила Тэхёна, захлестнула с головой, лишая рассудка, и он уже готов был без оглядки нырнуть в своё вновь обретённое счастье, такое эфемерное и такое реальное, когда от Чонгука внезапно пришло ещё одно сообщение: "Но я всё равно хочу с ней попробовать что-то наладить, потому что нечего больше ждать. Она не заменит мне тебя, Тэ, но ведь и сам ты моим никогда по-настоящему не станешь. Ты лучшее, что было, есть и будет у меня когда-либо. Ты мой единственный. Но без тебя я не живу, а существую. Только я не вещь. Я не хочу существовать, Тэ. Я хочу жить. Мария хорошая, и мы, кажется, нашли общий язык. Это не то, что у вас с Миюки, но я должен попытаться. Я был бы рад, если бы ты пожелал мне удачи". Перед глазами всё поплыло. Сердце гулко билось внутри, пытаясь вырваться наружу и прекратить мучения раз и навсегда. Как в тумане, Тэхён написал: "Удачи, мой единственный". Написал — и отправил. Удачи не со мной... А потом Тэхён размахнулся и со всей силы швырнул телефон в стену. ------ В середине января Тэхён подписал долгосрочный контракт с небольшой художественной галереей, и теперь ему предстояло искать новые проекты для тематических выставок на её площадях. Первая рабочая командировка состоялась в Осаку и прошла благополучно, а затем Тэхён начал ездить и летать по всей Японии. Работа с Владивостоком была постепенно прекращена по объективным причинам — на российских партнёров просто не оставалось времени. Остаток января, весь февраль и бОльшая часть марта прошли в этом безумном ритме, а потом Тэхёну удалось найти двух толковых постоянных помощников, один из которых работал с мастерами художественного творчества в юго-западной части страны, а второй — в северной, вплоть до Саппоро. Весь апрель ушёл на взаимную притирку, по счастью успешную, благодаря чему Тэхён сумел вздохнуть более-менее свободно и даже решил позволить себе небольшой отпуск ближе к маю. Какие-то безумно прекрасные, невообразимо бесконечные с точки зрения любого японца две недели, когда ебучая сакура уже вся осыпалась, толпы придурков, уверенных в том, что сакура и любование ею — это вот прямо их, тоже рассосались, и можно просто выйти из дома и насладиться безмятежным отдыхом, который ни к чему тебя не обязывает, потому что ты абсолютно свободен. Тэхён был абсолютно свободен практически с самого Нового года. С того в точности момента, когда отметил адрес электронной почты Чонгука как спамерский и научился не вздрагивать каждый раз, когда открывал почтовый клиент и видел, что писем в папке "Спам" то прибавляется, то убавляется автоматически. А на время своего отпуска Тэхён заблокировал ещё и все свои мессенджеры и профили в соцсетях. Единственное, что оставил включённым, так это номер телефона, который почти год уже нигде не светился, широкой публике знакОм не был, и позвонить на него могли только родственники и близкие друзья. Но за первые три дня отпуска никто не позвонил и не прислал текстовое сообщение, так что на четвёртый день утром (это было 29-е апреля) Тэхён решил заблокировать телефон совсем. Было ещё довольно рано, около девяти. Младшие дети спали, Тэхён завтракал на кухне, а Миюки, стоя к нему спиной, возилась там же возле шкафчика с кухонной утварью и полотенцами. Тэхён достал из кармана телефон, положил рядом с собой на столешницу и с некоторой досадой увидел, что одно какое-то сообщение всё-таки пришло. Автоматически, не заботясь о том, чтобы посмотреть отправителя, Тэхён открыл сообщение и прочитал: "Только что приземлились в Нарите". Чонгук. Кружка с кофе выпала у Тэхёна из рук, полетела на пол и разбилась вдребезги, обдав остатками горячей тёмной жидкости пол, брюки и домашние тапочки. — Тэхён! — воскликнула Миюки, резко оборачиваясь, а затем буквально в один шаг подскочила к столу и замерла на другом конце образовавшейся внизу лужи. Тэхён посмотрел на Миюки и машинально отметил про себя, что на ней сейчас был серый передник с лоскутной мордой кота, который она шила вместе с дочерью (Миюки шила, а дочь просто села рядом и скомандовала: "Мама! Пусть кот!") и который теперь всегда надевала, когда собиралась готовить грандиозный семейный обед. Взгляд Миюки упал сперва на осколки кружки под ногами, затем она подняла глаза на Тэхёна, а после этого посмотрела на телефон, всё так же лежащий на столе. Она ничего не смогла бы прочесть на экране, даже если бы захотела, но ей и не нужно было читать, чтобы всё понять: она видела, что пришло сообщение на русском языке. Среагировать подобным образом Тэхён мог только на одного человека. Тэхён молча встал с табурета, кое-как подгрёб к себе телефон — руки почти не слушались — и положил его в карман, а затем произнёс: — Мне надо... Пойду переоденусь. По дороге в спальню Тэхён несколько раз чуть не упал, спотыкаясь о мебель, и в конце концов с грохотом опрокинул маленький стеллаж с открытыми полками, стоявший в коридоре. Всё, что там находилось, вывалилось и рассыпалось по полу вокруг, но Тэхён этого даже не заметил. Одевался он не глядя, брал те вещи, какие попадались под руку, а когда оделся, направился через гостиную прямиком ко входной двери и стал второпях обуваться. — Папа, папа, когда ты вернёшься? — раздалось сзади. Это был старший сын, который только что сбежал по лестнице со второго этажа и сейчас бросился к Тэхёну. Его, видимо, разбудил шум внизу. Тэхён оглянулся и посмотрел на ребёнка. Тот резко остановился под этим тяжёлым взглядом прямо на середине гостиной, не понимая, что происходит. Из кухни показалась Миюки, и Тэхён перевёл взгляд на неё. Несколько секунд они смотрели друг на друга, оба бледные, у Миюки вид испуганный и обречённый, у Тэхёна сумасшедший. Потому что оба они одновременно и внезапно вспомнили, что на самом-то деле между ними давным-давно закончилось всё, кроме долга и обязательств. Давным-давно, в прошлом году, в августе, в аэропорту Домодедово, когда Тэхён впервые подошёл к своему Чонгуку и посмотрел ему в глаза. — Пап, когда ты вернёшься? — повторил старший сын нерешительно. — Ты вернёшься, Тэхён? — спросила Миюки. Губы у Тэхёна дрогнули. — Я не знаю, — ответил он. А потом просто открыл входную дверь и вышел.