Перелёт

Пилот был маленький, не то чтобы толстенький, но какой-то квадратный, и напоминал по форме тумбочку. Даже черты лица у него были словно рубленые, грубые, лишённые малейшего намёка на романтизм. Чонгук видел его, когда сидел в зале ожидания возле своего выхода и ждал начала посадки. Тогда же Чонгук подумал, что это всё типичные идиллические бредни — насчёт высоких красивых лётчиков, в которых все влюбляются. Киношные штампы. Ничем капитаны воздушных судов не отличаются от обычных людей, разве что мозгами, ответственностью и аккуратностью. И стюардессы у "Японских Авиалиний" были вполне себе люди, а не богини. И как минимум парочка из них на этом рейсе оказалась дамами старше сорока. А может и за пятьдесят — по японкам так сразу не поймёшь. Обе из тех возрастных, кого Чонгук заприметил, были в серых пиджаках и обслуживали бизнес-класс. Вот так. Солидные, опытные, ответственные женщины, исполнительные — и преисполненные чувства собственного достоинства. А раскрашенные авиа-шлюхи для ублажения миллиардеров летают, видимо, на частных самолётах. Да и то лишь в порнографическом кино. А жизнь — это другое. Специально для Марии Чонгук однажды придумал шуточку. У "Японских Авиалиний" всё японское — и название, и локация, и еда в салоне, и музыка с сериалами, которые можно смотреть в полёте, и стюардессы. И только пилот грузин. По фамилии Камикадзе. Мария смеялась двадцать минут без остановки. Тем не менее, Камикадзе там или нет, но нынешний пилот попался явно не из трусливых. Чонгук оценил мастерство буквально нутром, особенно после того, как они достигли воздушных рубежей Страны восходящего солнца. Виражи, которые они закладывали над побережьем, сделали бы честь любому герою авиации. А ещё — и это было не особо приятно — на подлёте к Нарите самолёт начал снижаться как будто ступенями: соскакивал вниз так резко, точно проваливался на уровень в какой-то игре, летел так несколько минут, лавируя в одной плоскости ровно до того момента, когда пассажирам удавалось восстановить дыхание, успокоить бунт в желудках и вернуть слух заложенным ушам, — и проваливался на уровень опять. После очередного такого прыжка вниз Чонгук подумал, что если бы Тэхён был сейчас рядом, то уже давно наплевал бы на требования безопасности и необходимость потуже затянуть ремни и сидел бы у Чонгука на коленях, потому что самолёт может и упасть, а вот Чонгук не упадёт точно. Стоило об этом подумать, как на губах непроизвольно заиграла лёгкая улыбка. И это был тот самый момент, когда Чонгук понял, что всё-таки сообщит Тэхёну. Сообщит, что прилетел. Если честно, Чонгук не собирался. Даже когда решил отметить досрочную защиту диплома и в качестве подарка на недельку с небольшим метнуться в родной Токио, — даже тогда он не хотел напоминать о себе Тэхёну. Потому что перед глазами, стоило лишь подумать о новой встрече, сразу всплывала одна и та же картинка: включённый смартфон в руке, открытое письмо от Тэхёна и его последние слова, после которых наступила мёртвая тишина. "Удачи, мой единственный". Это было прощание... ------ Очень долгое время Чонгук думал, что расставание в Нарите — это самое болезненное происшествие в его жизни, а замаскированная под дружбу любовь по переписке — самое тяжёлое испытание. Которое он, возможно, как-нибудь да выдержит. Он ведь привык бесконечно и бессмысленно страдать. Но лишь с появлением Марии он понял, как дико всё усложнилось на самом деле. Расставаясь с Чонгуком в Нарите, Тэхён пожелал ему найти девушку. Девушка нашлась сама. Привязалась, приклеилась, прикипела. Стала бледной тенью там, где Чонгук мечтал видеть надёжную опору. Она смирилась с тем, что не нужна ему, а он смирился с тем, что она не уходит. И они стали существовать рядом. Чонгук не хотел говорить о ней Тэхёну, но сказал. И всё чудовищно усложнилось. По первой реакции Чонгук понял: на самом деле Тэхён не готов был это услышать — про девушку. Но знать правду он имел право. А Чонгук был обязан ему эту правду сообщить, уверив тем самым, что больше нет нужды беспокоиться о неравенстве их положения: у одного есть пара — и у второго тоже есть. Пусть с Марией у Чонгука всё складывается совсем не так гладко, как у Тэхёна с Миюки, но Чонгук теперь будет не одинок. Этот груз больше не будет лежать на плечах у Тэхёна — чувство, что он бросил Чонгука одного. Именно поэтому Чонгук рассказал про Марию и свои попытки построить с ней серьёзные отношения. Он хотел наконец освободить Тэхёна от груза. Когда пришёл ответ, Чонгук понял, что Тэхён тоже решил освободить Чонгука. Освободить от себя... Это неправда, что Чонгук не пытался снова с ним связаться. На последнее письмо он кое-как набил холодеющими пальцами: "Спасибо, Тэ". Но ответ не прочитали — уведомление о прочтении так и не пришло — ни через минуту, ни через час, ни через день. К исходу вторых суток Чонгук понял, что вестей не будет. Вот тогда Чонгук и начал сходить с ума. Буквально на стену полез от отчаяния. Сколько он метался подобно зверю, не понимая, куда бежать? Часы, дни, недели? Ему было безразлично. Он потерял счёт времени, потому что потерял себя. Пусть всё идёт прахом — учёба, родители, работа, Мария эта проклятая, из-за которой сплошное несчастье... Он полетит в Токио немедленно. Нет билетов на рейс? Он поедет на поезде. Доберётся на попутках. Бросится вплавь. Ведь не может так статься, что он больше Тэхёну не нужен. Тэхён ведь не серьёзно. Чонгук ведь любит его и знает, что это взаимно. Разве с людьми расстаются так жестоко, при этом безумно их любя?.. Помутнение рассудка закончилось банальней некуда: Чонгук надрался так, как в жизни не надирался. Благо, это случилось дома и отец был рядом. Он терпеливо ждал, пока Чонгук, стоя на коленях в обнимку с белым другом, не прочистит себе желудок. Потом отец лечил Чонгука какой-то народной мерзостью, которую сам же и заварил. Чонгук кое-как протрезвел, вспомнил, кто он, где и зачем, подумал ещё сутки, вытер опухшие от слёз глаза истерзанным плюшевым кроликом и написал Тэхёну снова — объяснял, извинялся, оправдывался... Это письмо тоже не прочитали. Чонгук продолжал писать периодически в течение месяца. Он потерял аппетит, снова начал худеть, замкнулся в себе, почти полностью забросил учёбу, оборвал контакты с Марией, стал покупать алкоголь уже регулярно, и это длилось то тех пор, пока однажды поздним вечером к нему в комнату не зашёл отец и не заставил рассказать, что, чёрт возьми, происходит. Чонгук, пряча глаза и отворачиваясь, объяснил как смог. Отец выслушал его сбивчивый рассказ и сказал, что пора прекращать это ребячество. Чонгук ответил, что он не ребёнок, чтобы что-то там прекратить, что всё и так кончено, так что прекращать нечего, а потом внезапно снова заревел, пряча лицо в плюшевого кролика. Сидел на кровати в своей комнате и выл, вытирая слёзы кроликом, который уже давно превратился в серую замурзанную тряпочку с ушами и лапами. Отец дождался, пока истерика слегка сойдёт на нет, и сказал со вздохом: "Да любит он тебя, твой Тэхён, это же ясно". Чонгук, кое-как смаргивая постоянно набегающие слёзы, взглянул на отца, а тот продолжал: "Любит он тебя, придурок, уймись. Но сделать он ничего не может. Он тебе так написал, чтобы ты это понял. А не отвечает для того, чтобы ты начал жить своей жизнью, а не воображаемой. Не бросил он тебя и не бросит. Он тебе дал понять, что не хочет, чтобы ты просирал свою жизнь непонятно ради чего". "Да я же не просираю, пап, — простонал Чонгук, бессознательно комкая кролика на манер поролоновой губки. — Я ему написал, что хочу попробовать тут... нормально... с Марией... А он после этого..." "А он дал тебе понять, что ты делаешь всё правильно. Он тебя любит и даёт тебе свободу. Исходи из этого", — сказал отец, хлопнул Чонгука по спине и вышел из комнаты. Чонгук истерил ещё час в одиночестве, потом выпил (у него в шкафу было заныкано), после чего лёг в постель, заснул, а утром проснувшись от вязких кошмаров, попробовал жить дальше. Постепенно со всеми помирился, в том числе с Марией, перестал разрушать себя, вылил бухло в раковину, снова начал нормально есть, снова начал ходить в универ на лекции и в спортзал на тренировки, а любовь к Тэхёну спрятал поглубже. Так глубоко, чтобы никто её не видел и не осквернял. Через месяц, когда странным образом всё в душе и в ближайшем окружении успокоилось, Чонгук понял, что пребывает в том самом состоянии, для которого готовил себя изначально. Любовь в разлуке. Едва пришло осознание, Чонгук удивился. Любовь, которую нельзя было реализовать, сейчас не жрала его и не иссушала, но вместо этого незримо питала и придавала сил. Её синонимами стали теперь не горечь и отчаяние, а тихая светлая грусть. Чонгуку не у кого было спросить, почему вдруг буря его эмоций, шквал, шторм, сбивающий с ног, не позволяющий дышать, — почему всё это вдруг превратилось в тихую гавань, в островок спокойствия, в уютное пристанище. И понял наконец. Потому, что это взаимно — то чувство, которое они разделяли с Тэхёном. Их обречённая, безысходная любовь. Это взаимно. А ещё Чонгук почти совершенно убедил себя в том, что Тэхён действительно отпускает его на свободу. И что вообще это было хоть и страшно, но правильно — рассказать Тэхёну о себе и о Марии. Чонгук рассказал, и Тэхён теперь тоже... если и не свободен, то ему хотя бы легче станет дышать: одиночество Чонгука больше не будет лежать у него на сердце камнем. И в конце-то концов, у Тэхёна ведь хранилось ещё одно запасное сердце, которое раньше принадлежало Чонгуку. Вот пусть оно и остаётся. А ответственность за собственную разрушенную жизнь Чонгук теперь забрал у Тэхёна и будет нести сам. ------ Больше писать Тэхёну Чонгук не пробовал. И когда появился повод слетать в Токио, он просто воспользовался этим поводом. Ради себя, чтобы отдохнуть и развеяться. Не ради Тэхёна. Не ради встречи с ним. Не ради того, чтобы опять. Не для того, чтобы снова в омут. Они любят друг друга. Их дороги разошлись не потому, что они расстались, а потому что они позволили друг другу идти своим путём. Не расставание как жертва. Расставание как решение. Как осознанный поступок разумных людей, которые оба давно не дети. И не надо в это месиво обратно. Не надо опять. Но когда самолёт в очередной раз упал на один уровень ниже, теперь уже до высоты пяти километров, и снова ёкнуло сердце, и снова заложило уши, и снова скрипнула, сжимаясь, пластиковая бутылка с водой в сетчатом кармане на спинке переднего сидения, Чонгук вспомнил, как Тэхён боится летать, и понял, что сообщит. Сообщит, что он здесь, в Японии. Они с Тэхёном не любовники, не любители поразвлечься на стороне и не случайные попутчики, которые нечаянно разбили один другому сердце. Они друзья. О том, что прилетел в Японию, Чонгук скажет не тому, кто разорвал его, раздавил и уничтожил. Он скажет своему другу, потому что так поступают друзья. И пусть Тэхён сам решает, что делать. Чонгук не обрекает его и не перекладывает ответственность. Чонгук доверяет ему право принятия решения. Когда самолёт благополучно коснулся колёсами взлётно-посадочной полосы и покатился по ней, понемногу сбрасывая скорость, а потом начал рулить по аэродрому, приближаясь ко второму терминалу и нацеливаясь на ожидающий его гофрированный рукав пассажирского перехода, Чонгук достал смартфон, отключил режим полёта, терпеливо дождался восстановления сигнала сотовой связи и подключения к местному оператору, нашёл в контактах номер Тэхёна и отправил ему короткое текстовое сообщение: "Только что приземлились в Нарите". Не для того, чтобы снова в омут. Просто для того, чтобы Тэхён знал.