Перелёт

Опять их высадили у одного из самых дальних ворот второго терминала, и опять пришлось идти через весь аэропорт, чтобы добраться до таможни. Чонгук не возражал. Он любил Нариту. Улетать отсюда было грустно, а прилетать — это как то самое, настоящее, долгожданное возвращение домой. Домодедову до Нариты было далеко — не только буквально. Даже память о событиях прошлого августа не смогла сейчас разрушить магию: едва оказавшись внутри терминала, едва только ступив на светло-серый ковролин и погрузившись в царящую здесь тишину, Чонгук испытал то самое необъяснимое тревожное счастье, охватившее его во время первого визита. Всё словно вернулось в прежний правильный ритм: пустое лётное поле, заросли бамбука, почти скрытые за бледной серовато-голубой дымкой чуть вдалеке, а он идёт совсем один в полной тишине по бесконечно длинному коридору и смотрит в бесконечно длинное панорамное окно, а ковролин мягко пружинит под его ногами. Идти было приятно, приятно чувствовать, как напрягаются мышцы ног и спины, затёкшие за десять часов практически полной неподвижности в салоне самолёта. Поэтому специальными движущимися дорожками, которые тянулись практически вдоль всего коридора и включались, стоило на них ступить, Чонгук воспользовался всего один раз — просто чтобы отметиться. Это тоже была традиция. Часть обязательного ритуала на удачу. Как селка в Аэроэкспрессе. Как "Бургер-Кинг". Из-за того, что Чонгук шёл пешком, да ещё и неторопливо, до таможни он добрался в числе последних, другие пассажиры с того же рейса давно его обогнали, так что след простыл. Чонгук был совершенно спокоен на этот счёт — делить с ними ему было нечего. А заблудиться в этих бесконечных коридорах было бы даже забавно. Этакий прозрачный намёк со стороны Нариты, что она хочет подольше принимать редкого гостя. Но пока Чонгук размышлял о перспективах блуждания в гигантском пустом лабиринте, коридор закончился стеклянными дверями, над которыми висела недвусмысленная указательная табличка, которая определяла его дальнейший путь — на паспортный и таможенный контроль. Нарита намекнула. Чонгук вздохнул и не стал сопротивляться. На входе в зал паспортного контроля всё так же волонтёрили тётушки пенсионного возраста, которые направляли нерадивых туристов заполнять таможенные декларации. Ох, какой контраст эти добровольные помощницы соствляли с типичными российскими бабками-вахтёршами! Но Чонгук был опытным и ответственным путешественником — третий раз в Японии, из них второй раз в своём уме, шутка ли! — так что он ещё издалека помахал ближайшей тётушке своими с таким трудом заполненными квиточками таможенных деклараций и был немедленно припровождён в одну из очередей на прохождение паспортного контроля. Очередей, к слову, было на сей раз штук пятнадцать или двадцать, по числу работавших таможенников, но каждая очередь состояла всего из двух или трёх человек. Десять минут не прошло, как Чонгука осмотрели, изучили его документы, сфотографировали его, сняли с него отпечатки пальцев и вежливо позволили следовать дальше: местные пограничные власти признали Чонгука имеющим право находиться в Японии. С паспортом и одиним из квиточков в зубах Чонгук спустился по лестнице в зал, где прибывающим пассажирам полагалось разобрать свои выгруженные на ленту чемоданы и пройти досмотр багажа. Багажа у Чонгука с собой не было. С собой у него был только неизменный рюкзак, проходящий по классификации "ручная кладь". Чонгук справедливо рассудил, что никакое барахло в Токио не потащит, сменную одежду и бельё можно купить на месте, да и вообще всё, что нужно туристу на время пребывания в Японии, он сможет купить на месте. Включая новый чемодан. Поэтому с лестницы Чонгук без колебаний направился прямо к ближайшему таможеннику. Тот заметно удивился, что Чонгук налегке. Они чуть-чуть поговорили — таможенник с грехом пополам владел русским. Видимо, заступила на дежурство смена, ждавшая рейс из Москвы. Пришлось тщательно подбирать слова, но Чонгук сумел донести главную мысль: Япония столь прекрасна, что всё нужное он купит тут, и когда полетит обратно, у него с собой будет много красивых японских чемоданов, набитых по самое не могу. Таможенник оказался дружелюбным дядей, посмеялся такому плану и пропустил Чонгука практически без досмотра. С таможенного контроля на свободу, то есть в основную часть терминала, к такси, автобусам, поездам, сувенирным лавкам, магазинчикам, ресторанчикам и толпам встречающих, вели раздвижные ворота, и едва Чонгук прошёл через них и оказался в общем зале, как смартфон у него в кармане пиликнул, сигнализируя о входящем сообщении. Чонгук решил, что это очередное приветствие от сотового оператора (их уже упало несколько штук с тех пор, как он деактивировал полётный режим), выудил смартфон из кармана и открыл уведомление. "Ты остановишься в Токио? На чём поедешь?" Это было сообщение от Тэхёна. Когда Чонгук сообразил, что именно сейчас происходит, что ему в самом деле, кроме шуток, в режиме реального времени пишет Тэхён, Чонгука слегка повело. Он споткнулся на ровном месте, запутался в собственных ногах и резко свернул в сторону ближайшей зоны отдыха, где плюхнулся на свободное кресло и остался так сидеть, чтобы унять нервную дрожь. По всему выходило, номер Чонгука Тэхён не блокировал. И как бы оно там дальше ни сложилось, а на данную минуту Тэхён хочет перекинуться с Чонгуком парой слов. Когда первый шок прошёл, Чонгук кое-как, спотыкаясь на каждой фразе, настрочил ответ: "В Токио. Гостиница возле Нингётё. Заселение в 15:00. План был ехать на электричке до Асакусы, а оттуда гулять пешком, всё равно полдня делать нечего". Тэхён написал через несколько секунд: "Сообщи, на какой электричке поедешь, и время отправления из Нариты". Чонгук посидел ещё с минуту, стараясь успокоить колотящееся сердце (которое так-то отсутствовало, поскольку было разбито вдребезги и в таком виде передано на хранение одному конкретному семьянину из Йокогамы), а затем старательно натыкал в ответ: "Пока не купил билет. Пытаюсь прийти в себя, опять спал в самолёте всего минут сорок. Напишу, на чём поеду, когда билет будет на руках". Через секунду упало одно короткое слово: "Понял". Чонгук ещё немного посидел, краем сознания отмечая возню каких-то шумных и суетливых арабских туристов, расположившихся на соседнем ряду кресел, а потом снова разблокировал успевший уйти в спячку смартфон и написал, обмирая: "Тэхён, это правда ты?" И стал считать секунды до ответа. На шестнадцатой секунде пришло: "Королевский бутерброд. Цветные линзы теперь в помойке. Корстон. В принципе боюсь летать". В груди всё клокотало. Чтобы собраться с мыслями, Чонгук потёр горящее лицо ладонями, затем дважды перечитал сообщение от Тэхёна и написал: "Наши стюардессы — бывшие проводницы. Дядечка и взятка. Штаны и футболка. Не дружусь с незнакомыми людьми". Тэхён ответил, когда Чонгук досчитал до девяти: "Тот самый Чон Чонгук, с возвращением в родной город". ------ Больше, чем спать, Чонгук хотел только есть — после бессонной ночи горячий завтрак в салоне самолёта показался ему скудноватым, а после виртуальной беседы с Тэхёном и вовсе разыгрался нешуточный аппетит. Нервная нагрузка сказывалась, и её проявления нужно было погасить — просто чтобы внезапно не сорваться. Поэтому Чонгук не пошёл за билетом на поезд. Он отправился бродить по залу и не останавливался до тех пор, пока не отыскал магазинчик "Фэмили-Март". Около пятидесяти тысяч йен, включая монеты, у Чонгука осталось с прошлой поездки, так что он слегка затоварился: выбрал онигири с маринованой сливой и маленькую упаковку фруктового сока с трубочкой. Онигири не требовал никаких специальных приборов или разогрева, и его можно было съесть на месте, просто развернув целлофановую обёртку. А по пути на кассу Чонгук на всякий случай прихватил сдобную булку и бутылочку питьевого йогурта, если припрёт перекусить ещё раз, уже в поезде: дорога до Асакусы должна была занять около часа. Расплатившись за покупки и выйдя из магазина, Чонгук сунул булку с йогуртом в рюкзак, онигири схомячил на ходу, следом в три затяжки выдул сок и опять пошёл гулять по залу, на этот раз в поисках обменника. Обменник отыскался в дальнем конце зала, народу рядом не было, и Чонгук провёл несколько минут, изучая инструкции по заполнению деклараций на обмен валюты. Он привёз доллары, но они тут, как оказалось, меняли теперь и рубли, так что можно было бы в Москве не особо париться по этому поводу. Это всё Олимпиада. Даже такая кривая, какая получилась, она сделала доброе дело — Япония мобилизовала себя на приём туристов со всего света. Чонгук поменял деньги, вернулся в центр зала, справился на всякий случай у стойки информации, получится ли сейчас добраться до Асакусы прямым рейсом без пересадок (из-за погоды или сейсмической активности на железнодорожных линиях могли иногда случаться задержки), получил утвердительный ответ и спустился на нижний этаж, к железнодорожным кассам. Удобство туризма в Японии заключалось, помимо прочего, ещё и в том, что можно было сесть на поезд прямо там, где стоишь, и поезд привозил тебя точно к той точке, какая тебе требовалась. Чонгук мог бы просто сесть в электричку, не выходя из здания аэропорта, и доехать до нужной ему станции Нингётё, лишний раз не пошевелив пальцем: в черте города пригородный поезд благополучно прикидывался составом метро и беспрепятственно нырял под землю. Но Чонгук хотел чисто символически взглянуть на реку Сумиду и особенно на башню "Скай-Три", потому что в прошлом году был не в состоянии посмотреть на неё даже из окна гостиничного номера, хотя для этого ему достаточно было просто отодвинуть штору. Из-за "Скай-Три" Чонгук ещё в Москве запланировал ехать из Нариты до Асакусы, а там уж он разберётся. До избранной станции имелось два транзитных беспересадочных рейса на выбор: так называемый лимитированный экспресс, который шёл до аэропорта Ханеда (на экспрессе до Асакусы можно было добраться меньше чем за час), и обычный пригородный поезд, который почему-то назывался скоростным, хотя до Асакусы он неспешно тащился почти полтора часа. Чонгук, как и планировал заранее, выбрал именно его, потому что всё равно надо было занять время до заселения в отель, купил билет и про себя помолился, чтобы не проспать нужную станцию, если по пути его сморит сон: от Асакусы поезд шёл через весь Токио чёрт знает куда, а бодаться на конечной остановке со служащими и объяснять, почему ехал без билета, не понимает, как вернуться назад и вообще тупой гайдзин, Чонгуку не улыбалось. Отправление поезда было назначено на самое начало двенадцатого, и у Чонгука было свободных полчаса. Он ещё погулял, теперь уже по нижнему этажу, выпил йогурт, сообразил, что булочку теперь придётся жевать всухомятку, заглянул ещё в один магазин за бутылкой воды, потом завернул освежиться в ближайшую комнату для мальчиков, долго плескался там в раковине, потому что вспомнил вдруг, что в самолёте толком даже не умылся, а потом с чувством выполненного долга отправился на платформу. Платформа была битком — её всю заполнили китайские школьники с сопровождающими. Куда их несли черти в таком количестве, Чонгук представить себе не мог и уже морально готовился полтора часа до Асакусы стоять в вагоне столбом, потому что присесть будет некуда (билет у него был без забронированного места). Однако бесчисленная китайская делегация волшебным образом загрузилась на тот самый лимитированный экспресс, который отправлялся от этой же платформы и который Чонгук пропускал. Едва толпа схлынула, Чонгук вздохнул с облегчением и принялся ходить туда-сюда по платформе, изучая метки на полу и пытаясь понять, какая из них соответствует месту, где откроются двери нужного ему поезда. Меток было много, все разные, явно рассчитанные под вагоны и составы разной длины, но разобраться в них не вышло, сколько бы Чонгук ни пытался сличать закорючки под ногами и в билете. Оставив бесполезное занятие, он вернулся на прежнее место — под стенкой у информационного плаката — и пристроился в очередь за какими-то студентами, на этот раз японскими. Те залипали в свои гаджеты и явно не сомневались, какую метку на полу выбрать. Когда подошёл поезд, оказалось, что ехать предстоит в последнем вагоне. Против этого Чонгук ничего не имел. Он зашёл внутрь, плюхнулся на сидение слева по ходу поезда, чтобы солнце светило в затылок, а не в лицо, поставил рюкзак на колени, достал смартфон и написал Тэхёну сообщение: "Поезд называется Keisei Main Line Rapid, направление до Ниси-Магоме. От второго терминала отъезжает в 11:08, в Асакусе будет в 12:34. Специальных мест тут нет, я просто вписался в последний вагон. Народу пока немного, все китайцы уехали в Ханеду на экспрессе". Больше делать было нечего Чонгук прослушал невнятное приветствие от машиниста, и поезд тронулся. В тот момент, когда они вынырнули из подземного тоннеля на поверхность, пришёл ответ от Тэхёна. Всего одно слово: "Понял". ------ Чонгук пообещал себе, что будет смотреть в окно напротив, хотя бы до тех пор, пока вагон не заполнится пассажирами, потому что аэропорт аэропортом, а линией пользовались местные жители для своих нужд, и пользовались весьма активно. Она, в общем-то, для них и строилась. Ещё Чонгук старался слушать названия станций, читал их на информационном экране над ближайшими дверями и даже не убирал далеко смартфон, следя за тем, что там дальше по пути следования, потому что всерьёз боялся проехать. Но усталость и смена часового пояса дали себя знать: где-то через полчаса он впал в оцепенение и потерял интерес к бамбуковым рощам и рисовым полям за окном, а вскоре и вовсе начал клевать носом. Только время от времени заставлял себя очнуться, взглянуть на табло над дверью, затем на экран смартфона, — и впадал в свой полусон опять. Когда среди названий станций стало всё чаще встречаться слово "Keisei", Чонгук понял, что пора просыпаться. Сделать это было нереально сложно, и Чонгуку казалось, что так сильно спать он не хотел в своей жизни ни разу, даже на первом курсе универа во время зимней сессии. Но когда они доехали до Аото, крупной пересадочной станции, Чонгук почти пришёл в себя — от Аото до Асакусы ехать предстояло ровно десять минут, времени на раскачку не осталось. Народу к этому моменту в вагоне уже было порядочно. Чонгук пошевелился на сидении, разминая спину, а затем поднял глаза на стоящих рядом. Тех категорий граждан, в чью пользу неплохо было бы освободить насиженное место, в непосредственной близости не наблюдалось. Чонгук слегка потянулся, разгоняя кровь в мышцах, и огляделся по сторонам. Дама с собачкой, студент со смартфоном, бизнесмен с книжкой в руке, школьница болтает с подругой... Обычные люди, ничего особенного. Только все японцы, а больше никаких странностей. И все заняты своими делами. Даже головой никто не вертит, в отличие от Чонгука. Все местные, все привыкли, никому ни до кого нет дела. Когда поезд стал подъезжать к Осиагэ, Чонгук подумал, что и здесь можно было бы выйти, потому что это та самая станция, где выходят, если хотят посетить "Скай-Три". Но мысль эту он из головы изгнал — внезапную смену маршрута лучше отложить на другой раз. А вот взглянуть на башню Чонгуку и в самом деле хотелось. Он развернулся, чтобы посмотреть в окно за спиной, но к своему разочарованию понял, что пока они ехали, кто-то успел опустить шторку: было утро, солнце поднималось как раз с той стороны, и его лучи, похоже, сумели пробиться сквозь облачную пелену, да так, что одному из пассажиров начало слепить глаза. Канонический панорамный обзор "Скай-Три" из окна проезжающего поезда, таким образом, отменялся. А сейчас они вообще въедут в подземный тоннель. Чонгук вздохнул, отвернулся от окна, скользнул взглядом по разношёрстной толпе пассажиров. Смотреть в окна никто не пытался. Полное безразличие к городским пейзажам, только гаджеты, книги, журналы, взгляды в пустоту. Лишь один какой-то смуглый, черноволосый, растрёпаный человек, стоящий у двери на противоположной стороне вагона справа по ходу поезда, смотрел безотрывно на Чонгука, и Чонгук решил, что не все здесь привыкли к туристам, а может быть привыкли, но всё равно наблюдают за ними каждый день, точно за зверями в зоопарке. А этот молодой мужчина деревенского вида никаких других развлечений, вероятно, и не знает, кроме как надираться в баре по вечерам, смотреть телевизор, ругаться с женой и поучать детишек уму-разуму, который у самого отсутствует. Вот в кои-то веки нелёгкая понесла его куда-то на электричке, и он нашёл себе новое развлечение по вкусу — пялиться на иностранцев. Хотя Чонгук, пока молчит, может сойти и за местного... А может у Чонгука на лице написано, что он не отсюда? Тогда понятно, почему ему такое внимание. Впрочем, что взять с японских деревенских чудиков? А этот конкретный и выглядит странновато. Куртка джинсовая вся протёрлась в неожиданных местах, штаны заляпаны краской, ботинки такие, что и взглянуть страшно, и представить, где он их изгваздал. Сумку какую-то бабскую через плечо нацепил. Натуральный японский фрик. Чонгук сто раз таких раньше видел. И этого он раньше видел. Этого фрика. Чонгук поднял глаза выше и понял, что смотрит в лицо Тэхёну. Поезд остановился, двери открылись, кто-то вышел, кто-то зашёл, двери снова закрылись, поезд снова тронулся, на табло над дверью загорелось название следующей станции — Асакуса. Тэхён стоял на прежнем месте, возле дверей, и смотрел на Чонгука. Смотрел не отрываясь ни на секунду. Даже не моргал. Когда поезд снова начал замедлять ход, а машинст объявил название станции и сторону для выхода, Чонгук на автопилоте, как робот, поднялся на ноги и двинул к Тэхёну. — Тэ, Асакуса сейчас, выходим, — произнёс он каким-то чужим голосом, совершенно безжизненным и механическим, и увидел, что Тэхён наконец очнулся. На платформу они сгрузились почти совсем нормально, не спотыкаясь, не натыкаясь на других пассажиров и даже глядя туда, куда идут, а не друг на друга. Но стоило им покинуть вагон, оба не сговариваясь направились прямо к стене, подальше от края платформы и людского потока. У самой стены Тэхён наконец развернулся всем телом к Чонгуку и уставился на него в упор. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Кажется, что даже в той несчастной угловой кабинке туалета в Домодедово они стояли дальше друг от друга, чем сейчас. — Целоваться не будем, ладно? — сказал Чонгук, не вполне отдавая себе отчёт в том, что несёт. — А то я нормально зубы сегодня утром не почистил, и жвачки у меня опять при себе нету. Тэхён дважды моргнул, а затем взгляд его принялся скользить по лицу Чонгука, и Чонгук вдруг впервые заметил по движению его глаз, что он, кажется, слегка косит, и это было так ошеломляюще мило, что у Чонгука едва не подогнулись колени. И крошечная родинка у Тэхёна на нижнем веке была обалденная, и та, что на кончике носа, и ещё на левой щеке, и едва заметная — на нижней губе слева... Почему он раньше этого не видел?.. — Тэхён, ты мне снишься? — спросил Чонгук. Язык и губы слушались плохо. — Потому что я, кажется, не рассчитал силы и теперь падаю с кровати. — Я тебя поймаю, — произнёс Тэхён хриплым баритоном. — Я не дам тебе упасть на пол. Падай ко мне в объятия. Чонгук немедленно сошёл с ума от того, что снова слышит этот глубокий необыкновенный голос, а через секунду уже лежал у Тэхёна на груди, обхватив его за торс и прижимаясь щекой к его уху. Тэхён же в это время снова пытался раздавить Чонгука, стискивая его изо всех сил. Потом (неясно было, сколько времени прошло) Чонгук сообразил, что можно не только обнять, но и поцеловать Тэхёна в шею, и это едва ли станет оскорблением общественной нравственности, потому что шея — не губы, не соски и не член, а с засосом они потом вместе что-нибудь придумают. Сообразил — и присосался к Тэхёну как голодная пиявка. А через три секунды почувствовал, как Тэхён кое-как, буквально носом отодвигает воротник его куртки и начинает целовать его в плечо прямо через футболку. Так продолжалось ещё неизвестно сколько времени, в течение которого они пропустили парочку поездов, а может и больше, а потом Тэхён произнёс Чонгуку в плечо, практически не отрывая губ от ставшей уже влажной ткани: — Пойдём куда-нибудь, ладно? — Куда, Тэ? — так же невнятно спросил Чонгук. — Куда-нибудь, где я смогу тебя нормально... за встречу. Мы же за знакомство уже однажды, и за здоровье, и прочее, а за встречу ещё ни разу...