Перелёт

Чонгук проснулся внезапно, как от толчка, и в следующую секунду почувствовал, что с его бёдер исчезла бывшая там до сих пор тяжесть. Он лежал на спине, и сейчас просто уставился в потолок в надежде понять, что вокруг происходит. В комнате было довольно сумрачно, потому что единственным источником света до сих пор служило лишь белёсое зарево: крипичная стена за окном была, кажется, освещена лучом прожектора, который отражался от неё, рассеивался и попадал в комнату. Чонгук зажмурил глаза, потянулся во весь рост, насколько позволяли размеры кровати, затем заморгал, приподнялся на локте и всё ещё моргая спросонок стал осматриваться. Тэхён сидел рядом с ним на постели, подвернув под себя ноги и прикрыв колени краем смятого одеяла. Свет от окна падал сбоку и красиво очерчивал его лицо и фигуру. Чонгук неколько секунд вглядывался в очертания его тела, его позу, и понял наконец, что несколько секунд назад, перед самым пробуждением Чонгука, Тэхён сидел на его бёдрах верхом. Чонгук чуть развернулся, лёг на кровати по диагонали (так можно было вытянуться больше) и произнёс хрипловатым после сна голосом: — Садись обратно, Тэ, ну чего ты? — Не хотел тебя случайно разбудить, — сказал Тэхён. — Не знаю, что произошло. Вроде бы я почти не шевелился. — Да я сам проснулся, изнути, — ответил Чонгук, прислушиваясь к себе. — Мы всё ещё в том отеле в Асакусе? — Да, — ответил Тэхён. — А времени сейчас сколько? — Уже вечер. Начало седьмого. — Зараза, — пробормотал Чонгук себе под нос и добавил, обращаясь к Тэхёну: — Надо идти в Нингётё и зарегистироваться там. — Да зачем? — спросил Тэхён. В голосе его прозвучала лёгкая досада. Чонгук поправил под головой подушку — такую же неудобную, жёсткую и плоскую, как те, что попадались ему в японских отелях раньше, — и ответил: — Мне люди рассказали, когда я подавал доки на визу, что посольство время от времени проверяет, совпадают ли данные по фактическому пребыванию в Японии с теми, что были указаны в анкете. Лучше не рисковать, Тэ. У них записано, где я должен остановиться. Надо хотя бы показаться там в день прибытия, чтобы этот номер числился за мной официально. Мало ли, что случится. Ты же помнишь прошлую эпопею. Тэхён чуть отвернул голову, размышляя, а затем кивнул. — Мы могли бы побыть здесь ещё часа три, — сказал он, а потом будто спохватился: — Ты сказал "идти"? Пешком что ли? — Я же говорил тебе вроде, — ответил Чонгук, — что я изначально собирался идти до отеля пешком от Асакусы. И вообще я предпочитаю гулять по городу, а не ездить из одной точки в другую, отираясь о пассажиров в общественном транспорте. Я ведь не совсем турист. Мне нужно ощущение, что я действительно здесь живу. Тэхён ещё подумал и сказал: — Какая-то логика в этом есть. Можно дойти за час, не особо напрягаясь. Чем не прогулка по родному городу? Тем более, что ты отдохнул, да и я тоже. Только вот наши вещи ещё сырые, тут ничего не сохнет ни черта. Можно простудиться — на улице после дождя не жарко. Чонгук поморщился, и Тэхён, кажется, это заметил. — Жаль, — сказал Чонгук. — Но если ехать на метро, будет не лучше, там кондиционеры не щадят никого. И ещё... На улице-то мы будем с тобой вдвоём, а в толпе... Тэхён слегка улыбнулся и сказал: — Да. Толпа свидетелей — это не наш вариант. Но у тебя ведь должна быть сменная одежда? Хотя я не помню, чтобы при тебе был чемодан, только рюкзак. — Я только с рюкзаком и приехал, — ответил Чонгук и предложил: — Заглянем куда-нибудь поблизости? В торговый центр "Экимисэ", а? Там "Юникло" должен быть и какое-нибудь кафе заодно, чтобы с ужином не выдумывать. Купим по паре штанов и толстовок, перекусим... Тэхён что-то прикинул, подняв глаза к потолку, и кивнул: — Давай зайдём. Я согласен. Тогда надо собираться. Открыто будет до восьми вечера. И Тэхён завозился в кровати, перекладывая одеяло, которым были накрыты его колени, и собираясь слезть. В тот же момент Чонгук будто не осознавая, что делает, на одних лишь инстинктах, приподнялся на локте ещё выше и попробовал схватить его за плечо, чтобы остановить. Тэхён замер с одеялом в руках и взглянул на него. — Посидишь со мной ещё немножко? — попросил Чонгук тихо, вновь опускаясь на постель. — Пятнадцать минут? В прошлый раз в Корстоне ты не согласился. Я до сих пор жалею. Тэхён медленно выпустил из рук край одеяла, отвёл глаза и произнёс: — Я тоже. А иногда не жалею, а проклинаю себя. На несколько мгновений оба замолчали. — Садись обратно, — попросил Чонгук, снова ложась на спину и откидываясь на подушку, и слегка похлопал себя по бедру. Потом сообразил, что Тэхён не собака, чтобы его так подманивать, и просто протянул ему навстречу руку. — Садись так, как ты сидел, прежде чем я проснулся. Тэхён поколебался, даже отвернулся на миг, а затем привстал на коленях. Чонгук тут же вспомнил ночь в Корстоне: как Тэхён разделся до нижнего белья, стоя к нему спиной в темноте гостиничного номера, и как свет из ванной комнаты очерчивал его силуэт, и как Чонгуку казалось, что он обнажён, и насколько это было совершенно... А сейчас Тэхён и правда был обнажён и стоял на коленях прямо перед ним — не на другом конце комнаты, а в постели. Достаточно было протянуть руку, чтобы прикоснуться, но Чонгук боялся тронуть Тэхёна хоть пальцем. Он боялся даже слишком откровенно рассматривать его тело, пока Тэхён ещё не согласился вернуться к нему на колени, будто существовал реальный риск, что в этот раз Тэхён смутится, откажется, отодвинется, уйдёт... Но Тэхён не отказался и не ушёл. Он подобрался поближе к Чонгуку, чуть помедлил и наконец сел верхом на его правое бедро — как-то неожиданно удобно, так что слегка раздвинутые ягодицы приходились Чонгуку на область чуть выше колена, и, кажется, даже слегка сжали его ногу в этом месте. Это было настолько естественно и приятно, что Чонгуку тут же пришла в голову простая мысль: только так влюблённым людям и следует сидеть друг у друга на коленях — не боком на скамейке в городском сквере или на диванчике в клубе в компании друзей, а вот так — без одежды, в постели, наедине. А ещё Чонгук почувствовал, как Тэхён касается своим правым коленом его гениталий — очень осторожно, чтобы не сделать больно неловким движением, но без сомнения намеренно, — а собственная мошонка Тэхёна теперь лежит у Чонгука на передней поверхности бедра. Это была откровенная эротика, и до настоящего момента Чонгук даже вообразить себе не мог, насколько некоторые вещи хороши, когда становятся реальностью. Он прикрыл глаза и позволил себе на несколько мгновений потеряться в этих безумных тактильных ощущениях, но потом усилием воли вернулся в реальность и снова посмотрел на Тэхёна. Тэхён сидел к нему лицом, смотрел на него не отрываясь, и Чонгук понял, чего сейчас не хватает. — Можно я включу светильник, Тэ? — спросил он и весь похолодел от собственной дерзости. Драма в их отношениях чередовалась с животной страстью, глупо было это отрицать, но ни драмой, ни страстью их отношения не ограничивались, с каждым разом становясь всё более сложными и многослойными. Появилась робкая романтика, которая быстро сменилась чувственной эротикой, стоило им вновь остаться один на один. И вот сейчас эротика стремительно превращалась во что-то гораздо более тяжёлое и бесстыдное, чему сопротивляться не было сил... Тэхён не ответил сразу. Взгляд его опять ушёл в сторону, как в тот момент, когда они принимали душ, а затем он и вовсе отвернулся, точно внезапно застеснялся своей наготы и того факта, что Чонгук это увидит. Однако попытки встать или прикрыть себя Тэхён не сделал. Может быть, его лёгкое смущение было из тех, какие приносят удовольствие, а не желание всё прекратить? Как очередной выброс адреналина стимулирует любителей острых ощущений искать для себя всё новые и новые приключения. Чонгук медленно положил свою ладонь на бедро Тэхёна и стал осторожно гладить от колена и выше, туда, куда мог дотянуться лёжа. Очень захотелось погладить Тэхёна по ягодице, но сесть, чтобы это сделать, Чонгук не рискнул. Тем временем Тэхён, всё ещё не глядя на него, мягко накрыл руку Чонгука своей ладонью, будто давал понять, что одобряет эту простую ласку и просит Чонгука не останавливаться. — Ты такой красивый, — произнёс Чонгук тихо. Тэхён наконец повернул голову и посмотрел ему в глаза. — Помнишь, — заговорил Чонгук, чувствуя, как горло сжимает внезапным спазмом, — как ты говорил мне, что ты всегда среди людей, всегда на виду, все постоянно смотрят на тебя? Разреши мне тоже посмотреть. Позволь мне увидеть такого тебя, какого ты никому не показываешь. Это будет наш секрет. Те, кто знает про нас, будут думать, что у нас с тобой секс. Или что у нас любовь. Но никто не будет знать, что ты позволил мне себя увидеть — по-настоящему. Никто никогда не узнает. Тэхён помедлил, потом сжал руку Чонгука в своей ладони и едва заметно кивнул. — Я никогда не стеснялся своего тела, Гук, — сказал он так же тихо. — Никогда, если смотрели те, кто был мне незнаком, или безразличен, или симпатичен отчасти. И всегда немного стеснялся, если смотрели те... кто имеет значение. Но я никогда не думал, как сильно буду стесняться, если меня увидит тот... кто имеет значение больше всех остальных. Тэхён замолчал. Чонгук проглотил комок в горле и произнёс: — Ведь ты позволил мне однажды увидеть тебя, Тэ. Тогда, в Москве, в Домодедово. Сначала ты просто переодевался, но затем... Ты позволял мне смотреть на тебя тогда, трогать тебя, целовать, ласкать... И сегодня тоже... Сперва в чёртовом общественном туалете, а потом здесь, в нашем номере. — Тогда... Тогда и сегодня — это была страсть, — ответил Тэхён и опустил голову. Помедлил, а потом снова посмотрел Чонгуку в глаза: — Трогать, ласкать, целовать... показать своё тело, чтобы возбудиться, — это страсть. Может быть, похоть, если грубее. Физическая потребность. А когда ты — вот такой ты, именно ты, только ты — смотришь на меня не ради секса или не только ради секса... Это откровение. Чонгук опять приподнялся на локте, сел, взял руку Тэхёна, поднёс к своим губам и поцеловал, а потом попросил: — Пожалуйста, побудь со мной сегодня откровенен... если можешь. Хотя бы несколько минут. Потому что я хочу быть откровенным с тобой. Тэхён наклонился и уже сам поцеловал руку Чонгука — так медленно, будто это было что-то невероятно хрупкое и чувствительное, — а затем сел в прежнюю позу и кивнул в знак согласия. Чонгук снова откинулся на подушку, не сводя с Тэхёна глаз, нащупал кнопку выключателя от маленького светильника, который был прикреплён к стене возле спинки кровати, и зажёг свет. Лампочка оказалась довольно тусклой, но всё же во много раз ярче, чем то зарево, которое исходило от окна. Несколько секунд ушло на то, чтобы глаза привыкли к новому освещению. Ещё с минуту и Чонгук, и Тэхён оставались неподвижны, каждый в своей позе, и смотрели один другому в глаза, не разрывая зрительного контакта, но постепенно их взгляды начали скользить, блуждать по телам друг друга, изучать, запоминать... Минуты потянулись одна за другой в полной тишине, пока наконец Чонгук не произнёс: — Ты и в самом деле смуглый. Смуглее меня. Удивительно, как тебе при этом шло быть блондином. — Сейчас не нравлюсь? — спросил Тэхён. — Тогда было лучше? — Не в этом дело, — ответил Чонгук. — Ты настолько другой внешне... Я просто не ожидал. Когда я увидел тебя в вагоне, то просто не узнал. — Я это не сразу понял, — сказал Тэхён. — У тебя был такой пустой безразличный взгляд в никуда... Я никак не связал это с моей внешностью в тот момент. Думал, ты вообще меня не заметил. На это Чонгук усмехнулся. — Ты был слишком странный, чтобы не заметить, — сказал он. — Я сперва подумал: вот чудик деревенский. Потом вспомнил, какого чудика встретил в Домодедово однажды, а потом посмотрел на тебя снова и... — А этот момент я хорошо запомнил, — сказал Тэхён и начал едва заметно улыбаться. — Никогда теперь не забуду, как изменилось выражение твоего лица. Это чувство узнавания... — И как я выглядел? — спросил Чонгук. — Как последний дурак? — Отнюдь. На твоём лице появилось безмерное удивление. Может быть даже шок. Но это ведь физиология, непроизвольная реакция. А если не брать физиологию... Ты выглядел потрясающе, — Тэхён помедлил, а потом продолжал: — Ты сказал, что не узнал меня. Если подумать, я готовился к тому, что не узнАю тебя тоже. Едва ли ты мог измениться кардинально с тех пор, как она тебя сфотографировала... Он имел в виду Марию, но то, как он произнёс часть фразы, касающуюся её... Чонгук отчётливо видел, что Тэхёну неприятно. Тем не менее Тэхён совладал с собой и заговорил снова: — На той фотографии ты уже казался другим, не таким, каким был, когда мы только встретились. Сегодня я готовил себя к тому, что ты повзрослеешь ещё больше. Хотя сколько там прошло, жалких четыре месяца?.. Чонгук ожидал услышать что угодно, только не это, и потому спросил немного недоверчиво: — Что ты имеешь в виду — повзрослею ещё больше? Тэхён снова склонился над ним и снова поцеловал его руку, а потом принялся ласкать её в своих ладонях. Это длилось несколько секунд, а затем Тэхён сказал: — Когда ты прислал мне своё фото в подарок, я поразился тому, какой контраст оно имеет с теми двумя фотографиями, которые у меня были. И тогда же я понял, насколько ты был юный в нашу первую встречу и насколько возмужал за те считаные месяцы до Нового года, что мы по сути не общались. Не видели друг друга уж точно. А после нашей бессистемной переписки, и как глупо мы её закончили... Я боялся, что сейчас ты уже так повзрослел, что возобновлять со мной отношения — хоть какие-то — тебе будет неинтересно. Я боялся, что когда я наконец тебя увижу, мы поменяемся ролями. Ты будешь взрослым, уверенным в себе и самодостаточным мужчиной, а я — глупым мальчишкой, который безнадёжно и бессмысленно влюблён. Вот он и сказал это... Упираясь свободной рукой в край кровати, Чонгук сел, потянулся вперёд и поцеловал Тэхёна в губы. Поцелуй, на который Тэхён не ответил, потому что не надо было на него отвечать: это не был поцелуй любви, хоть платонической, хоть плотской. Это была благодарность за истинные чувства и за то, что в истинных чувствах признались. Поцелуй-спасибо. Через несколько секунд после того, как Чонгук снова буквально рухнул на кровать, Тэхён приподнялся на коленях и склонился к нему, а следом просто лёг сверху. Сперва только прижимался к его груди, потом перетёк всем телом под правый бок, а потом Чонгук уже и сам лёг на бок и повернулся к Тэхёну лицом. — Помнишь, Тэ, — спросил он, — тогда, в Домодедово, мы сидели рядом в зале ожидания, и ты рассказывал мне, как впервые увидел меня, ещё не зная, кто я, и что потом с тобой творилось? — Помню, — ответил Тэхён. — Мы хотели быть поближе друг к другу, но мешал подлокотник кресла, — продолжал Чонгук. — А в самолёте не было подлокотника, зато там было полно народа. И одежда. — А здесь ничего нет, — прошептал Тэхён, протягивая руку и обнимая Чонгука за плечо. — И никого нет. Только мы вдвоём. В следующее мгновение их тела переплелись, будто только для того и были созданы, и Тэхён целовал Чонгука без конца и никак не мог остановиться, а Чонгук гладил Тэхёна и не мог остановиться тоже. — Теперь наоборот, — проговорил Тэхён между поцелуями. — Теперь ты гладишь, а я тебя целую. — А когда было иначе? — спросил Чонгук, запрокидывая голову, чтобы Тэхёну было легче покрывать поцелуями его шею и ключицы. — В Корстоне, — ответил Тэхён не очень внятно. — Той ночью, когда мы всё выяснили и напились. Когда я думал... мы оба думали, что ты спишь. — Можно мне получить свою роль обратно? — спросил Чонгук и не дожидаясь ответа тоже начал целовать Тэхёна. А через несколько секунд он почувствовал, как рука Тэхёна скользнула к его паху. Тело ответило незамедлительно, член налился кровью, затвердел, и не хватало только самой малости... — Повернись немножко, Тэ, — проговорил Чонгук между поцелуями. — Я тоже хочу... там. Тэхён немедленно развернулся полубоком, и Чонгук принялся ласкать рукой его бёдра, живот, напрягшийся член и яички. В этот раз Тэхён не матерился, только раз за разом подавался навстречу ласкам и только один раз произнёс словно в забытьи: "Как же я тебя хочу..." Чонгук взглянул ему в лицо и увидел, что глаза у Тэхёна закрыты. Чонгук сжал его член сильнее. Тэхён застонал, потом открыл глаза и стал смотреть на Чонгука. И смотрел до того момента, как наступил оргазм. Чонгук кончил через несколько секунд после него и вновь откинулся на спину, чувствуя полное опустошение, какого не было давно, даже сегодня утром, когда они заперлись в кабинке туалета на станции. Руки Тэхёна ещё продолжали играть с ним и гладить его, но всё медленней, пока совсем не остановились в своём движении. Чонгук покосился на Тэхёна и понял, что тот заснул. Чонгук прижал его к себе и вскоре тоже погрузился в сон. ------ В этот раз они проснулись одновременно, лёжа бок о бок. Казалось, что светильник возле кровати горит ещё ярче, нежели накануне. Чонгук кое-как протёр глаза кулаками и покосился на Тэхёна. Тот потянулся во весь рост, затем медленно сел на кровати, подвернув под себя одну ногу, и уставился на Чонгука так, будто не вполне соображал, что происходит, кто такой Чонгук, кто такой он сам, где они оба находятся и что привело их обоих в одну постель, предварительно заставив раздеться донага. Вид у Тэхёна был очень помятый, очень заспаный и настолько домашний, что Чонгуку показалось, что сейчас самое время начать заливаться от нежности слюной. И тут же Чонгук сообразил, что видит только что проснувшегося и ещё сонного Тэхёна впервые: они спали вместе всего трижды, но и в Корстоне, и в самолёте, и чуть ранее в этом отеле Тэхён просыпался первым и успевал принять более-менее товарный вид. Да что там более-менее — потрясающе выглядел утренний Тэхён. Будто сошёл с обложки глянцевого журнала. А теперь вот он не сходил ни с каких обложек. Он вышел прямо из сна. Любовь, похожая на сон... Неужели у людей и правда настолько романтические сны? Неужели им не снится ненавистная учёба, дерьмовая работа, конфликты, решаемые лишь в мыслях, потому что в реале страшно, идиотские проблемы, которые только во сне и существуют, родные, которых они потеряли, родственнички, от которых нельзя избавиться, и откровенная шизофреническая херня сомнительного толка? Нет и не может быть во снах той идеальной любви, о какой пишут поэты и какую художники рисуют на открытках для влюблённых идиотов. Нет. Любовь, похожая на сон, — это вот так, в момент пробуждения: тусклый жёлтый свет дешёвой лампочки, серенькая крохотная комнатушка, тиканье почти над самой головой электронных часов, в которых нечему тикать, потому что они на батарейке и это просто имитация, неудобные подушки, жесткий матрас, скомканные простыни и сбившееся в комок, чуть влажное от пота одеяло. И Тэхён. Тёплый, мятый, всклокоченный Тэхён, который сидит рядом и никуда не уходит. И рот наполняется слюной, и кровь стремится к паховой области, и хочется смотреть на Тэхёна вечно, и одновременно с тем провалиться в сон опять — лишь для того, чтобы пробудиться и словно бы впервые увидеть своего Тэхёна. Впервые и снова... Тэхён близоруко сощурился и посмотрел на часы — они стояли на небольшой полке как раз под светильником, — а затем произнёс глухо: — Гук, если правда хочешь в свой отель, давай вставать. Половина девятого вечера. Любовь, похожая на сон, — это когда твой фантастический, невозможный, выдуманный и неизвестно как тебе доставшийся Тэхён предлагает на полном серьёзе заняться какой-нибудь невообразимой, бесполезной и алогичной хуйнёй. Например, начать жить в реальности. Как же это прекрасно — такая безумная реальность... — Давай, — сказал Чонгук, привычно уже приподнимаясь на локте. Тэхён, однако, не двинулся с места, и когда Чонгук посмотрел на него вопросительно, Тэхён сказал серьёзно: — Мне было хорошо с тобой. Я бы хотел ещё. Чонгук почувствовал, что на лице сама собой расплывается довольная улыбка, непроизвольная, глуповатая, искренняя, и поспешно отвёл глаза, а потом признался: — Я тоже. Он надеялся, что Тэхён сейчас наклонится над ним, погладит, поцелует, но Тэхён слез с кровати и сказал: — Давай быстренько в душ. Мы с тобой немного... Чонгук вспомнил, что перед тем, как заснуть, они даже не пытались стереть с себя сперму. Душ действительно бы не помешал. Вот именно там, в дУше, Тэхён и поцеловал его. Сперва коротко — один раз, другой, — а потом взасос, и уже не прерывал этот поцелуй, сколько было возможно. Они стояли обнявшись под струями воды, бившей сверху, и целовались. Как в кино. Нет, это было гораздо лучше, чем в кино. Там зрители лишь наблюдают, не принимая участия, а актёры играют с теми партнёрами, кого утвердили на роль. Они не выбирают. Чонгук и Тэхён выбрали. Не только друг друга. Они выбрали быть здесь. Вдвоём. ------ Одежда к этому часу успела прилично подсохнуть, так что визит в торговый центр они вычеркнули из повестки дня. Да и не получилось бы сейчас туда попасть, поскольку было уже слишком поздно. Они просто оделись, забрали свои немногочисленные пожитки и вышли из номера. При заселении им дали два ключа — обычных, металлических, снабжённых брелоками с логотипом отеля. По внутренним правилам постояльцам следовало оставлять эти ключи на ресепшене всякий раз, когда нелёгкая заставляла их покидать номер и выходить в город. При окончательном выселении номер тоже никто не сдавал — люди просто прощались с дежурными сотрудниками, отдавали свой ключ и уезжали. Выписка была организована аналогичным образом и здесь, и в том отеле, где Чонгук останавливался во время первого визита (что происходило во время второго, он вспомнить не мог по объективным причинам). Теперь, когда отношения с Тэхёном вроде бы наладились, а значит и сама жизнь вошла в нормальное русло, можно было по пути из номера на ресепшен поразмыслить и об условно отвлечённых вещах. Например, о японских отелях в целом. Раз нет проверки состояния номера перед выпиской, значит бардак, порча имущества и пропажа мелочей "на сувениры" тут, вероятно, заложены в стоимость, что существенно эту самую стоимость поднимает. Однако поразмыслив ещё, Чонгук от подобных выводов отказался: Япония была не той страной, в которой туристы и командировочные практиковали дебоши и мелкое воровство; если такое происходило, случаи наверняка были единичными. Это хорошо: даже подумать о том, как они с Тэхёном будут сдавать номер, где куролесили ночью, было страшновато. И это ведь была только одна ночь, а что там могло бы случиться дальше?.. Оба ключа были у Тэхёна — он регистрировал номер на себя и платил своей картой, а у Чонгука просто сняли копию паспорта как у второго заселившегося. Сейчас Тэхён подошёл к ресепшену, отдал ключи, и они вышли на улицу. Снаружи был уже поздний вечер, и к тому же весьма свежо, поэтому Чонгук сказал: — Тэ, беру свои слова назад. Мало того, что время поджимает, но если мы пойдём пешком, ты в своей курточке околеешь. Поедем всё-таки на метро. Тэхён только развёл руками, и они двинули в сторону станции Асакуса. Ранее Чонгук приезжал в Токио в конце мая и в последних числах августа, когда было гораздо теплее по вечерам, конец апреля на тёплые ночи пока не расщедрился, так что Чонгук сделал себе мысленную отметку добраться до магазина и прикупить себе что-нибудь для вечерних прогулок. Думал он на ходу и как бы между делом, успевая только оглядываться по сторонам. Этот район он не то чтобы не знал, но в такие дебри до сегодняшнего дня не углублялся. Они с Тэхёном немного попетляли в переулках (вёл Тэхён, и было заметно, что он понимает, куда идти) и через несколько минут оказались возле моста через Сумиду. Мост был уже цивилизация, а увеселительные заведения, магазины и кафе на противоположной стороне реки дружелюбно светили рекламными щитами и прочей завлекательной хренью. На этой стороне мест развлечения было совсем мало, так что и народ здесь особо не ошивался. Но и пустынными мост, ближайшие улицы и набережную Сумиды тоже назвать было нельзя. Неизменные туристы, которым здесь интересен каждый куст, местные пенсионеры со своими крайне важными пенсионерскими делами, жители среднего возраста, бегающие по вечерам после работы... Обычный вечер в Токио. Вынырнув из бокового переулка и миновав светофор, Тэхён с Чонгуком неспешно направились дальше через мост, и когда дошли уже практически до середины, Чонгук засмотрелся на небольшую группу молодых французов — они шли по другой стороне моста от станции Асакуса и, должно быть, направлялись если не в один из мелких отелей поблизости, то к башне "Скай-Три", больше тут идти было некуда. Национальный состав Чонгук определил по бодрым выкрикам, которые время от времени издавала эта компания. Заметив, что Тэхён тоже смотрит в ту сторону, Чонгук сказал: — Все парни. Может, приехали на мальчишник? У меня один приятель так отмечал. Правда, ездил он со своими в Амстердам, а не в Токио. Но у французов, наверное, гораздо меньше проблем и с визами, и с деньгами, да и Голландия для них — это как на дачу съездить. — Вполне возможно, — согласился Тэхён. Одеты французы были по всем правилам пешего туризма — чтобы не замёрзнуть, чтобы не вспотеть и чтобы не натереть ноги, — и лишь один щеголял национальным японским облачением, какие носили дворяне эпохи Эдо. Видимо, взял в аренду: в Асакусе можно было найти такие маленькие частные лавки, где желающим за умеренную мзду предоставляли кимоно на день. Парни шумно переговаривались и громко смеялись, хором читали какие-то речёвки, а потом сгрудились вокруг своего единственного косплейщика, чтобы сделать совместную селку. Именно в этот момент Чонгук вспомнил, что хотел сделать сам. — Тэ, погоди минутку, — произнёс он, притормаживая и по инерции хватая Тэхёна за локоть. — Подожди, пока я не забыл опять... Тэхён остановился и посмотрел на него вопросительно. — Оставил что-то в отеле? — уточнил он. — Да нет, — ответил Чонгук. — Я же хотел бросить в Сумиду несколько монет. Ну, знаешь, как в фонтаны бросают или в море. Я даже за несколько дней до вылета стал в магазинах расплачиваться наликом, чтобы у меня появилась железная мелочь, а то мама нашу старую копилку куда-то засунула. Подожди, сейчас достану, вспомнить бы, в каком кармане... Он скинул с плеча рюкзак и принялся рыться в нём, стоя на одной ноге и подставив колено в качестве импровизированной полки. Малюсенький кошелёк для мелочи (цветастое пенсионерское позорище из бисера, которое ему выдала мама со словами "Чонгук, не потеряй, это бабушкин", имея в виду не бабушку Чонгука, а свою собственную) оказался на самом дне бокового внутреннего кармана. Чонгук вытащил его, открыл и высыпал на ладонь с десяток монет разного номинала. Кошелёк он тут же спрятал обратно, а монеты перетряхнул и сказал: — Тут только русские. Надо добавить немного йен. Как раз после онигири и булки осталась сдача. Японские монеты лежали у него в кармане джинсов и по счастью не высыпались на пол ни в туалете на станции, ни в номере отеля. Чонгук выудил их из кармана, смешал с русской мелочью и слегка подбросил всю пригоршню на ладони. Монеты звякнули. Чонгук оглянулся по сторонам, помедлил, давая пройти мимо молодой паре с коляской, потом пропустил ещё какую-то женщину на велосипеде, и наконец склонился над перилам. Молча наблюдавший за ним всё это время Тэхён сказал: — Дай мне немного. Чонгук с готовностью отсыпал в протянутую руку несколько монеток, следя за тем, чтобы попались и русские, и японские. Затем снова огляделся в поисках случайных свидетелей — он не хотел, чтобы кто-то подумал, будто он выбрасывает в реку мусор, — легко замахнулся и швырнул монеты подальше в воду. Плеска слышно не было — полотно моста довольно высоко поднималось над водой (под ним свободно проходили прогулочные катера и речные трамваи), — да и шум стоял вокруг: несмотря на поздний час, по мосту то в одну сторону, то в другую сновали машины, а слева, растянувшись вдоль берега Сумиды на массивных бетонных сваях, и вовсе пролегала оживлённая эстакада. Тем не менее Чонгук прислушался и даже попытался понять, куда именно упали монеты, но это было больше так, для очистки совести. Обождав положенное время и убедившись, что никаких фатальных последствий ритуал за собой не повлёк, Чонгук развернулся спиной к парапету и тут только заметил, что Тэхён свои монеты так и не бросил. Он стоял рядом с Чонгуком, смотрел на него и перекладывал звякающую мелочь из одной руки в другую. — Тэхён, ну что ты? Бросай! — сказал Чонгук ободряюще. — Ты, конечно, живёшь не так далеко, как я, и возвращаться сюда тебе может быть не интересно, но тогда просто помоги мне усилить магию. Давай, Тэ! — Сейчас усилю, — ответил Тэхён и вдруг разом ссыпал все монеты в карман своих широких, заляпанных брызгами и мазками краски штанов. — Тэ, в воду, — сказал Чонгук. — Такая традиция. Чтобы вернуться на то же место. — Нахера мне надо, чтобы ты в следующий раз сиганул с этого моста в реку, — сказал Тэхён. — Я хочу, чтобы ты вернулся не туда, а ко мне. Прямо ко мне. Вне зависимости от того, где я буду. Чонгук уставился на него и смотрел не мигая несколько секунд, а потом опустил глаза и проговорил: — Если только ты будешь ждать меня. Тогда я вернусь к тебе куда угодно. Если ты будешь ждать. — Пошли, — сказал Тэхён. Чонгук кивнул, застегнул рюкзак и хотел было закинуть его себе на плечо как обычно, однако Тэхён протянул руку и ловко схватил рюкзак за одну из лямок. — Помогу нести твой багаж, — пояснил он, когда Чонгук взглянул на него вопросительно. Чонгук снова кивнул, и они пошли рядом, а рюкзак болтался между ними так, словно они вели за руки маленького непослушного ребёнка. Через несколько шагов Тэхён сказал: — Слушай, так неудобно, возьми за ручку, а не за лямку. Чонгук послушно выпустил лямку со своей стороны, взялся за широкую петлю за верхним клапаном, которая служила рюкзаку ручкой, и они пошли дальше. Тэхён молчал непонятно почему, Чонгук молчал тоже, но причину собственного молчания он знал прекрасно: Тэхён ничего не ответил на его слова — те самые, про возвращение, если Тэхён будет ждать. Тэхён словно пропустил их мимо ушей, или проигнорировал, или счёл глупыми... Почему? Ведь Чонгук не имел в виду ничего такого... ничего, что выходило бы за рамки их нынешних отношений. Может быть Чонгук всё же перешёл некую черту?.. — Всё равно плохо, — произнёс Тэхён. Чонгук глянул на него искоса. — Неправильно несём, — объяснил Тэхён. — Давай я один понесу, он же не тяжёлый, — ответил на это Чонгук, останавливаясь, и потянул рюкзак на себя. К этому моменту они уже почти добрались до конца моста. Впереди, чуть левее, показался один из входов на станцию Асакуса. — Мы неправильно его держим, — сказал Тэхён, тоже останавливаясь и подходя к Чонгуку вплотную. — Надо держать нормально. Чонгук не успел ещё никак среагировать, а Тэхён уже отпустил свою лямку и тоже взялся за петлю. Вернее, обхватил длинными требовательными пальцами его руку и сжал. Чонгуку моментально вспомнилось, как они возвращались из Корстона в Домодедово и Тэхён положил свою ладонь поверх его руки, помогая катить чемодан по асфальтовым ухабам. Тэхён тоже, кажется, вспомнил тот злополучный день, потому что произнёс: — Так лучше, — а потом заглянул Чонгуку в глаза и добавил: — Я же не виноват, что в этот раз ты в Токио без чемодана. Чонгук опустил голову и слегка закусил губу. — Вообще-то виноват, Тэ, — сказал он. Тэхён ничего не ответил, не задал никаких вопросов, только продолжал смотреть ему в лицо с такого близкого расстояния, будто ни о каких расстояниях и не слышал никогда, как и о личном пространстве. — Я... так херово себя чувствовал в том году, — произнёс Чонгук медленно. — Всё время думал о нашей встрече, о нас, о том, что "нас" больше не будет... Да и не было, в общем-то, никогда... Все девять дней так прошли — то ли были, то ли не было их... В день отлёта я просто встал, как деревянный болванчик, взял рюкзак и поехал в аэропорт. А чемодан со всеми вещами остался в отеле. Хороший чемодан... был. Мама с него фанатела. Тэхён ещё несколько секунд смотрел на Чонгука, не произнося ни слова, а затем спросил: — И что, все твои сувениры пропали? — Да я не покупал ничего, — ответил Чонгук. — Кажется, даже еду. Мама не узнала меня, когда увидела. Тэхён помедлил ещё и спросил осторожно: — А... кролик? Чонгук подумал было, с какой стати Тэхёна сейчас вдруг стал волновать плюшевый уродец из сувенирной лавки в Домодедово, но вдруг сообразил, что дело не в кролике как таковом, а в том, что это было последнее осязаемое напоминание об их близости. Наверное, Тэхён считал, что передаёт частичку себя с этим подарком. Поэтому Чонгук постарался придать тону чуть больше позитива и сказал: — Кролик цел. Доехал в рюкзаке благополучно. Ничего не обоссал и не погрыз. Родители разрешили его оставить. Пару секунд Тэхён продолжал стоять молча и неподвижно, глядя на Чонгука, а потом неуверенно улыбнулся, точно не был готов к тому, что Чонгук начнёт шутить. Но всё равно Тэхён этому обрадовался, и от души у него, видимо, слегка отлегло, потому что он сказал: — Моего тигра отобрала дочь. Теперь спит только с ним. Иногда я радуюсь, что не ты купил его мне, а я сам. Иначе пришлось бы драться с собственной дочерью за ценный охотничий трофей, а потом прибивать его на стену в моём кабинете. — Шкуру кролика как ковёр не растянешь даже в моей панельной малометражке, — ответил Чонгук. — А поскольку дочери у меня нет, с кроликом я сплю сам. Тэхён улыбнулся чуть шире и произнёс: — Скажи, что ты не используешь его для странного. Чонгук парировал: — Скажи, что ты не используешь для странного мои спортивные штаны, мою футболку и те трусы, которые мы на тебя надели в Домодедово. Тэхён покусал нежнюю губу, а потом сказал примирительно: — Ладно, Гук, ты выиграл. — А где мне получить приз? — спросил Чонгук. — Тот, который сейчас перед тобой, тебя не устраивает? — спросил Тэхён в ответ. Чонгук долго смотрел на него, изучал его лицо в свете уличных фонарей, такое знакомое и такое новое, а затем проговорил медленно: — Ты не приз, Ким Тэхён, и не подарок. Ты сокровище. Но мне кажется, я тебя не нашёл и не выиграл, а украл. Последствия кражи меня до чёртиков беспокоят. — Мы неправильно держим этот хуев рюкзак, — сказал Тэхён вместо ответа, на секунду выпустил руку Чонгука, но тут же снова перехватил, в этот раз таким образом, чтобы их пальцы переплелись в замок, а ручка рюкзака оказалась зажата между их ладонями. После они снова тронулись с места, дошли до входа на станцию метро, спустились вниз по неудобной крутой лестнице и за каких-то десять минут доехали по линии Тоэй до Нингётё. Оттуда до отеля оставалось пять минут хода по пустынной улице. Регистрация была открыта, бронь Чонгука действовала, и ещё через несколько минут он расстался с отложенными деньгами, зато стал временным владельцем собственного одноместного номера люкс на шестом этаже, с ванной комнатой, кондиционером, холодильником, телевизором, вайфаем и с окном, выходящим на крыши соседних зданий. Только в тот момент, когда сотрудница на ресепшене передала Чонгуку ключ-карту, Тэхён разжал пальцы и отпустил его руку. — Мне с тобой подниматься нельзя, — сказал Тэхён тихо. — Давай на минутку вернёмся на улицу. Проводишь меня до парадного выхода. Они раскланялись с сотрудницей, обогнули стойку с газетами и через две пары стеклянных раздвижных дверей вышли наружу. По странному стечению обстоятельств народу здесь крутилось довольно много, хотя час был поздний, а само здание отеля стояло на боковой улочке, где из всех развлечений только сам отель и имелся. И словно собравшихся на пятачке перед входом оказалось мало, следом за Чонгуком и Тэхёном из раздвижных дверей на улицу вывалилась новая группа постояльцев. Ни те, что дежурили снаружи, ни те, что появились, никуда уходить не спешили. Тэхён посмотрел на это собрание с плохо скрываемой досадой, затем снова взглянул на Чонгука и спросил: — Во сколько завтра за тобой зайти? — Не знаю, Тэ, — ответил Чонгук немного растерянно. — Я вроде отдохнул, но эта смена часовых поясов и прочее... Неизвестно, во сколько я сумею заснуть и во сколько проснусь завтра. Хотел бы тебе пообещать, что в десять утра нормально, но я правда за себя не отвечаю. Столько всего произошло... — Давай ты мне позвонишь или напишешь завтра, когда проснёшься, — предложил Тэхён, — и я буду ждать тебя в кафе по соседству через тридцать минут. Чонгук произвёл в уме нехитрый расчёт и сказал: — От Йокогамы сюда только на поезде добираться минут сорок, а ты вроде не возле станции живёшь... — Я не из Йокогамы поеду, — сказал Тэхён. — В смысле? А откуда? — Из Асакусы. Я буду ночевать в том отеле. Я снял номер больше чем на сутки. Чонгук уставился на него, а потом спросил тупо: — А Миюки? Тэхён на секунду отвернулся, потом взглянул на Чонгука снова и ответил: — Пока я с тобой вместе, я не планирую возвращаться. Чонгук замер. Тэхён взял его руку в свои ладони, подержал несколько секунд, потом прижал к груди и отпустил. — Спокойной ночи, единственный законный владелец кроликов и сокровищ, — сказал Тэхён. — Сладких снов. Затем он кивнул Чонгуку на прощание и пошёл вдоль по улице в направлении станции метро.