Перелёт

Проснулся Чонгук от того, что его равномерно покачивает из стороны в сторону, будто он плывёт на теплоходе. Но уже через несколько секунд, по мере пробуждения, стало ясно, что не покачиваЕт — непонятное, большое, чужое, бездушное, — а покачиваЮт. Это Тэхён. Это у него на груди Чонгук лежит, свернувшись калачиком, это в его острую ключицу упирается носом, это руки Тэхёна обнимают его за плечи и гладят по спине. Тэхён не приснился. Он был рядом по-настоящему. Чонгук слегка потянулся, между делом отмечая, что одеяло сползло в сторону и они больше не лежат в норе, а потом ответно обнял Тэхёна и принялся тереться о него щекой, пока не почувствовал, как тот целует его в висок, а затем в щёку. И тут некстати вспомнилось, что они делали перед тем, как Чонгук заснул. Особенно последние минуты. — Тэ, ты не спишь? — спросил Чонгук, потому что надо было как-то начать разговор. Неловкий, ни к чему не обязывающий разговор с человеком, с которым у него уже было всякое, не только благородное, доверительное, интимное, но даже самое по-детски глупое: Тэхён видел Чонгука плачущим навзрыд. — Проснулся минут пятнадцать назад, — ответил Тэхён. — Слушай, тебе кто-нибудь говорил, какой ты милаха, когда спишь? Чонгук вмялся лицом в Тэхёна. Кто бы мог подумать, насколько чувствительная кожа на лице, раз так хотелось ощущать прикосновения к Тэхёну именно лбом, щеками, носом... губами. Губы ведь тоже на лице. Вот оно зачем так всё устроено — чтобы целовать не только губами, но и лицом. Непознанное в себе, надо же... Анатомия страсти, куда более интересная и ошеломляющая, чем исследование половых органов посредством самодиагностики пальпацией и чтения медицинских фолиантов в электронном виде. — Гук, ты такой... Я просто волю потерял, когда на тебя посмотрел спящего. Ты ещё так смешно сопишь... В Корстоне было как-то иначе, и вчера тоже, а вот сейчас... Чонгук заполз на Тэхёна и устраивался до тех пор, пока не нашёл оптимальную позу. Как вообще раньше можно было просыпаться без того, чтобы потереться о Тэхёна пахом? Столько лет псу под хвост... — Ты так мило сопишь во сне, — повторил Тэхён. — Я пожалел, что смартфон остался где-то в кармане. Фотка твоего достоинства у меня уже есть, чтобы разнообразить мою половую жизнь в период твоего отсутствия, а вот записи сонного сопения нет. Она бы мне ой как пригодилась. — Что бы ты с ней делал? — спросил Чонгук. Ему всегда было немного неловко, потому что сопение грозило с возрастом перерасти в храп, но комплимент, который Тэхён сделал этой досадной фигне, заставил Чонгука чуть улыбнуться. — Поставил бы в плеер на повтор, — ответил Тэхён. — И слушал бы во всех случаях, когда нужно успокоиться. — Если не считать той части наших отношений, которая не для чужих глаз и не для посторонних ушей, ты самый спокойный человек в мире, Тэ, — сказал Чонгук. Тэхён кое-как извернулся, поцеловал его в лоб и сказал: — Лучший комплимент, какой мне делали. После этой фразы Тэхён снова устроился на подушке и принялся гладить Чонгука по спине с удвоенной интенсивностью. — А ещё ты самый красивый, — сказал Чонгук. — Весь. Тэхён вновь повернул голову, зарылся носом в его спутанные после сна волосы и произнёс: — Скажи, что это не единственное, что тебя во мне привлекает. Красота — понятие субъективное, может исчезнуть быстро и без остатка, сколько за собой ни следи. Не хочу, чтобы ты разочаровался во мне однажды, если я потеряю товарный вид. — Ты не товарный вид, — ответил Чонгук. — Ты... Вот как описать?.. Я где-то слышал, что исследовали одну из картин Леонардо да Винчи, кажется, и обнаружили, что под основным изображением есть ещё. Поверх одной картины он написал другую. — Такие случаи известны, — согласился Тэхён. Голос его оставался прежним, размеренным, спокойным, добродушным, но вот к тону добавились новые нотки, будто он вовсе и не лежал сейчас в постели, а находился в музее перед толпой экскурсантов. — У художников, которых мы сегодня считаем гениями и картины которых вешаем в самых престижных галереях мира, зачастую не было денег даже на новые холсты, потому что они не могли продать свои готовые работы. Они рисовали поверх собственных более ранних работ. Это очень печально. Нередко человек не может получить признание той эпохи, в которую ему довелось жить и творить. — Да, это печально, — сказал Чонгук. — Только ты, Тэ... Ты как такая картина — многослойный. И многогранный. Не просто лицо и тело. И если вдруг что-то случится, я всё равно буду знать, какой ты на самом деле. И всё равно ни за что не узнаю тебя до конца. Я для этого слишком слабо разбираюсь в произведениях искусства. Тэхён сжал объятия, и Чонгук снова почувствовал себя маленьким ребёнком, который наконец обрёл защиту. Но ему было что ещё сказать, и он продолжал: — Как будто мне досталось что-то слишком масштабное, чтобы я имел право этим владеть. А помнишь, незадолго до нашего расставания, ещё в самолёте, ты сказал мне, что это я — нечто масштабное и грандиозное, поэтому ты не можешь меня забрать, - с этими словами Чонгук приподнял голову, посмотрел Тэхёну в глаза и добавил просительно: — Можно сегодня, пользуясь своими жалкими преимуществами, я предъявлю на тебя права? Я верну тебя законному владельцу в целости и сохранности. Но позже. А сейчас мне хочется немного побыть единственным, у кого ты есть. Тэхён смотрел на Чонгука несколько секунд, потом протянул руку и принялся распутывать его волосы. Молчал, пока не закончил, а после произнёс: — Ты вернёшь меня держателю контракта, Гук. Так это будет. Но ведь я уже говорил тебе, кто на самом деле является единственным законным владельцем и кому я на самом деле теперь принадлежу... И не успел Чонгук что-либо сообразить, как Тэхён вновь притянул его к себе, потом повалил на бок, головой на подушку, и через секунду или две они уже снова целовались, наплевав на то, что хорошо бы прополоскать рот после сна, умыться, отлить... Тот идиотский случай, когда физиологическая потребность целовать того, кого любишь, возобладает над любыми другими потребностями, сколь бы настойчиво они не давали о себе знать. Через десять минут им всё же удалось оторваться друг от друга, и тогда Чонгук попросил: — Тэ, можно я на минуточку выйду не дальше ванной комнаты? — Выйди, — разрешил Тэхён. — Потом я выйду, потому что я занял за тобой очередь. Но когда я вернусь, чтоб лежал голый в койке и не думал никуда слинять. — Я накроюсь одеялом, тогда меня никто не увидит и не похитит, так сойдёт? — спросил Чонгук. Тэхён подумал секунду и сказал: — Отличный план. Нечего давать герру Фрейду лишних поводов для радости. Он старенький, даром что помер, но если решит подглядывать с того света, второй раз может такое и не перенести. ------ Чонгук и не думал раньше, насколько это возбуждающе: увидеть обнажённого Тэхёна выходящим из ванной. В смысле, не то чтобы совсем не думал. Правильнее было бы сказать, иногда не думал об этом. Давал себе короткие перерывы. Но одно дело — что-то там воображать, а другое — когда это воображаемое воплощается в действительность прямо у тебя перед глазами. Чонгук, даже оставаясь дома в одиночестве, не имел привычки ходить в чём мать родила и со стояком. Утренний можно было в расчёт не принимать — всё равно в трусах, а все мысли завязаны лишь на том, чтобы заставить себя продрать глаза окончательно и не врезаться в мебель по пути в уборную. Поэтому Чонгук весьма слабо представлял, как такая обнажёнка будет выглядеть со стороны. Даже взгляд на собственный стояк в зеркале, когда собрался принять душ и дал волю фантазии, — это всё равно не то. Зато сегодня Чонгуку довелось увидеть то, что назвать иначе как "ходячий секс" было просто невозможно: Тэхён появился в комнате, неспешно, размеренной походкой направился в сторону кровати, и его не до конца эрегированный член чуть раскачивался из стороны в сторону при каждом шаге вместе с мошонкой. Добавляло картине эротизма — да ладно, откровенной порнографии, — то, что Чонгук так и не понял, становится ли член Тэхёна больше каждую секунду, или это лишь игра света и тени. А может, закон перспективы. Или продолжающая приливать кровь. Или Чонгук просто окончательно рехнулся на почве... Да на какой, мать её, почве, когда тут лежишь в постели и всё равно чувствуешь, что земля уходит из-под ног?.. А ещё сейчас в Тэхёне, в его движениях, в его осанке не было ничего, что говорило бы о застенчивости, которая сопровождала его прошлым вечером. Сейчас Тэхён был откровенно возбуждён и не желал того скрывать. К тому моменту, когда он вплотную подошёл к кровати, Чонгук уже не лежал, а приподнялся ему навстречу и сел, спустив ноги на пол и откинув угол одеяла. Очень хотелось, чтобы Тэхён посмотрел на его стояк. Но ещё больше хотелось другого... И стоило лишь признаться себе, чего именно, как тут же стало ясно, насколько давно и сильно Чонгук этого хочет... Тэхён остановился совсем рядом. Чонгук как во сне поднял руки, положил ему на бёдра и потянул на себя, заставляя его сделать ещё один маленький шаг, и сжал его ноги коленями, едва только этот шаг был завершён. Член Тэхёна теперь находился в нескольких сантиметрах от его лица, и Чонгук произнёс неловко, на миг подняв глаза на Тэхёна и вновь опустив: — Я ни разу не делал, так что извини, если... Рука Тэхёна легла на его голову, пальцы начали было перебирать волосы — уже не ласково, а скорее нервно, — но это длилось какую-то секунду, а потом Тэхён резко убрал руку, сжал её в кулак и спрятал за спину. И почти сразу поймал руку Чонгука свободной рукой, перехватив её на своём бедре. На несколько мгновений их пальцы переплелись, и Чонгук почувствовал, что Тэхён уже не так спокоен, как казалось, и слегка дрожит. Затем Тэхён положил ладонь Чонгука на свой живот, слегка прижал, погладил и произнёс хрипло: — Не надо делать ничего, что не хочешь. Помнишь, я говорил тебе, что ты можешь делать, что захочешь? Делай со мной что захочешь. Не надо доставлять мне удовольствие. Делай то, что доставит удовольствие тебе. — Я хотел... — проговорил Чонгук срывающимся голосом. — Я просто хотел тебя поцеловать... здесь. Тэхён шумно вздохнул и ответил: — Целуй. Или хочешь, я презерватив надену? Я не знаю, как я отреагирую. Не хочу кончить тебе на лицо... Чонгук заколебался, и Тэхён истолковал это по-своему. Он мягко отступил на полшага, затем ещё на шаг, повернулся и быстро пошёл к своей дурацкой сумке, которая валялась на полу напротив двери в ванную комнату — прямо там, где и остальная их одежда. Чонгук следил за Тэхёном, не отрывая от него взгляда, но при этом не видя почти ничего, поэтому слегка вздрогнул, когда через несколько секунд Тэхён снова возник перед ним. Дальше Чонгук как загипнотизированный смотрел на то, как Тэхён разрывает пальцами крохотный конвертик, перехватывает рукой свой член, сдвигая крайнюю плоть, и ловко раскатывает презерватив по члену. Тончайшая плёнка была фактически не видна, зато теперь обнажилась головка члена, и Чонгук, словно под гипнозом, прикоснулся к ней губами. Тэхён то ли вздохнул, то ли застонал, а потом произнёс: — Можешь их взять? От этого вопроса Чонгук очнулся, понял, чего именно касаются его губы, пусть и сквозь защитный барьер, и замер. Отстранился. Посидел так немного, потом снова положил руки Тэхёну на бёдра, а затем провёл ладонями до паха и коснулся мошонки большими пальцами. Тэхён молчал. Дыхание его было тяжёлым и частым, он больше не пытался вцепиться Чонгуку в волосы, но стоял совершенно неподвижно, спрятав руки за спину, чтобы себя сдержать. Чонгук посмотрел на него снизу вверх. Глаза у Тэхёна были закрыты. Чонгук снова наклонился немного вперёд и опять коснулся губами кончика эрегированого члена. Тэхён отчётливо вздрогнул, и способность Чонгука ясно мыслить испарилась без следа. Что он делал — что они оба делали, — в следующие несколько минут, Чонгук не смог бы чётко описать, потому что для этого надо было владеть хотя бы остатками собственного сознания. Вместо этого в память врезались какие-то куски, обрывки впечатлений, с трудом отражающие общую картину: головка члена обхвачена губами; рука ласкает яички; другая рука на собственном члене живёт своей жизнью и двигается вверх-вниз без остановки, всё наращивая темп; потом внезапно они оба уже в постели, и член Тэхёна у Чонгука во рту, а язык как сумасшедший вертится вокруг головки, уже не чувствуя латекса; потом вдруг его собственный член начинают облизывать по всей длине и дразнят уретру кончиком языка; потом член во рту судорожно дёргается несколько раз, и теперь надо следить только за тем, чтобы не сжать яички слишком сильно; хотя нет, надо следить за тем, чтобы не кончить, куда не надо; но в руку можно — в руку Тэхёну; можно кончить очень легко, когда он так сжимает; стащить к херам эту резинку и облизать, тоже по всей длине, и облизывать, пока снова не затвердеет и снова не извергнет семя; да что это там делает Тэхён, Господи, дедуля Зигмунд, скажи ему прекратить, нет, скажи ему, чтобы не останавливался, пусть не останавливается, пусть повторит всё то же самое ещё один разок...