Перелёт

Через какой мессенджер было отправлено сообщение, Чонгук по звуку уведомления не понял. Но прислали явно обычный текст, а не фото или видеозапись: наушников Тэхён не доставал, не включал звук через внешний динамик, зато Чонгук мог видеть, как глаза Тэхёна методично бегают по экрану из стороны в сторону, как бывает, если человек просто читает. Делал это Тэхён так долго, словно полученное от Миюки письмо было гигантских размеров, чуть ли не страница из романа, но текст на экране он при этом не скроллил, и в конце концов до Чонгука дошло, что он раз за разом перечитывает одно и то же короткое послание. Потом Тэхён наконец опустил руку со смартфоном себе на колени, но не взглянул на Чонгука, а стал смотреть в сторону. На лице Тэхёна появилось потерянное выражение, точно он понимал, что ему теперь делать, но принять это не мог. Так они сидели друг напротив друга в тишине, а затем Тэхён словно бы собрался с силами и принялся водить и тыкать пальцем по экрану — набирал ответное послание. Это длилось около минуты, наверное, и чем больше времени проходило, тем более досадливым становилось выражение лица Тэхёна. Когда он резко бросил писать и поднёс смартфон к уху, Чонгук понял, что вместо отправки сообщения он решил позвонить. Ждать ответа на звонок пришлось совсем недолго, но когда на том конце линии взяли трубку, Чонгук непроизвольно дёрнулся от звука голоса Тэхёна и лишь спустя пару мгновений сообразил, что первое слово, резкое, какое-то сухое и холодное, было ничем иным, кроме как именем: Тэхён обращался к Миюки. Говорил Тэхён по-японски. Ответов Чонгук, понятное дело, не слышал, да и не важно это было, потому что он всё равно не мог понять смысла разговора. Так, выхватывал отдельные слова или грамматические конструкции, цеплялся за их значения, увязал в них, спотыкался, не успевал соединить с предыдущими и последующими, терял общую мысль и в результате безбожно опаздывал за быстрой речью. Тэхён говорил так, как начальник отдела мог бы говорить с младшими коллегами. Чонгук практически не слышал никаких суффиксов вежливости и прочих элементов, свойственных интеллигентной речи. Сперва Тэхён больше спрашивал, затем словно бы отчитывал, после начал спрашивать опять. В какой-то момент на лбу его между бровей опять залегла глубокая складка и уже не разглаживалась. Потом речь его стала отрывистой, потому что он больше слушал, чем говорил сам. Но после череды односложных фраз и междометий его речь вдруг изменилась, смягчилась, превратившись чуть ли не в сюсюканье, и по этим интонациям Чонгук догадался, что теперь он говорит с ребёнком. Выражение лица у Тэхёна тоже изменилось, смягчилось и в то же время стало болезненно-печальным, только вот складка между бровей по-прежнему не исчезла никуда. Чонгук опять ничего не разобрал, кроме имени — Хару, — но вновь погрузиться в размышления о том, какой из Тэхёна отец, ему не удалось, потому что на том конце линии, видимо, снова оказалась Миюки: речь Тэхёна опять стала грубоватой и сухой. После очередной смены собеседника разговор продлился не больше минуты. Тэхён наконец окончательно убрал смартфон от уха, мельком глянул на экран, ткнул в него пальцем, а затем рука его почти безвольно упала на колени. Он опять ничего не сказал Чонгуку, опять не посмотрел на него, а вертикальная складка между бровей стала ещё глубже, и к ней прибавились новые, в уголках глаз и полотно сжатых губ. Чонгук ждал ещё почти целую минуту и уже собирался начать осторожные расспросы, как внезапно Тэхён заговорил сам, продолжая глядеть в сторону и вниз. — Мы вчера собирались куда-нибудь сходить все вместе днём, — произнёс он глухо. — Но я вдруг сорвался к тебе. Так внезапно... Она не придумала ничего лучше, как поехать с детьми в городской бассейн. Тут ничего не скажешь, я бы сам так сделал на её месте, поскольку их тогда можно занять полностью, и они так вымотаются, что спокойная ночь гарантирована. Но не повезло. Видимо, Хару слишком разыгралась и ей попала в ухо вода, а Миюки сразу не заметила. Они ещё в кафе потом пошли, ели мороженое... К вечеру поднялась температура. Миюки пыталась сбить, но не удалось. Ночью вызвала врача. Что это именно ухо, тогда не поняли, а Хару не сказала, где болит. Она вообще-то хорошо соображает. Поняла, что из-за бассейна, и побоялась признаться насчёт уха, потому что в бассейн потом могли бы долго не пустить. Врач решил, что обычная простуда. У нас есть до черта всякой фигни от простуды у детей. Дали ей прямо тогда сироп и уложили спать. Врач уехал. Миюки легла у себя и не слышала, что в детской. Сегодня к утру ухо разболелось уже всерьёз, температура поднялась ещё выше. Миюки срочно вызвала няню для остальных и поехала с Хару в больницу. Там сказали, что воспаление среднего уха. Отит, или как они это называют?.. Назначили какие-то процедуры... Я не вдавался в подробности. В больнице проваландались полдня. Дома бардак, няня нервничает, потому что у неё свои планы, мы на это время с ней не договаривались, всё спонтанно... Миюки почти всё разгребла сейчас и раскидала, но Хару снова температурит, ухо у неё сильно болит, и на это всё было бы насрать, насрать, вот просто, но она постоянно спрашивает у Миюки, где папа. Достала её. Миюки уже чего только не придумывала для неё... Я поговорил с Хару, но этого мало, надо посидеть с ней, уложить её пораньше... Миюки надо заниматься с младшими, няня сказала, что остаться дольше не может, у неё у самой дома больная мать... — Езжай домой, Тэ, — сказал Чонгук раньше, чем успел зафиксировать сознанием, что произносит. Да тут и не имело смысла полагаться на рациональное мышление. В первую секунду, во всяком случае. А вот потом... Чонгук понял, что им придётся расстаться, ещё в тот момент, когда Тэхён заговорил про бассейн и воду. Уже тогда стало ясно: что-то произошло с ребёнком, и ни у Тэхёна, ни у Чонгука больше не осталось выбора. А что важнее, Чонгук обязан был сам, первый, предложить Тэхёну вернуться к семье — до того, как тот стал бы просить на это разрешения. Или, что гораздо хуже, не стал бы просить, а сделал бы вид, что оно там дома разрешится как-нибудь само. Или попробовал бы управлять ситуацией отсюда, из постели своего любовника. Чонгук не мог позволить ему снова дойти до черты, когда приходится выбирать между долгом и желанием, и уж тем более выбрать желание, а не долг. Чонгук не мог допустить, чтобы Тэхён начал превращаться в человека, ставящего иррациональную связь на стороне выше своего осознанного отцовства. Это всё удобные оправдания — что надо руководствоваться в жизни только тем, чего ты хочешь. Руководствоваться надо тем, что не превратит тебя из человека в тварь. Особенно тогда, когда те, кто зависит от тебя, — не твари, а люди. Чонгук не мог допустить даже мысли о том, как Тэхён будет терзаться впоследствии, если решит сейчас остаться здесь. И не хотел видеть мольбу в его глазах, просьбу простить за то, что не дал другу возможности беспрепятственно насладиться совместным отпуском. Достаточно того, что Тэхён выбрал быть с Чонгуком, когда дома у него было всё нормально. Допускать, чтобы он выбрал Чонгука, когда дома всё разладилось, Чонгук не имел права. Зато у Чонгука была обязанность. Он тоже не собирался становиться тварью. И с тех пор, когда они увиделил друг друга впервые, когда узнали ближе, когда стали друг для друга больше, чем просто друзьями, больше, чем пошлыми объектами страсти, он был обязан хранить Тэхёна и защищать — в том числе и от Тэхёна самого. — У меня случалось такое в детстве, — сказал Чонгук и пошевелился на краю кровати, словно хотел пересесть к Тэхёну, но с прежнего места так и не сдвинулся. — Жуткая штука и очень болезненная. Не от бассейна только. Ездили на море. Мне казалось, это всё длилось бесконечно. Мама потом рассказывала, что почти две недели. Но тогда у нас не было нормальных лекарств. Теперь такие вещи должны лечить лучше и быстрее... Слушай меня, Тэ, езжай домой, правда. Это ведь не блажь, которую можно запросто с себя скинуть. Тэхён наконец повернул голову и посмотрел ему в глаза. — Только ты не думай, что я гоню тебя прочь, — продолжал Чонгук. — Я просто чувствую, что если ты сейчас останешься со мной, это будет в десять раз хуже. Случились неприятности у тебя дома. Даже если ты больше не сможешь вернуться, пока я здесь, это не значит, что ты меня бросаешь. Если бы значило, то и отношениям нашим была бы грош цена. Я в такое не верю. На лице у Тэхёна после этих слов появилось настолько болезненное выражение, точно он чувствовал свою вину одновременно за всё и перед всеми. Чонгук наконец соскользнул с кровати, утягивая за собой одеяло, и опустился на колени на полу перед Тэхёном — совсем близко, вплотную. Тэхён посмотрел на него слегка непонимающе. Чонгук взял его за руки, отобрал и отложил на кровать смартфон, а затем переплёл их пальцы и прижал руки Тэхёна к своей груди. Несколько мгновений оба молчали и не шевелились. — А у вас были с Миюки эти клятвы насчёт богатства и бедности, болезней и здравия и что там ещё полагается на себе тянуть? — спросил Чонгук после паузы. Тэхён, видимо, не ждал такого вопроса, так что завис на несколько секунд, пытаясь переключиться со своих тяжёлых размышлений на новую тему, а затем произнёс: — Вроде были. Если честно... У Миюки тогда была такая сложная причёска, её делали до черта времени, и вот когда мы были на церемонии и уже нельзя было поставить всё это действие на паузу, у неё отскочила какая-то пружина в заколке. Красивая такая заколка, с цветами, и Миюки всё порывалась поправить, потому что причёска на самом деле могла развалиться, а я ей шепнул, что буду приглядывать за этой заколкой и спасу нашу свадьбу, чего бы мне это ни стоило. Так что всю церемонию я фактически пропустил. У меня была более важная задача. Чонгук склонил голову и поцеловал руку Тэхёна, притянув её ближе к своим губам, затем посмотрел на Тэхёна снова и сказал: — У меня тоже гораздо более важная задача, чем ещё раз лечь с тобой сегодня в одну постель, и не имеет значения, как сильно я этого хочу и что мы там с тобой вдвоём запланировали. Ты сказал, что я вижу в тебе не статус, а личность. Это правда, Тэ. Объективно нельзя судить, а субъективно я не представляю, насколько мелкая или наоборот серьёзная проблема у тебя дома, и вряд ли узнаю скоро, потому что у меня нет жены, с которой мы бы проросли друг в друга корнями, и нет детей, самых лучших в мире, потому что они мои. Но я уже давно понял, напридумывал и вообразил, какой ты человек, насколько ты прекрасный, поэтому знай, что я не дам тебе сегодня потерять твою личность, заменив её статусом, и тем более выбирать между ролью отца и ролью любовника. Сейчас мы попрощаемся, а встретимся тогда, когда будет возможно, потому что я должен беречь твою личность ещё бережней, чем наши с тобой отношения. Если я что-то могу для тебя сделать прямо сейчас, то лишь одно: я не дам тебе выбирать между тем, остаться со мной или остаться человеком. Тэхён смотрел на него несколько секунд не отрываясь и не произнося ни слова, а затем наклонился и прислонился лбом ко лбу Чонгука. В этой позе они провели почти минуту, пока Тэхён не сжал руки Чонгука сильнее и не сказал: — Когда ты впервые появился из толпы, я не знал о тебе ничего. И до сих пор я, наверное, ничего о тебе не знаю, не могу вообразить и не в состоянии придумать. Кроме одного. Ты достоин того, чтобы тебя выбрать. Я уеду сейчас, потому что ты прав абсолютно во всём. Но если я не смогу вернуться к тебе как можно скорее, ничего при этом не разрушив и не испортив ни между нами, ни там, тогда не важно станет, чего стОят наши отношения. Грош цена будет мне самому. ------ Собираться Тэхёну особой необходимости не было — он покинул Йокогаму с одной малюсенькой сумкой, а накануне успел прикупить себе всего пару сменных вещей, которые спокойно можно было оставить в номере или выкинуть, забыв о них вообще. — Надену вчерашнее, — сказал Тэхён. — Оно вроде сухое. А остальное брошу здесь. Они стояли посреди комнаты между кроватями: Тэхён, замотанный в покрывало, Чонгук с одеялом на плечах. Взрослые парни, мужчины, оба сильные, кое-что повидавшие, пережившие, достигшие, способные управлять собой и тем, что их окружает, они сейчас выглядели и чувствовали себя словно маленькие дети, и Тэхён потеряно оглядывался, точно до сих пор не мог поверить, что должен уезжать, а Чонгук всё порывался сказать что-то ободряющее, но после своей пафосной речи про людей и долг больше ничего достаточно умного придумать не мог. — Развесишь моё потом, чтобы просохло? — спросил Тэхён и едва заметно мотнул головой в сторону кучи барахла на полу перед входом в ванную комнату. Чонгук попытался взять себя в руки. — Развешу сейчас, пока ты будешь одеваться, — ответил он тоном человека, у которого всё схвачено. — Я провожу тебя до Нингётё и буду ночевать в своём отеле. Вернее, ты меня туда проводишь, а сам поедешь дальше до Йокогамы. Огласив план и не дожидаясь реакции, Чонгук принялся разматывать одеяло, но опять испытал неловкость. Предстояло обнажиться не для того, чтобы вдвоём залезть в душ или упасть в постель. Не попытка соблазнить, не позирование художнику, не медицинский осмотр. Дежурное заголение с целью напялить на себя вместо постельного тряпья обычные гражданские шмотки и покинуть помещение, чтобы перемещаться в пространстве из точки А (Асакуса) в точку Н (Нингётё) общественным транспортом в подобающем виде. — Здесь не хочешь остаться? — спросил Тэхён, поднимая глаза. Сам он пока так и стоял закутанный в своё покрывало, и ему тоже было немного неловко. Чонгук это чувствовал, видел и понимал. Тэхён сейчас был похож на себя прежнего — того парня, который переодевался на глазах у попутчика в туалете аэропорта почти год назад: такой немного неловкий, смущённый, не совсем уверенный в своих действиях и в то же время не желающий что-либо скрывать; настоящий; откровенный; неизвестный, но уже не чужой, — за считаные минуты до того, как у них всё случилось впервые и как стало окончательно понятно, насколько они близки и далеки. — Будем считать, что я воспользуюсь шансом ещё раз показаться на глаза сотрудникам и спать в том номере, про который знают в консульстве, — ответил Чонгук. — В крайнем случае вернусь сюда завтра, чтобы навести тут порядок. Иди ко мне, Тэ. Тэхён сделал маленький шажок в его сторону, ещё не понимая, что дальше, и оказался совсем близко. Чонгук кое-как скинул с себя одеяло, не глядя отшвырнул назад, на вторую кровать, и начал аккуратно разматывать Тэхёна. В этом действии было одновременно столько нежности, столько заботы и столько эротизма, что они опять прилепились друг к другу раньше, чем поняли, что сейчас начнётся. Покрывало соскользнуло на пол. — Завтра, наверное, уже точно будет уборка номера. Как раз третий день, — произнёс Тэхён, слегка задыхаясь и отклоняя голову назад, потому что Чонгук начал целовать его в шею. — Но это не важно, Гук. Номер всё ещё наш. Ключ я сейчас сдам на ресепшен, а ты сможешь взять его в любой момент... Гук, взять ключ, а не... Не трогай меня там... Чонгук знал, что не надо. Что хватит. Что они не успеют, не могут и не должны. Когда там ближайший удобный поезд до Йокогамы, через сорок минут? Но ведь надо ещё одеться, добраться отсюда до Асакусы, спуститься в метро, купить билет. Нельзя распаляться... — Гук, зачем ты убрал руку? Возьми его снова, слышишь? — Это я зря, Тэ, не надо, правда... Давай собираться. Давай я тебя поцелую... — Я не хочу собираться. Я хочу тебя. — Я тоже тебя хочу, Тэ. Сейчас оденемся, и ты поедешь домой... — Я дома, что ты несёшь? Мы с тобой дома... — Поедешь в Йокогаму, к Миюки, к детям, разрулишь там все проблемы и вернёшься ко мне... — Возьми их другой рукой, а я возьму твои... Гук, скорее... Вот так... — ... вылечишь там одного ребёнка, поиграешь с остальными... — Я знаю, с чем я хочу сегодня играть, Гук, хватит мне напоминать про мелких пиздёнышей, у них мать есть, не делает ни хуя... Сидит у меня на шее... Все они сидят у меня на шее... Как жернов мельничный — только и тянут на дно... — Тэ, дай поцелую... И ты меня... Ну это же семья, поедешь сейчас к семье, убедишься, что они в порядке... — Хочу до утра убеждаться, что ты в порядке. Ты будешь в порядке раза четыре как минимум, с короткими перерывами на сон... Нахуя все эти мессенджеры придумали? Я просто позвоню и вставлю им всем пистон, всем пятерым, даже мальцу Креветке, чтоб не орал у Миюки над ухом... — Какому Креветке, Тэ?.. Чёрт, так точно засос останется, и все увидят... — Хуй с ним, пусть видят. Ты мне тоже здесь, пусть будет одинаково... Купим потом два одинаковых шарфа... Креветка — это младший мой. Мы его так дома называем. Хару придумала, девочка-придумка. Из всей семьи только у неё есть мозги, правда мало... У пацанов нет мозгов, только "дай" и "хочу"... И у Миюки нет мозгов... Кто с мозгами за меня выйдет, за лунатика?.. Ещё раз сюда поцелуй, Гук, сильнее... И обними сильнее, ты же можешь... Крепче обними, ну... — Ты не лунатик, Тэ, для лунатика ты слишком трезво мыслишь... иногда. — Это пока тебя нет рядом, я как-то там мыслю, а когда ты рядом, я пьяный... До утра не хочу трезветь, если с тобой... А утром ты меня накажешь за то, какой я плохой муж и отец... Я знаю, что ты хорошенько сможешь меня наказать... вот этим вот... на всю длину... в любой позе... За то, что я с тобой к утру сделаю, меня очень жестоко придётся наказывать... А потом поедем гулять в Акихабару, да? После Акихабары у нас с тобой всё так гладко получается... Чонгук чувствовал, что ещё немного, и он согласится. Они упадут в постель или просто на пол между кроватями, прямо где стоят, и устроят оргию до рассвета. Только вот нельзя этого допускать ни за что на свете, потому что поддайся они своим безумным желаниям, назавтра их ждёт вовсе не Акихабара. Завтра утром будет хуже, чем тяжёлое похмелье, — будет нечистая совесть. Не потому, что ребёнок не переживёт ночь, а потому, что у Тэхёна уже попросили помощи, которая нужна прямо сегодня. Не медицинской помощи, а той, какую просят у спутника жизни, у мужа, у отца. И если Тэхён останется здесь до утра, тогда не важно будет, сколько магических действий он совершит завтра, сколько последствий устранит, как чудесно всё организует в дальнейшем. Получится, что сегодня, сейчас, когда в нём так остро нуждаются те, кому он позволил и кого убедил на него положиться, — сейчас, сегодня он уже им отказал. Какая это дрянь всё же, если у тебя есть совесть. То, что делает тебя человеком и при этом не позволяет до конца быть самим собой, тем, кто ты есть на дне пропасти, там, в бездне, куда страшно заглянуть. Надстройка в мозгу, с которой ты родился и которая мешает тебе взрослому состоять из двух всего лишь компонентов — "Дай" и "Хочу". Дай мне остаться с тобой. Дай мне себя полностью. Я хочу тебя рядом. Я тебя хочу. Губы едва шевелились, когда Чонгук произнёс: — Давай поцелую тебя там, хочешь, Тэ? Так, как тебе понравилось в прошлый раз. Это было всё, что Чонгук смог придумать, чтобы максимально быстро снять напряжение, снова возникшее между ними. Он знал: надо что-то сделать для разрядки, и не потому, что дико, безумно хотел ещё раз испытать удовольствие перед тем, как они расстанутся неизвестно на сколько, а потому что боялся отпускать от себя Тэхёна точно в таком же состоянии. — Гук, ты охуел... — простонал Тэхён, утыкаясь лицом ему в грудь, изо всех сил сжимая его плечи, и что это было, то ли страдание, то ли страсть, Чонгук не разобрал, а Тэхён продолжал своё путаное и бесконечное: — Ты предлагаешь мне свой фирменный ёбаный французский поцелуй в член? Ты хочешь, чтобы я кончил и сдох, это твой план, да?.. Ай, нет-нет-нет, не убирай руку, сука, мне нравится, как ты их трогаешь, ублюдок, сделай так ещё, умоляю, сделай ещё!.. — Поцелую тебя там, а потом ты поедешь к семье, ладно? — бормотал Чонгук, точно уговаривал сам себя. А Тэхён то ли не слушал, то ли не слышал, то ли не понимал, потому что всё говорил и говорил бессвязное, полубессознательное, грубое и глубоко личное, которое мог и желал сказать лишь Чонгуку и только ему одному: — Не будем меняться, понял, блядь? Всё время будешь снизу. Всё, сука, время. Дам тебе разок меня трахнуть, и хватит. Гол престижа — и будет с тебя, козёл ебучий. Куда ты там руки убрал, мудак? Я не разрешал! Подрочи нам немедленно, или я тебе прямо сейчас всажу. Да насрать мне, что ты такой сильный! Ебал я тебя, понял? Ебал как хотел. Завалю тебя и отымею раком. Ты что, заснул, уёбок? Быстрее, быстрее, я хочу быстрее... Сильнее сожми... Где там твои грёбаные яйца? Я же обещал тебе, да, сука, я обещал? Сейчас они будут у меня во рту. И только попробуй от этого не кончить, только попробуй, и тогда я буду трахать тебя без смазки и без растяжки. Начну сегодня и буду ебать тебя до утра. Нахуй Йокогаму. И суку эту нахуй. Гук, да что же ты молчишь, урод? Ты хочешь, чтобы я отымел тебя? Скажи немедленно, что ты мне всё разрешаешь. Скажи, что мне сделать? Что ты хочешь, чтобы я с тобой сейчас сделал? Что ты хочешь со мной сделать? Гук, умоляю, давай сделаем уже хоть что-нибудь, делай всё, что тебе нравится, и сколько нравится, и как нравится, лишь бы ты, лишь бы со мной!.. Гук, я тебя хочу... ------ Ближайший поезд пришлось пропустить. Но составы, к счастью, ходили регулярно, и времени, чтобы к позднему вечеру добраться до дома, у Тэхёна оставалось достаточно... Им потребовалось снова наскоро принять душ, потому что оба взмокли от пота и извозились в собственных выделениях с головы до ног. Чонгук настроил температуру воды такой, чтобы взбодриться, а не размякнуть и снова упасть без сил, которых и так осталось не особенно много после этого раза. Хорошо было бы вздремнуть хотя бы тридцать минут, но оба не сговариваясь решили, что тридцать минут с гарантией растянутся до рассвета. Такая опция не была предусмотрена. В качестве компромисса они просто поцеловались взасос, стоя под струёй воды, потерялись в этом поцелуе на целую вечность, а затем вернулись обратно с чувством неутолимого голода и обречённости. Полотенца были всё ещё сырыми. Это было ожидаемо и неудивительно. А вот фен на сей раз работал почему-то с перебоями, и сушить волосы пришлось раза в два дольше, чем удавалось раньше, то включая его, то выключая, меняя режим подачи воздуха и температуру и периодически давая ему отдохнуть, и в такие моменты самим тоже удавалось отдохнуть от мыслей о скором расставании и от действий, которые его приближали, потому что можно было просто стоять обнявшись, прижиматься друг к другу, чувствовать друг друга и жить только здесь и сейчас — одно тело на двоих и одно время. Потом они целовались на пороге ванной комнаты. Потом — возле узкого вертикального зеркала в прихожей. Потом целовались, одеваясь в проходе между двумя разворошенными кроватями. Потом целовались возле зеркала опять, когда Тэхён хотел посмотреть, как он выглядит в своей потёртой куртке и мятых, покрытых пятнами краски штанах, а Чонгук знал, что на самом деле Тэхён просто хочет видеть, как это выглядит, когда они целуются. Потом раздался скрежещущий звук затвора фотоаппарата — это Тэхён вслепую сделал селку их поцелуя взасос. Получилось даже вполне себе неплохо. После селки они снова бесконечно долго целовались, пока Тэхён не начал гладить Чонгука по голове обеими руками, и Чонгук понял, что это всё. Они наконец оторвались друг от друга, но ещё с минуту стояли, просто обнявшись и тесно прижимаясь один к другому. Только теперь за объятиями не последовала очередная волна возбуждения. Вместо него навалилась тоска. Потом и объятия пришлось разомкнуть. Тэхён отступил на полшага назад, взглянул Чонгуку в глаза из-под упавшей на лоб длинной чёрной пряди волос и произнёс чуть хрипловато: — Я должен привести себя в порядок, хотя я знаю, что не буду в порядке, пока снова к тебе не вернусь. С этими словами он повернулся лицом к зеркалу и стал поправлять на себе куртку и штаны. — Как я выгляжу? — спросил он спустя несколько секунд, оглядываясь на Чонгука. — Как Аполлон, — ответил Чонгук. Не сочинял. Озвучил, что думал. Тэхён усмехнулся этим словам и сказал: — А чувствую я себя Янусом. И сейчас приму другую личину. Чонгук решил, что он шутит, или что это просто красивые слова, которые пришлись к месту, но выражение лица у Тэхёна изменилось — стало жёстче, безразличнее, и сам он будто бы отдалился — не только от Чонгука, от кого угодно вообще. Едва лишь это преображение завершилось, Тэхён отвернулся от зеркала и взглянул на Чонгука. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом Тэхён произнёс: — Когда мы с тобой расстались в Нарите прошлым августом, я раз за разом видел в зеркале, как на моём лице отражается то скорбь, то бесполезная надежда, то отчаяние. А когда получил от тебя зимой то последнее письмо... Когда ты по сути сообщил мне, что хочешь двигаться дальше... и не со мной... Я стал вот таким. Чонгук молчал ещё какое-то время, пока взгляд его метался по лицу Тэхёна, а затем сделал шаг вперёд, протянул руку и погладил Тэхёна по щеке. — В кого бы ты ни превратился, ты стал прежним собой, когда вчера в поезде мы увиделись вновь, — сказал Чонгук тихо. — Кем бы ты ни стал сейчас, когда уезжаешь, я знаю, что ко мне вернётся только мой настоящий Тэхён. Я буду ждать возвращения своего Тэхёна. Губы Тэхёна на отстранённом, почти лишённом сейчас любых эмоций лице дрогнули, и он произнёс едва слышно в царившей вокруг душной ватной тишине: — Попрощаемся здесь, Гук. Потом просто негде. Чонгук едва успел проглотить комок в горле, как Тэхён обнял его за шею... Это был не только самый горький, но и самый солёный их поцелуй.