Стань мне ближе горящих звёзд

***

Какаши складывает свою форму, игнорируя косые взгляды своей команды. Он снимает защитные чехлы с рук, снимает безрукавку, закрывает шкафчик и выходит из раздевалки. За провал миссии отвечал он, как капитан отряда. Ответ был сух, как наждачная бумага. «Мы недооценили врага» И он знал, что Данзо-сама ему не поверил. И никто не поверил в его отряде. Противником Какаши был даже не капитан отряда охраны, и это знали все. Хатаке Какаши, лучший стратег и тактик, капитан спецотряда Анбу, и недооценил штатского особого джоунина? Данзо знал, что равных по способностям Какаши не было никого в том отряде, у него были все регистрационные формы каждого из сопровождающих. Никто из них чисто физически не мог одолеть его. Какаши молча выслушивает выговор от Данзо-самы, и впервые за несколько месяцев Какаши чувствует этот гнилостный запах, тянущийся черными змеями по длинным коридорам Анбу Не. Ему не хочется находиться здесь. Высокие каменные своды давят на него, обступая со всех сторон. Данзо-сама не верит ему, а Какаши больше не верит главе Корня.

***

— Генма, говорят, у вас какое-то ЧП произошло на миссии? — Генма вздрагивает, когда Райдо зашвыривает на его плечо свою огромную руку, чуть ли не крича на весь Штаб. — Вот что бывает, когда отправляют на миссию не меня. Ширануи закатывает глаза. — Да, я вернулся живым только благодаря тому, что тебя не было на миссии, — отвечает он, продолжая помешивать кофе в кружке. — Так что произошло? Тоширо-семпай сказал, что патрульные ещё и Анбу нескольких вчера на территории Северного леса нашли без сознания. Похоже, неспокойный вчера был день, — Райдо оглядывается на Иваши, который подходит, чтобы поприветствовать своих старших. — Да, нам тоже об этом рассказала Ичиро-чан, — услышав часть разговора, добавляет Татами, и Генма поджимает губы. Он не хочет рассказывать ничего о том, что среди Анбу был Какаши, но по интонации он понимает, что Намиаши о чём-то догадывается. И когда Иваши уходит с Ирукой Умино с отчетами в архив, лицо Райдо сменяется на серьезное выражение лица. — Так понимаю, что Анбу напали на вас, — говорит он вполголоса, и Генма хмыкает с горечью. Проницателен, когда не надо. — Тоширо-семпай сказал, что среди Анбу был Какаши. Генма сжимает руку, которую держит в кармане, и отпивает кофе, желая оттянуть момент ответа. Но Намиаши смотрит на него выжидающе, и Генма кивает. Тот хмурит брови, и его лицо становится ожесточеннее. Райдо не был другом Какаши, как и с Генмой они стали дружить только когда они попали в Гоеи Шотай Хокаге, поэтому Генма решает молчать, чтобы услышать, что Намиаши скажет. — Чёрт, — роняет Райдо, не глядя на Генму. — Я, конечно, многое о нём слышал, но думал, что люди преувеличивают. Видимо, не зря его называли убийцей товарищей, — Генму передергивает, и он со злостью клацает зубами по керамической огранке кружки. — Хокаге-сама велел не распространяться и замять это дело, но раз уж я это знаю, — Райдо потирает бровь. — Удивительно, у такого великого человека, как Сакумо-сан, такой сын, — Генма сжимает кулак крепче. — И в итоге мы должны молчать, хотя среди нас ходят предатели. Генма со стуком отставляет кружку на стол, и Райдо переводит взгляд на него. — Какаши не предатель, — убеждая себя сдерживаться и не ссориться с другом, медленно чеканит Генма. Райдо приподнимает брови, улавливая в интонации напарника неизвестные ему нотки. Обычно Генму трудно заставить говорить более живым голосом, чем тоном механического диктора Штаба, но сейчас в этом самом голосе явственно звенели натянутые струны. — Не знаю, что там тебе сказал Тоширо-семпай, но Какаши никого не предавал. Ни деревню, ни нас, — говорит Генма, и вновь берет кружку в руку. Повисает тягостное молчание. Райдо молчит, о чём-то напряженно раздумывая, и Генма медленно тянет кофе из кружки, пытаясь думать о чём угодно, кроме вчерашней встречи с Хатаке. Он вспоминает, что он делал, когда Какаши вырубился, и он вдруг ощущает этот момент сюрреалистичности: пока все вокруг считают Хатаке Какаши монстром и убийцей товарищей, Ширануи мечтает поцеловать его. Это так нелепо, вдруг думает он, злясь на самого себя. Как он мог так влипнуть? Генма делает ещё один злобный глоток кофе, чуть не обжигая нёбо слишком порывистым глотанием, и вдруг ловит на себе внимательный, сощуренный взгляд Намиаши. — Чего тебе? — Генма. — М? — Генма возвращает себе опять тот безразличный вид, однако, он и сам понимает, где прокололся. Вот для чего созданы правила шиноби: одно маленькое проявление эмоций, и тебе конец. — Он тебе нравится, — полуутверждающе-полувопросительно говорит Райдо. И Генма поджимает губы, шумно вдыхая носом этот терпкий запах кофе. Почему, когда он признает это сам для себя, это звучит так просто, но стоит хоть кому-то что-то заподозрить, Генма чувствует, как внутри что-то начинает стачиваться, неприятно грызя его. Действительно, бывает же Намиаши проницательным. Ни к месту, ни к делу проницательным. — Лучше бы ты на миссиях так внимательно всё анализировал, — желая разорвать этот странный поток молчащих мыслей, бросает он, допивает кофе одним большим глотком, чуть не давится и ставит кружку в раковину, закатывая рукава водолазки. — Мозговой центр обычно у нас ты, вот только теперь я в этом сомневаюсь, — по инерции защищается от колкости Райдо, а потом серьёзнеет, глядя на спину Ширануи. Генма промывает кружку и разворачивается, чтобы уже бодренько уйти к себе, как Райдо хватает того за плечо. Ширануи уже ощетинивается, чтобы бросить какой-нибудь язвительный комментарий, как Райдо сжимает с силой его плечо и бросает указательный взгляд куда-то вперед. Генма следит за направлением его взгляда, уже догадываясь, что Райдо хочет ему показать. На пороге кабинета стоит Какаши в форме Анбу. Под маской не видно, куда он смотрит, но Генме кажется, что этот чёртов шаринган смотрит прямо на него и, как минимум, заглядывает ему прямо в душу. Чуть постояв с непонятным выражением лица и неясной целью прихода, Какаши проходит вглубь кабинета, подходит к Юри-сан, передает ей какой-то свиток, они о чём-то переговариваются, а потом Какаши кивает и слегка кланяется. Генма поводит плечом, убирая руку напарника, и направляется к выходу из кабинета. Его перерыв окончен, теперь его смена. Он засовывает руки в карман, перекатывает сенбон в другой уголок рта, и проходит мимо замершего Какаши, который тоже направлялся к выходу. Генма выходит первым, вдыхая прохладный воздух пустого коридора. — Генма, — слышится позади него уж слишком неуверенно для кого-то вроде Какаши, но Генма делает вид, что не слышит, и уходит вперед. Он пока не готов. *** — О, вот и Генма! — Ширануи шарахается предусмотрительно в сторону раньше, чем Сора успевает повиснуть на нём. — Итак, послезавтра мы идём делать из тебя мужчину! Генма оторопело задается вопросом о том, что это всё значит. А потом его осеняет. Ему исполняется двадцать один год послезавтра. Раньше Генма даже и не думал, что доживёт до этого дня. Двадцать один год — преодоление рубежа в два десятка жизни, что довольно много для среднестатистического шиноби, и возраст, когда можно пить алкоголь. Ладно, не то, чтобы Генма прямо-таки жаждал этого, просто это довольно интересный опыт. — Растёшь на глазах, — имитируя трогательный плач, говорит Анко, прижимаясь к Аобе, и Генма закатывает глаза. — Ну, кто-то же должен в этой компании, — бесстрастно отвечает он, огибая компанию из троих человек. — Ладно, послезавтра, так уж и быть, отпраздную с вами этот день, — говорит он, подходя к своему столу и разгребая небрежно накиданные отчёты всяких безалаберных шиноби. — Что тебе подарить, кроме прекрасной бутылочки саке? — громогласно спрашивает Аоба, упирая руки в бока и возвышаясь статуей командора над севшим за свой стол Генмой. Весь первый отдел патрулирования обращает внимание на выкрики, исходящие от Аобы. Ширануи поднимает голову, раздраженный излишней гиперэмоциональностью друга, и угрожающе прищуривается. — Сейчас я заставлю тебя сменить эти ужасные очки, — говорит Генма бесцветным тоном, смещая сенбон в середину рта и делая вид, что готов сейчас атаковать эти тёмные стекла очков на Ямаширо. Тот покорно смолкает. — Свалите, хватит меня позорить. — Может, сгоняем на горячие источники? — предлагает Анко. — И позовём с собой Саюри. Генма приподнимает брови. Это куноичи-чуунин из Яманака, вечно таскающая Генме бенто и постоянно ломающая архивный блок? — Зачем? — озвучивает он единственно логичный вопрос, пытаясь параллельно выглядеть ошибку в своём отчёте за вчерашнюю миссию. Ками-сама, он ненавидит писать отчёты. Если кто-то ещё раз отчитает его за то, что у него «кан» похоже на «иан», Генма в следующий раз, он клянётся, он напишет отчёт кровью. Чьей-нибудь. Чтобы все вопросы о том, насколько он вложился в эту проклятую миссию и написание отчёта по ней, сразу отпали. Анко выдвигается из троицы вперед, отталкивая своего парня и опираясь рукой о стол Генмы, и, как ей кажется, весьма игриво подмигивает. Что остаётся за кадром для Ширануи, пытающегося красиво исправить иероглиф так, чтобы не нужно было переписывать весь лист заново. — Может, вы выпьете, и у вас уже что-нибудь завяжется, — объявляет та, и Генма хмурится, на мгновение отрывая голову от бумаги и глядя непонимающе на Анко, а потом опять смотрит в свой отчет. — Генма, будешь пялиться так всю жизнь в свои бумажки, ты не женишься и не заведешь детей, так и знай, — нравоучительно говорит Анко. И Генма мысленно вздыхает, думая о том, как он обрадует Анко новостью о том, что ни детей, ни жены у него не намечается в общем и целом. И дело даже не в бумажках. Все загадочно молчат. Генма сохраняет нейтралитет рабочего стола, пытаясь выдать себя за мебель в этой компании. Первой не выдерживает Анко. Эта куноичи никогда не отличалась особой выдержкой и терпением, и, несмотря на её весьма, скажем так, сомнительное и безрадостное прошлое, была одной из самых энергичных и жизнерадостных женщин, что знал за свою жизнь Генма. — Ладно, Генма, Саюри уже давно пытается тебя заграбастать, будем честными, — сдаёт с потрохами коллегу Анко, всё ещё сверля макушку Генмы выжидающим взглядом. Поняв, что её пламенное признание не вызвало у объекта-мишени никакого эффекта, она вздохнула, а потом хлопнула слегка по столу, вынуждая Генму вылезать из зоны комфорта. — Мгм, правда? — невнятно мычит он, пожевывая свой сенбон. — А то, что она тебя кормит уже полгода своей стряпней, это ты, хочешь сказать, не замечал? — сдвигая брови к переносице, вопрошает Митараши. Генма опять что-то нечленораздельно мычит. — Ну, ладно, не нравится, так не нравится. Если хочешь, приведем для тебя какую-нибудь другую красивую девушку, — заговорщицки шепчет Сора, и Генма ставит жирную кляксу на своём отчете. Он, что, выглядит как парень, которому срочно нужна девушка? — Спасибо, — чеканит он, замечая, что уже половина отдела пялится на них, включая и Умино Ируку, самого занудного чуунина, что встречал Генма. Кто-то выходит из кабинета, кто-то заходит, с кем-то здоровается, а эта кучка спецджоунинов всё ещё стоят тут, ожидая пришествия Шодай-сама, не иначе. — Давайте без этого. — Брось, дружище, — негромко восклицает Аоба. — В этом нет ничего плохого. В конце концов, отношения для шиноби — это прекрасная вещь. Ты можешь перепробовать кучу, уж извини, живём мы не так уж и долго, — запальчиво говорит он, и Генма перерисовывает кандзи, надеясь, что принимать сегодня отчёт у него будет не Умино Ирука. Дверь, ведущая в отдел, опять открывается, принося дуновение сладостной прохлады из темного коридора. Потом закрывается. Мимо проходят шиноби из троек и двоек, Анбу, сдавая отчёты. — Здесь не стол назначения миссий, — цокает кто-то, выгоняя команду генинов из отдела. Генма дует на чернила. — Отношения для шиноби — тяжелая и слишком роскошная вещь, — отвечает, наконец, он, логично предположив, что его друзья оставят его в покое, если тот соберет несколько слов воедино. — У меня не так много времени, чтобы тратить его на постоянные пробы и бесперспективные встречи, — говорит он, и думает, какой же он всё-таки умный: компания смолкает. — Так что, давайте без девушек. Я просто хочу выпить и расслабиться. Анко задумчиво смотрит на него. — Так, тебе уже кто-то нравится? — спрашивает Сора, а Генма тяжело вздыхает. Даже в этой компании мозг тут, походу, только у него. Почему никто не задумался над остальными его словами? Ведь отношения — это работа. А у Генмы и так вон много работы: бумажки да миссии, миссии да бумажки. — Да, — лаконично отвечает он, помахивая своим листом отчёта. Анко опять хлопает по столу, и парочка отчётов слетают вниз. Аоба садится на корточки, чтобы поднять их, и поправляет очки, и тут Генма замечает, что за соседним столом Какаши сдает свой отчет. По крайней мере, этот стол предназначен именно для этого. Генма бросает неосторожный взгляд на ту открытую часть плеча, не закрытую длинной перчаткой и чехлами, и цепляется взглядом за татуировку, которая была у всех членов Анбу. Какаши берет какую-то печать, чтобы запечатать свой свиток, и Ширануи сажает ещё одну кляксу на бумагу, потому что неслабо так зависает на проскользнувших очертаниях напрягшихся мышц плеча, когда Какаши ставит эту чёртову печать. Хатаке, господи Боже, почему ты такой… — Эй, Генма, аккуратно, — говорит Сора, глядя на капнувшие чернила, и Генма быстро опускает взгляд, фокусируясь на отчёте. — Чёрт возьми, — шепчет он себе под нос, а потом встает, отодвигая стул с громким скрипом. — Идиотские отчёты, — говорит он внятно, злясь, тем не менее, на самого себя. — Всё, валите отсюда. Я сдаю отчёт. — Да, пожалуйста, давайте сюда, — говорит Умино Ирука, и Генма досадливо кусает сенбон, не понимая, какие грехи он совершил. Он подходит к столу сдачи отчётов, находящегося справа от стола, где сейчас стоял Какаши, подписывая табельный учёт. — Так. Ширануи-сан… Ну, начинается. — Да-да, — уставшим тоном заранее соглашается со всем Генма. — Клякса, криво, косо, поставьте просто печать, и я уже пойду. Отчёт же есть? Есть. Ирука не хочет спорить с семпаем, но его внутренний учительский перфекционизм тоже не может смотреть без слёз на этот, явно не старательно написанный, отчёт. Он пробегает глазами по отчёту. — Разумеется, я ставлю печать. Но, пожалуйста, Ширануи-сан, постарайтесь писать их аккуратнее, — мило улыбаясь, говорит Ирука, и Генма в ответ кривит благодарную улыбку. — Кто вообще пишет их аккуратно? — спрашивает он без надежды на ответ. Никто не любит писать отчёты. — М-м, — мычит Ирука, а потом ставит печать и мягко-мягко улыбается, что у Генмы сводит скулы от приторности и чего-то ещё злого. — Хатаке-сан. Генма кривит губы в ухмылке, бросая взгляд на замершего Какаши, услышавшего свое имя в разговоре. — О, разумеется, Хатаке-сан у нас всё делает идеально, — Генма правда не хочет звучать так ядовито, но он видит этот потупленный взгляд у Умино, и этот нечитаемый взгляд, который бросает на него в ответ Какаши. — Хотя, может, если бы вы больше читали отчёт, чем просто пялились на Хатаке-сана, то, может, тогда бы и нашли у него ошибки, Ирука-сан. Ирука вдруг вспыхивает, что-то начиная бормотать, а Генма разворачивается на пятках, прошагивая мимо остолбеневшего Хатаке. Он засовывает руки в карманы, а потом кусает свой сенбон, кляня опять свою мерзкую привычку не следить за языком. Так, ему нужен перерыв. Он видит за собой мелькнувшую тень, и, поняв, кто это, Генма, завидев впереди Юхико-чан, бодренько идёт к ней, лишь бы Какаши не решил опять с ним поговорить. *** Вечером, когда у него заканчивается смена, Генма, решив выплеснуть весь накопившийся за день странный неприятный осадок внутри, отправляется со смены прямиком к своему любимому месту в деревне. Река вновь приветствует его громкими криками пролетающих над ней птиц, мягким шелестом маленьких волн, скользящих по песчаному берегу. Он выдыхает, ступая на деревянный помост, засовывает руки в карманы, и делает несколько шагов, вдруг замечая высокую фигуру, опершуюся локтями о перила и глядящую вдаль. Генме нужно уже только наитие, чтобы понять, кто это, но он всё равно боком смотрит на разлетающиеся пряди светящихся в закатном солнце серебристо-алых волос, на эту черную безрукавку и стандартные форменные брюки. Просто пройди мимо. Просто пройди мимо. Генма так и делает. Он проходит мимо Какаши прямо, как обычно, будто бы они незнакомые люди. А потом вздыхает, уже пройдя мимо так и не обернувшегося Хатаке. Какаши не виноват, что Генма в него влюбился. И не виноват, что он трус, который даже не может самому себе признаться. Не виноват, что он боится разговаривать и смотреть ему в глаза после этой злополучной миссии. А ещё он не виноват, что судьба у него была настолько хреновая. И в том, что он не может любить Генму в ответ, Хатаке тоже не виноват. Во всём этом виноват только сам Генма. Но не обрекать же ему из-за собственной невезучести и эгоизма на страдания Какаши, который, всё ещё его друг. Очевидно, что что-то Хатаке беспокоит, иначе не ходил бы он весь день за Генмой дурацкой тенью. А значит, Ширануи не может пройти мимо него, не обращая внимания. Потому что это не то, что делают друзья. Ни одна влюбленность не может быть выше их дружбы. Генма делает столько же шагов назад, равняясь с Какаши. — Идём, — говорит Генма непререкаемым тоном. И уходит вперед, спускаясь с мостика к берегу. Какаши, чуть постояв, тоже следует за ним. Каждый садится привычно молча, глядя на янтарные ленты воды, ползучей змеей скользящей вдоль берега. Генма опускает взгляд вниз, глядя на водоросли, вынесенные водой на сушу, а потом переводит взгляд на Какаши, который смотрит прямо на виднеющиеся вдалеке верхушки деревьев. И вот как избавиться от него. — Что слу… — Я хотел… Начинают одновременно они, и оба замолкают. — Говори, — опять подают голоса вдвоем, и Генма фыркает, опуская взгляд опять вниз. Он старается не думать о том, как он касался чужих волос и чужого лица. От воспоминания ощущения теплой обветренной кожи под пальцами его будто обдает разрядом. Чёрт, а ведь Какаши даже не знает, что его там кто-то трогал, пока он в отключке валялся. — Извини, — говорит Какаши тихим голосом. Генма выпрямляет руки и опирается на них. — Мне жаль, Генма. Генма нервно сглатывает, передвигая сенбон в другой угол рта. Вот чего он боялся. Вот этого разговора. Откровеннее, чем то, что произошло между ними вчера, уже будет сложнее придумать. Вчера, когда Генма впервые так явно осознал гребаное несовершенство мира, в котором живут они, когда он понял, что мир, в котором один друг наставляет на другого оружие ради приказа, не является правильным, когда, как он подумал, что оказался на пороге смерти, он раскрыл Какаши свою душу и буквально признался, что дороже, чем Какаши, для Генмы никого нет. И как после этого можно было спокойно жить? Как можно было и дальше изображать из себя друга? Но сейчас Какаши нужен был друг, а значит, Генма не может заниматься только собственными надуманными проблемами. И если Хатаке пришёл к нему, а не к Гаю, то Генме стоило быть хорошим другом и помочь ему. — Всё в порядке, — говорит Генма и надеется, что его голос не звучит слишком жалко. — Не то, чтобы я был в порядке, когда ты буквально чуть не убил меня, но, в целом, — Генма, опять позволивший языку работать быстрее мозга, тут же тушуется и исправляется, боковым зрением замечая то, как дернулся Какаши. — В целом всё ведь хорошо. — Я думал, — Какаши после недолгого молчания открывает рот, и эта ироничная часть мозга Генмы хочет сказать «ого, что мы умеем», но его умная часть велит ему заткнуться и слушать. — Что смогу выполнить приказ. Я знал, что ты будешь в этом отряде, — Генма вздрагивает. — Но решил, что раз это нужно для защиты Конохи, то я…убью и тебя, если будет нужно, — голос Какаши впервые на памяти Генмы ломается. Он прерывается, и Генма незаметно пытается посмотреть на Какаши. — Если бы я отошёл, то ты бы убил Суоши? — вдруг спрашивает Генма, скрещивая ноги и пытаясь выглядеть как можно непринужденнее. Какаши кивает, даже не сомневаясь. — Да. Если бы ты сразу отошел, — говорит он, глядя вперед. — Им повезло, что именно ты остался его защищать. От остальных я бы избавился быстрее. Генма вдруг кусает сенбон, испытывая самое странное чувство внутри груди. С одной стороны тебя вроде как выделили из остальных, а с другой, на руках Какаши вполне ещё вчера могла оказаться кровь двух и даже больше человек. Но внутри что-то сдавливает таким мягким полотном, что даже не тревожно. — Я думал, что после смерти Обито ты решил, что больше не будешь следовать только правилам, — говорит Генма, вспоминая те моменты, когда они встречались у Камня Памяти, куда Генма приходил, чтобы почтить память Ясуды, одного из его товарищей, погибшего во время атаки Девятихвостого. Сколько он помнит, Какаши всегда был там, в какой бы день Генма ни приходил. — Я просто облажался, — тихо признается Какаши. — Я поверил, что иногда нужно жертвовать кем-то, и это нормально. Я не… Какаши что-то пытается сказать, и Генма резко поворачивает к нему лицо, когда тот делает то же самое. Все слова рассеивающимся туманом исчезают из головы, потому что у Какаши в глазах какая-то странная, пугающая эмоция. Словно тот разламывается на части, а глаза наполнены целыми океанами невысказанных слов и невыплаканных слёз. И это действительно пугает, потому что это Хатаке Какаши, лучший из лучших, всегда стоически выносивший все лишения и никогда не позволявший никому не видеть его страдания, и сейчас он разломан. И Генма это видит. — Я бы не смог тебя убить. Генма моргает, не сводя с Какаши удивленного взгляда. Какаши смотрит на него еще пару мгновений, а потом вдруг отводит взгляд и возвращается в изначальное положение. — Я хочу уйти из Анбу. Сегодня написал прошение, — говорит он, и в его голосе постепенно стихает эта странная эмоция. У Генмы смешанные чувства. Он рад, правда, но не понимает причину такого резкого решения. — Я пошёл туда, потому что поверил, что там буду нужней всего. Потом я служил Корню, потому что поверил, что для защиты Конохи я там необходим. И в итоге я сделал лишь хуже, — голос у Какаши действительно разочарованный, и в первую очередь, самим собой. — Я больше не хочу быть частью Анбу. Возможно, теперь мне стоит найти новый ориентир. И я подумал… — вдруг Какаши запинается, и Генма во второй раз в жизни чуть не режется собственным сенбоном. — Что, возможно, твои слова были правдой. Какаши смолкает. А Генма вдруг опять злится, клубящимся потоком ярости наполняет легкие. Не на Какаши, и даже не на себя. На Йондайме-сама, на Сандайме, на Анбу, на всю Коноху, потому что те решили, что Какаши обязан им всем, от жизни до собственных убеждений. Минато-сама хотел, может, как можно и лучше, но в итоге к чему это привело? Посмотрите на своего ученика. Он, чёрт возьми, даже не знает, во что ему верить! Посмотрите, на кого он похож теперь. В те дни, когда он был раздавлен, вы просто должны были, не знаю, найти для него кого-нибудь, кто смог бы оказать психологическую помощь, а не засовывать его в подразделение, предназначенное для убийств. Минато-сама, вы искренне хотели помочь, но сделали только хуже. Вы же знали, что у него нет никого, вместо того, чтобы окружить его вниманием или же дать сделать это тем, у кого есть для этого время и желание, вы забрали его в самое таинственное и грязное место Конохагакуре, что под видом справедливых палачей без сомнений обрывали чужие жизни. Думаете, Какаши хотел этого, думаете, он мечтал об убийствах, после того, как увидел то, что его отец предпочел умереть сам, чем дать погибнуть его товарищам? Или, может, мечтал после того, как увидел, как его товарищ, сокомандник, отдал жизнь ради них, Какаши и Рин, чтобы те выжили? Или, может, он мечтал убивать с тех пор, как получил прозвище «Убийца товарищей» из-за того, что на его руках оказалась кровь его единственной подруги? Никто не мечтает убивать кого-то. Да, сейчас винить уже бессмысленно всех и вся, ведь ничего не исправить, время не вернуть назад. А Генма поверил Хокаге-сама, деревне, поверил, что они знают лучше и сделают лучше. Он поверил им и теперь только и может, что пытаться склеить сломанное. — Нет. Какаши вздрагивает, поднимая голову и смотря на Генму испуганным взглядом. — Ты не должен верить моим словам, — говорит Генма единственное правильное убеждение, на его взгляд. — Ты должен понять сам себя, Какаши. Понять, во что веришь ты, и чего хочешь ты. И только ты. Не деревня, не Хокаге-сама, не я или кто-то ещё, а ты сам. Во что ты веришь? Разберись в этом. Какаши поджимает губы, опуская взгляд на свои ладони и оглядывая их. Генма смотрит на мелкие многочисленные шрамы, молочными линиями исполосовавшие его ладони, а потом оглядывает осторожно открытую часть руки, которая тоже сильно разукрашена зигзагообразными, полученных от ударов кунаями или катаной, и овальными, неровными, как от последствий всяких техник, шрамами. — Если хочешь, — со вздохом пододвигаясь ближе к Какаши, говорит Генма, потому что понимает, что решать что-то для себя, думать о себе, Какаши не может. Всю жизнь он жил для Конохи, рос для неё, как её маленькая потенциальная ядерная бомба, как гений, подающий большую надежду, как шиноби, который будет лучшей боевой единицей для Конохи. Генма кладёт ладонь на затылок Какаши, притягивая того к себе, и взгляд Какаши становится невероятно трогательным и настолько потерянным, что Генме хочется ему улыбнуться, но он сдерживает себя. — В общем, знай, Хатаке, что у тебя всегда есть, как минимум, я и Гай, которые всегда будут на твоей стороне, — Генма серьезно смотрит в растерянные темно-серые глаза, и, словно одумавшись, убирает руку, кладя обе ладонями на колени, и ему на мгновение кажется, что Какаши по инерции потянулся следом за его ладонью. Просто Генма подумал, может, Какаши не нравятся прикосновения, а он тут его трогает. — Какое бы ты там дерьмо не натворил, ты всегда можешь прийти за помощью ко мне. И к Гаю, конечно. Какое бы ты решение не принял, я всегда буду поддерживать тебя. Запомни это ещё раз: я всегда на твоей стороне. Это понятно? — у Генмы вдруг заканчивается весь его запал, с тихим плеском разрывается вся его решительная, какая-то безумная нежность, и он встает резко на ноги, глядя на совсем ошарашенного таким поворотом событий Какаши сверху вниз. И наклоняется, опираясь руками о колени. — Ты должен разобраться в самом себе. Когда ты чего-то хочешь, то нужно просто об этом говорить, какое бы глупое желание ни было. И это нормально, жить для себя. Пусть хотя бы часть тебя живёт только для себя, а не для нас всех и Конохи. Понимаешь? Иначе ты сгоришь, пытаясь угодить всем. Повисает молчание, и Генма чувствует, как от внутреннего волнения у него всё горит внутри, а в ушах шумит кровь. — Ладненько, — говорит он деланно бодрым голосом, перекатывает сенбон, и выпрямляется. — Теперь мне надо домой. Пока. — Рин… — Генма останавливается, уже сделав пару шагов мимо сидящего Какаши. — Рин бросилась на Чидори, — говорит тихо Какаши. — Я не смог остановиться. Генма не оборачивается. — Я знаю. До завтра. — Ага, — тихо говорит Какаши. — Спасибо. Генма вдруг чувствует себя смущённо. — Маяк в море. — Что? — спрашивает Генма полуудивленно. — Маяк в море, — повторяет Какаши, и встает на ноги сам. — Когда ты потерялся, всегда есть маяк, который светит для тебя, чтобы ты нашёл своё пристанище. Мне его нужно найти. Генма расслабляется, поняв, что имеет в виду Хатаке. И слегка ухмыляется, кивая. — Ага, маяк. *** В воскресенье вечером они идут в иджикая после окончания смены Аобы в Штабе, и впятером отправляются в Амагури. Честно говоря, Генма шёл туда с одной целью: просто попробовать выпить. Он даже не ждал собственно дня рождения, ему хотелось узнать, почему все так любят выпивать, говоря, что «расслабляются». Некоторые улицы уже готовились к Цукими, временем любования полной луны, и многие кафе и увеселительные заведения уже развешивали гирлянды, разноцветные блёстки и всякие безделушные яркие украшения по всем периметрам, поэтому Коноха приобретала всё более и более праздничный вид. Никто даже не успевает переодеться, поэтому все идут в штатской форме, но, честно говоря, это никого не парило. Аоба с Анко дарят Генме набор усовершенствованных сюрикенов и кунаев, правда, под конец вечера Генма понимает, что под набором имеется подклад с двумя бутылками сливового и персикового нихоншу, и Генма закатывает глаза, глядя на развеселевшую раскрасневшуюся Анко, которая усердно подливала Ширануи шоту, от чего тот действительно перестал чувствовать пол под ногами. — Кампай, — все шумно стукаются рюмками, и Анко опрокидывает в себя сразу целиком горячий шоту, от чего Сора хихикает и отбирает у куноичи стакан. — Поверить не могу, что Генма не хочет рассказывать нам о том, кто ему нравится, — заплетающимся языком говорит Анко, тыкая пальцем в охмелевшего Ширануи. Тот испытывает странное стеснение в области пищевода, и ему будто бы не хватает дыхания. Перед глазами всё немного двоится, но Анко пока одна, и слава Ками, в большем количестве Анко Генма бы не выдержал. — Ну? Кто? Учиха небось, да? Энсерэ, да? Генма хмурится. Это ещё кто? Ах да, лейтенант Военной Полиции Конохи. Генма помнил, что та считалась одной из самых красивых джоунинов Конохи. Одно время каждый уважающий себя джоунин и чуунин пялились на высокомерную брюнетку, но, никто так и не заслужил ни одного снисходительного взгляда Учиха. — Нет, — машет он головой, даже не желая развивать эту тему. Он пьян, но не настолько. — Ну, Генма, мы же друзья, — канючит Анко, а потом вскидывается и грозит тому кулаком, чуть не ударив Аобу по носу, и тот тут же усмиряет её. — Кажется, ей хватит, — смеётся пьяно Сора, но выглядит она лишь слегка опьяневшей. Так что когда они расходятся, Сора уходит домой легко и припеваючи, в отличие от Анко, повисшей кулем муки на своем парне. Райдо, вновь напившегося, забирает Нанами. *** Генма сверяется с центральными часами Конохи. 01:20. Два часа ночи. Черт, кажется, уже пора идти на работу. У него перед глазами всё ещё мельтешит, и он идёт без разбору, просто слоняясь по улице. Работа. Точно. Конечно, завтра Генма точно скажет себе, что у него плохая переносимость алкоголя, и вообще ему не стоит так пить, но сегодня он-то стал взрослым и ему нравится это чувство вседозволенности и бесстрашия, которое даровало ему несколько выпитых рюмок саке. На самом деле, их было двенадцать, но кто запоминал вообще. — Генма? — Ширануи перестает считать двоящиеся в глазах ступеньки и поднимает голову, чуть щурясь от яркого света. — Двадцать шесть, — говорит он заплетающимся языком, глядя на Какаши, стоящего перед ним в форме Анбу. — Что? — спрашивает у него удивленно Какаши. — Двадцать шесть ступенек, — хрипит Генма, проходя мимо Какаши, и тот косится на, максимум, семь-восемь ступенек, ведущих от входа в Штаб к главному коридору. — Ты что здесь делаешь? — догоняет Генму Какаши, одергивая того за плечо. Когда Генма разворачивается, на Хатаке веет сладковатым запахом и пьянящим маревом, и Какаши раскрывает рот в понимании. Генма пьян. Отлично. — Ты в курсе, что тебе здесь делать нечего? Ты пришёл на работу пьяным. Даже не знаю, тебя либо нужно похвалить за любовь к работе, что ты приходишь на неё даже ночью пьяным, то ли лишить ранга и отправить на исправительные работы, — говорит Какаши, останавливая спец.джоунина и придавливая того к стене. Он всматривается в лицо Генмы, пытаясь понять, насколько тот пьян. Но Хатаке тяжело такое определять, потому что не то, чтобы он сам имел опыт в распитии алкогольных напитков. — Стоп, а тебе можно? Генма пьяно качает головой, и каштановые пряди волос смешно подпрыгивают. — Мне уже двадцать один, так что имей уважение к старшим, — бормочет он пьяно, фокусируясь на Какаши. Тот вздыхает, считая в уме его возраст. — О, ясно. Значит, решил отпраздновать возраст разрешения на распитие алкоголя именно этим самым алкоголем, — утверждающе говорит Какаши, глядя на румянец на щеках Генмы и то, как тот смешно собирает в кучу свои глаза, когда те разъезжаются из-за опьянения. Он старается не думать о том, что Генма довольно милый, когда вот такой, вместо этого подтягивая один стул и усаживая его на него. Сейчас ещё придут патрульные джоунины, вот весело будет, если они увидят своего коллегу таким. — Генма, эй, ты меня слышишь? Тебе надо домой, — говорит Какаши, обхватывая своей ладонью подбородок Генмы и заставляя того смотреть на себя. — Какаши? — мягким, расслабленным из-за приличного выпитого количества алкоголя, спрашивает Генма, и Какаши игнорирует то чувство какого-то смущения, которое вызывает у него эта интонация. Он понимает, что Генма только сейчас понял, с кем разговаривает. Значит, совсем всё плохо у него. — Ага, это я, — встает на ноги Какаши. — Сейчас придут патрульные, и они отведут тебя домой, там вроде Тоширо-сан, вы вроде друзья… — Друзья, — задумчиво говорит Генма, а потом тяжко-тяжко вздыхает. — Вот мы с тобой тоже друзья, — Ширануи вдруг снимает свой протектор, распуская волосы. — Да? Чёрт, он реально пьян. — Ага, — соглашается Хатаке, оглядываясь в поисках патрулей. — Ладно уж, Хатаке. Пойду я домой, — говорит вдруг чётко Генма, и Какаши уже приятно удивляется самоконтролю Генмы. Он встаёт на ноги, но слегка покачивается. Какаши оценивающе присматривается. — А ты умеешь себя контролировать, — говорит Какаши, и Генма хмурится, вдруг глядя прям на него. Какаши смотрит в ответ, глядя на блестящие в свете потолочных плафонов каштановые волосы Генмы, что сейчас без протекторной повязки небрежными прядями лежали на плечах. Одна прядь спускается посреди лба, чуть растрепавшись, и Какаши узнает, что у Генмы есть довольно милая чёлка. — Разумеется, — вдруг хриплым голосом говорит Генма. — Иначе бы столько лет не молчал, — чуть покачиваясь, добавляет Генма. А потом начинает качаться сильнее, и Какаши приходится обхватить того, чтобы он не свалился посреди коридора. Ками-сама, серьёзно, Генма, какого хрена ты приперся сюда в моё дежурство? Он чувствует стадо мурашек, пробежавших вдоль позвоночника, когда горячее дыхание обдает ему шею. Генма утыкается ему носом в ключицу, щекоча открытую часть лица мягкими прядями волос, и когда Какаши уже теряет надежду на то, что у Генмы действительно есть самоконтроль, он вдруг резко обхватывает Какаши за плечи и прижимает его к стене. — Что за… — Как же ты мне надоел, — низким, хриплым голосом говорит Генма, и Какаши опять чувствует это странное ощущение внутри. — Как же было бы хорошо, если бы я тебя вообще реально не знал. Из-за тебя, — Генма опять тычется носом тому в ключицу, и тот чуть не задыхается от неожиданности и смущения. — Из-за тебя…уже пятый год ни на кого посмотреть не могу, — продолжает прерывисто Генма, а потом вдруг выпрямляется, глядя прямо в глаз потерявшего дар речи Какаши. — Ненавижу тебя, Хатаке. Ками-сама, за что мне это наказание, — хрипло стонет Генма, а потом отпускает пораженного Какаши. — Были бы мы просто друзьями, было бы так хорошо, — говорит Генма, а Какаши стоит, всё ещё прижимаясь к стене и слыша бешеный стук сердца в ушах. — Надо же было влюбиться в тебя. Я думал, перестанешь мельтешить, забуду, — Ширануи опять опасно покачивается на пятках, но Какаши даже не может заставить себя пошевелиться. — Чёрт, Хатаке, ты какой-то незабвенный, — Генма забавно морщит нос, а потом лезет рукой в карман, видимо, желая достать свой сенбон, но мелкая моторика отказывается работать, так что он плюет на это дело. — Даже с твоей дурацкой маской, которую ты вечно таскаешь, всё равно люблю, — заканчивает сам для себя с невероятной грустью Генма, смотрит побитым щенком, а потом взлохмачивает себе волосы и уходит, будто заканчивая какой-то рутинный разговор. На пороге он спотыкается и умудряется наткнуться на патрульных джоунинов, один из которых Тоширо, узнает его, поздравляет с совершеннолетием, и со смехом отводит его домой. А Какаши так и остается стоять у стенки с бешено стучащим сердцем и негнущимися ногами. Ключица, кожа рук, лица, все места, которых успел коснуться откровенный в своем опьянении Генма, горят, как и щёки Какаши под этой самой дурацкой маской.