часть 8
3 декабря 2020 г., 15:40
***
— Разделение по командам довольно формально, я так понимаю, — говорит Ёки Генме, когда они делают первую остановку перед пересечением первого поста столицы. — Угу. Управлять четырьмя легче, чем девятью, — соглашается Генма, оглядывая свою половину команды. Джина и Каори он знает: Каори — выдающийся член своего клана, использующий лучшие теневые техники, джоунин Штаба, а Джин обладает тремя типами чакры, являясь лучшим пользователем стихий Воды и Земли в Конохе, тоже один из джоунинов Штаба. Остальные двое — члены Анбу, и не то, чтобы Генма относился к людям, склонным к предрассудкам, но ему не нравились эти двое. Потому что те смотрели на него с явно неприкрытым неприятием как капитана команды. — Ладно уж, раз мы делаем перевал, то нам стоит познакомиться, — хлопает в ладоши Ёки, когда все заканчивают со своим перекусом. — В конце концов, нам работать вместе довольно долгое время. Стоит узнать друг друга поближе. Что же, Тензо-сан, Садору-сан, Касуки-сан и Амааши-сан, вы здесь единственные, с кем нам раньше не приходилось работать, — Ёки как можно дружелюбнее улыбается, а потом смотрит на Генму, и тот тоже пытается улыбнуться. Выходит кривовато. Тензо выпрямляется, улыбаясь в ответ. — Шиноби из Анбу мало что могут о себе рассказать, — говорит он с еле заметной улыбкой. — Я из команды Ро Анбу, — кратко резюмирует Тензо, и Генма удивляется тому, насколько приятное впечатление производит член Анбу. Тензо не выглядит высокомерным, отстраненным или замкнутым, он кажется вполне себе обычным шиноби, и это напрягает Генму. Потому что вот такой член Анбу — хороший актер. — Думаю, нам было бы интереснее узнать побольше о своих капитанах. — Нечего особо рассказывать, — усмехается Ёки, почесывая затылок. — Меня вообще случайно капитаном назначили, я уверен. Я надеюсь, что мы станем за такое долгое время выручающими друг друга если не друзьями, то хотя бы товарищами. Генма слегка кривится: им бы главное миссию выполнить без нареканий, а для этого достаточно просто подчиняться капитану, а капитану — уважать команду. Но Миназуки не будет Миназуки, если не начнёт толкать чересчур сопливую речь. — В ходе миссии вы должны помнить главные правила: никаких пререканий, споров по пустякам, попыток подорвать командную работу. Свои личные неприязни трудно сдержать, учитывая большой отряд, это понятно, — жёстким голосом говорит Генма. — Однако не советую никому предпринимать попытку поставить свои интересы выше командных, — Генма пожевывает сенбон, а потом направляет колкий взгляд на ребят из Анбу, которые смотрят в ответ безразлично, но Генма уже имеет честь общаться близко с лучшим из этих Анбу, так что он прекрасно знает, какие сильные эмоции прячутся за таким взглядом. — Эм, да, — неловко добавляет Ёки. — Самое важное для нас — сблизиться и создать блестящую командную работу, чтобы выполнить миссию. Амааши и Касуки оказываются из одной команды Мин, а Садору из команды На. Генма уже не знает ни одну из этих команд, поэтому он опять обращает внимание на Тензо, который беседует о чём-то с Каори, быстро находя общий язык с ним. Последние веточки в потухшем костре тлеют, и команда А избавляется от следов их присутствия, после чего отряд специальной миссии выдвигается, уже теперь для прибытия в столицу и представления Даймё-сама. Генма закрепляет обмотку, а потом быстро оглядывает весь отряд. Они выдвигаются также бесшумно, в темноте ночи неясными тенями мелькая среди деревьев, распугивая ночных жителей леса. Он знает, что думают о нём члены его отряда. Амааши и Касуки считают его неподходящим для должности капитана, а Джин считает, что назначить должны были тайчо обычного джоунина, а не специального. Честно говоря, Генма тоже не в восторге от командования, но приказы начальства не обсуждаются.***
Прибывают они по плану точно, и в 8 утра они уже докладывают о своём прибытии. Слуги приглашают капитанов в дом, и Генма, переглядываясь с Ёки, входят в дом даймё. Первое, на что обращают внимание шиноби, это высокие потолки, изысканно узорчатые кипарисным материалом. Привыкшим к минималистичности и скромному быту какурезато, Генме и Ёки кажется непонятным наличие стеклянных дверей и расписных китайских ваз, украшающих каждый проход. «Соловьиные» полы скрипуче следуют за каждым их шагом, и когда Генма уже начинает прикидывать, сколько им ещё пройти до комнаты феодала, как слуга останавливается, вежливо прося их подождать. Шиноби останавливаются за спиной слуги, когда тот тихо отодвигает сёдзи и входит со склоненной головой в приёмную дайме. — Красиво, — говорит Ёки тихо, и Генма кивает. Он смотрит через стеклянные двери, которые вели в, судя по всему, огромный сад с бамбуковым мостом, перекинувшегося через узкий ручей. Адамово дерево, росшее прямо над резными углами бамбуковой крыши дома феодала, тенисто закрывало половину обзора, но было хорошо слышен шум бурлящего ручья с плескающейся в ней рыбой. — Пожалуйста, входите, — сёдзи за ними бесшумно раскрываются, и капитаны отряда защиты даймё разворачиваются, входя в приёмную феодала. По привычке присев на одно колено, Генма опускает голову, а потом думает, правильно ли так себя вести на приёмё феодала? Впрочем, это не так важно, они и не на церемонию пришли, а лишь исполняют свой долг по приказу Хокаге. — Шиноби Конохи, я очень рад, что вы прибыли сюда. Третий Хокаге отправил мне ваши данные, так что, капитаны Генма Ширануи и Ёки Миназуки, я уже знаю всё о ваших способностях и квалификациях. Лучше взгляните на меня. Звучит, как угроза. — Если у вас есть какие-то пожелания изменить что-то, сообщите нам, — говорит Генма, поднимая голову и глядя прямо в глаза феодала. Тот отрицательно качает головой. — Уверен, Хокаге принял правильное решение из всех, я доверяю вам свою жизнь. Хотя, — феодал издаёт легкий смешок. — Я был удивлен, узнав, что одним из капитанов стал совсем юнец. Генма моргает. — Двадцать один год — приличный срок жизни для шиноби, даймё-сама, — говорит он ровным тоном. — Нет, нет, — вскидывает свою пухлую руку феодал. — Не поймите неправильно. Я не сомневаюсь в ваших навыках, я просто удивился, ведь в отряде есть и намного старшие шиноби. Наверное, у вас есть некое превосходство над ними. Интересно, что бы он сказал, если бы на месте Генмы оказался Какаши? Того бы точно назначили капитаном, а ему и вовсе девятнадцать. Или тот гений из Учиха, Итачи, вроде. Пока Ёки излагает формальность приказов, Генма обращает внимание на, видимо, членов семьи дайме: немолодая, но довольно статная женщина, очевидно, его жена, дочь, на вид которой столько же, сколько и Генме, и двое мальчиков-близнецов помладше. По периметру стоят слуги, не наступая на бамбуковые татами своими белыми таби. Орнамент в виде лотосов на рисовой бумаге, закрывающей комнату от прямых солнечных лучей на окнах, пропускает золотистые тени и странными узорами падает на татами, и Генма опять опускает взгляд вниз, глядя на полоски циновок. — Будем выдвигаться на рассвете, дайме-сама, — заканчивает представление Миназуки, и Генма сосредотачивается вновь на обмахивающем себя даймё. — На рассвете? Это довольно рано, — подаёт голос жена феодала, и Генме очень хочется сказать что-то вроде «какая разница, если даймё-сама будет спать в своем паланкине, пока его будут нести слуги», но он благоразумно молчит. — Ничего, ничего, — отмахивается феодал, а потом кивает шиноби. — Тогда сейчас вам выделят комнату для отдыха и ночевки. — Благодарим, даймё-сама, — улыбается благожелательно Ёки, а потом они с Генмой встают, кланяясь всем членам влиятельной семьи, и выходят из комнаты. Один из слуг уже ждёт за сёдзи, а потом приглашает вновь последовать за собой. Они опять следуют по множественным бесконечным коридорам, забирают свой отряд, и, наконец, обустраиваются в отдельном доме в двух комнатах. Негласно разделившись по командам, все занимают свои места, чтобы сделать полноценный передых, перед тем, как выдвигаться в далёкую страну Чая.***
— Котецу-сан, ну, вот как так? — Хаори оглядывает взмыленного чуунина, а потом вздыхает. — Ладно, сейчас я приготовлю бланк, а потом пойдете в отдел выдачи новой формы, чтобы вам обновили жилет, — Хаори опять расстроено оглядывает безнадежно покоцанный жилет Хагане, а потом достает заявку на новое обмундирование. — Мне очень жаль, Хаори-сан, — лепечет Котецу, а потом благодарно берет заявку. — Оштрафуйте за это Хатаке-сана. Он это говорит, прекрасно зная, что никто не оштрафует Хатаке-сана, даже если бы тот самолично покусал Котецу. Ни у кого даже язык не повернется в чём-то обвинять его. Хаори смотрит укоризненно на уходящего чуунина, а потом вздыхает, садясь опять за свой стол. Оглядывает груду бумаг на подписи и берет верхний документ, берясь за подсчет сметы на открытие новой лаборатории для производства оружия. Когда солнце засовывает своё круглое тело в зенит, Хаори добирается до заявления с пометкой «важное». Увольнение из Анбу за подписью Хатаке Какаши, капитана команды Ро. Минакуши смотрит на это заявление, припоминая, что где-то месяца три-четыре назад она уже несла это заявление на рассмотрение Хокаге-сама. Но нет, подпись свежая. Значит, попытка номер два? Она откладывает его в стопку документов, отделенную для личного рассмотрения Сандайме-сама. Берется за последние отчёты команд генинов по миссиям D-ранга, а потом и за чуунинские В-ранговые отчеты. — Доброе утро, — доносится болезненно из-за двери, а потом перед Хаори появляется шиноби Анбу в своей маске. — Моё заявление ещё не рассмотрели? Девушка приподнимает лицо над отчётом по ловле ниннеко, внимательно смотрит на Анбу, и тот, поняв, что она его не узнает, сдвигает рукой маску на бок. Хаори смотрит на осунувшееся лицо Хатаке Какаши, на автоматически прикрытый глаз, где находился шаринган, и поджимает губы. — Нет, сейчас я несу на рассмотрение, Хатаке-сан, — говорит она, опять опуская взгляд. Почему-то ей неудобно смотреть ему в глаза. Возможно, потому что сейчас спрятанный алый глаз под подрагивающим веком, это глаз одного из трёх последних пользователей в мире величайшего доудзюцу. А, возможно, потому что Какаши был семпаем Учиха Итачи, сейчас опаснейшего преступника S-ранга, вырезавшего в одну ночь клан Учиха, свой родной клан и лучших боевиков какурезато. И все знали, что в своё время именно Какаши был одним из подписавшихся прокторов, рекомендующих 12-летнего Учиха Итачи к возложению на того обязанностей бунтайчо отряда Анбу. — Вечером мы сообщим вам. — Благодарю, — отзывается Какаши, вновь возвращая маску на место, и выходит из кабинета. Хаори выдыхает мелко, возвращаясь к отчету. Две недели назад Конохагакуре потрясла ужаснейшая трагедия — за одну ночь весь клан Учиха, включая детей и стариков, был вырезан своим же соклановцем, гением, подававшего огромные надежды, старшим сыном главы клана — Учиха Итачи. Деревня, хоть и многие в ней недолюбливали Военную Полицию Конохи, носила уже вторую неделю траур. Единственным выжившим из клана остался восьмилетний младший сын главы уничтоженного клана — Саске, младший брат клано- и отцеубийцы. Подумать только, лучший боевой клан, клан-основатель Конохагакуре, обладатель легендарного доудзюцу, исчез с лица земли за одну ночь. У куноичи по телу пробегают мурашки. Насколько же силен и ужасен человек, расправившийся с таким количеством превосходных шиноби в одиночку.***
— Новости из Конохи неважные, Учиха Итачи до сих пор не пойман, — говорит Ёки, обращаясь к Генме, присаживаясь рядом с ним. Они уже три месяца и пять дней передвигаются по территориям чужих стран. После Страны Чая и Страны Ветра, теперь их дорога останавливалась в Стране Травы. — Ничего удивительного, — пожимает плечами Генма, вытягивая ноги на тростниковой циновке. — Было бы удивительно, если бы они поймали преступника такого уровня так быстро. — И то верно, — безрадостно заключает Миназуки, доставая из рюкзака готовые окономияки. Сегодня они вдвоём на охране даймё и отряда. — Держи. За три месяца сдвигов, как и предполагал Генма, не произошло. Дежурные были разделены по парам, и между ними складывалось какое-никакое общение, в то время, как половина отряда всё ещё сохраняла непонятный нейтралитет и хорошо скрываемую неприязнь. И он был уверен, что до первой серьёзной стычки и балансировки на грани жизни и смерти сдвигов не произойдет. А пока им попадались только шайки воров и разбойников, битвы с шиноби, к тому же высококвалифицированными, на горизонте не маячили, и Генма был этому рад. Миссия получалась скучной, за исключением первых посещений неизвестных стран, когда можно было разглядывать местную кухню, менталитет и людей, а потом всё возвращалось на круги своя. Генма и не искал разнообразия. Главное, пусть даймё живёт долго и счастливо, а им поменьше проблем на пути попадается. Общение с Тензо и Садору из Анбу проходило у Генмы самым гладким, оба были прекрасно натренированными ниндзя, у которых не было претензий к командованию Генмы. Ещё двое из Анбу из его команды всё ещё вели себя так, словно считали Генму недостойным капитаном, хоть и тщательно скрывали. Генма знал, что, даже если они признают его способности, они не желают признавать кохая своим капитаном. Так уж получалось, и, Генма, хоть и не понимал, пытался принимать такой расклад. Он тоже не знал, как бы реагировал, если бы, например, его, такого распрекрасного члена специального подразделения Анбу, элитного ниндзя, отправили в миссию под командованием сопляка-капитана не только младшего по возрасту, но и по рангу. И миссия-то не недельная даже. Джин и Даичи тоже относились к нему поначалу с недовольством, вероятно, считая себя более достойными звания капитана, учитывая их ранг и возраст, но сейчас, они либо смирились, либо признали, что Генма — неплохой капитан. В любом случае, проблем с ними у него не возникало, в отличие от Касуки и Амааши, с которыми он вел молчаливую конфронтацию. Ёки был хотя бы старше и являлся обычным джоунином, так что по поводу него Ширануи не видел никаких вопросов, хотя, может, он и не замечал просто. — Сегодня с женой связывался, — говорит Ёки, откусывая большой кусок от окономияки. — Да, я слышал, — говорит Генма, а Миназуки смотрит на него с удивлением. — Не знаю, почему, но я тоже, знаешь, здорово напугался, когда в моей голове кто-то начал плакать. Ёки смущенно отводит взгляд, посмеиваясь нервно. — Прости, видимо, Даичи связь с тобой тоже случайно установила. Генма пожимает плечами, мол, бывает, и поднимает взгляд вверх, глядя на темно-серое небо. Оно здесь отличается от Конохи, и, несмотря на глубокую ночь, небо остается просветлевшим полотном, мутно-белесыми линиями расчерчивая горизонт. Фонари, обшитые рисовой бумагой, мягко качаются на ветру, от чего их тени с Ёки рябят и прыгают по темной земле. — Ты единственный, кто ещё ни разу не связывался ни с кем, — говорит джоунин, а Генма поводит плечом, кусая лепешку. — Да нечего даже рассказывать. Всё, что нужно, уже рассказали через вас. Ёки смеется негромко и засовывает последний кусок лепешки в рот, отряхивая руки от крошек. — Вроде ты такой недружелюбный, а всё равно всем нравишься, Ширануи, — со смешком говорит с набитым ртом Ёки. — Неужели даже не скучаешь? Ну, там голоса послушать родных. Генма пожимает неопределенно плечами. — Наверное, будь ты уже женат или хотя бы имей девушку, уверен, тогда бы тоже связывался с Конохой, — заключает после недолгого молчания Миназуки. Генма вздыхает, вытягивает сенбон из нагрудного кармана, а потом опять кладёт на нижнюю губу. Да, наверное. Будь он женат или имей он девушку, он бы пользовался услугами Даичи, как связиста. Он уже так часто слышит эти сочувствующие фразы, что ему уже хочется каждому, кто заикнется о девушке или жене, громко в лицо сказать, что ему неинтересны ни жёны, ни девушки. Есть у него уже одна большая проблема, которая даже не решается, хотя, по факту, Генма не видит Хатаке уже больше трёх месяцев, и можно было бы уже отпустить, расслабиться, он не знает, с кем-нибудь уже сблизиться. Но итог печальный. Они болтают ещё о чём-то незначительном, Генма пытается отвести Ёки от этой темы со связью с Конохой, тот рассказывает о своей жене, Макото, их историю, они вспоминают какие-то общие шутки из Штаба, и вот уже на горизонте небо наливается кровавым цветом, а луна бледнеет, уступая место просыпающемуся солнцу. Отряд поднимается, наступает очередной спокойный день с сопровождением даймё до резиденций феодалов здешней страны.***
— Ваша форма, Какаши-сан, — улыбается куноичи из отдела выдачи обмундирования, и Какаши благодарно принимает из её рук стандартную форму штатского джоунина. Он смотрит на аккуратно сложенную водолазку, темно-синие брюки и зеленый жилет. Форма Анбу осталась у него, потому что в отделе назначения все выразили сожаление об уходе Какаши и надежду на то, что, может быть, он захочет вернуться в их ряды. Сам Какаши хоть и вслух засомневался, внутри он уже знал, что сюда он не вернется никогда. Его команда тоже восприняла эту новость без энтузиазма, может, они и не друзья-приятели, но для них Какаши оставался образцовым бунтайчо и семпаем. Правда, Какаши не нравилось предложение Третьего стать джоунином-наставником, однако, он надеялся, что оттянет подальше это его назначение, а пока побудет обычным штатским джоунином. С чего вообще Сандайме решил, что он будет хорошим сенсеем? Чему он может вообще научить этих детей? Вон Какаши пытался стать семпаем для Учиха Итачи, и во что в итоге его бывший подчиненный превратился? В кланоубийцу, преступника, отступника. А Какаши пропустил, не заметил ничего, считал Итачи, да, немного замкнутым, но никогда бы и не предположил бы, что тот окажется предателем собственной семьи и деревни. И он считал, что отчасти он виноват сам: будь он внимательней, не рекомендуй он Итачи в бунтайчо, может, всё могло сложиться иначе. А теперь кладбище Конохагакуре пополнилось на порядка двухсот могил, квартал некогда величайшего клана пустует и опечатан, жизнь его единственного представителя — восьмилетнего ребенка, Учиха Саске, сломана и разрушена его старшим братом, ставшим самым ужасным преступником в истории Конохагакуре. — Какаши, добро пожаловать в ряды джоунинов-наставников! — из мрачных мыслей шагающего к себе Какаши вырывает громкий оклик Гая, который нагоняет в два огромных шага Хатаке. Он набрасывается на друга, сжимая того крепко в объятиях. После рассмотрения заявления на уход Сандайме-сама принял заявку, тем не менее, поручив ему перед этим ещё две миссии. В итоге, спустя полтора месяца, Какаши ушёл из Анбу окончательно, сдав свой пропуск, и вот сейчас получил назначение в Штаб и обмундирование согласно регламенту. — Ну, теперь-то и настало время определить: кто же из нас с тобой лучший в наставничестве! Какаши вздыхает. — Когда тебе дадут команду? — воодушевленно уточняет Гай, следуя по пятам за Хатаке. — Надеюсь, никогда. — Брось, Какаши! Нас ждёт бесконечная весна юности! — восклицает Гай. — Но с твоим настроем тебе меня никогда не победить! Имей в виду, я уделаю тебя в два счета! — делая знак V указательным и средним пальцами левой руки, бросает Гай, чуть не наступая на пятки Какаши. — Ты что-то сказал? — меланхолично отзывается Какаши, сжимая покрепче в руках коробку с формой и некоторыми вещами, которые он забрал из своего шкафчика. Гай вдруг останавливается как вкопанный. Его глаза, и без того круглые, приобретают ещё большую округленную форму, а потом он вскрикивает так громко, что мимо пробегающие дети шарахаются от него в сторону. — Это был лучший твой ход, Какаши! Признаю, сейчас ты одержал надо мной верх! Хатаке закатывает видимый зрачок так сильно, что у него отдаётся это в голове. Они доходят до джоунинского общежития, и Какаши входит туда, с готовностью погружаясь в полутьму, царящую в этом коридоре. — Так, в какой комнате ты будешь жить? — спрашивает Гай, заглядывая одним глазом в лист-указатель, который достает Какаши из кармана брюк. — 29, блестяще, второй этаж, а я на третьем, — тыкает в цифру Гай. — Это где-то рядом с Ибики и Райдо, я думаю. Какаши смотрит на Гая быстро, а потом опять устремляет безразличный взгляд вперед, продолжая свой путь по полутемному коридору. — Наверное, Минако с этими чуунинами начудили и сломали нам свет, — предполагает Гай, уверенно шагая вперед и ведя за собой плетущегося Какаши. Тот оглядывает общежитие бегло: обычные коридоры, длинные плафоны, небольшие окна, двери с нумерацией. Где-то сдвоенные, где-то одиночные комнаты. — Кухня на этаж. — Угум, — мычит Какаши, рассматривая вид за окном. Отсюда виден рынок овощей и хорошо видна резиденция и скала с Хокаге, хотя, они видны с любого окна в деревне. — Тебе сюда, — как профессиональный гид решительно тянет длань Гай, указывая Какаши на его дверь, где на металлической боковой пластине выбито «29». — Рядом Минако и Ибики, как я и говорил. Из наших Райдо ещё через 3 комнаты. Какаши опять проглатывает вопрос, пока достает из коробки ключ, открывая дверь. Щёлкает замок, и дверь распахивается, ударяя в нос запахом пыли. Похоже, здесь никто не жил уже давным-давно, однако, в целом, Какаши всё устраивает. Широкий подоконник, деревянный коричневый шкаф, загнанный в угол комнаты, широкая полуторная кровать, рабочий стандартный стол со стулом. Надо только прибраться, и будет хорошо. Конечно, Какаши мог бы остаться в особняке Хатаке, но ему не хочется пока туда возвращаться. Если уж он покончил с Анбу, ему нужна и смена места жительства, к тому же, отсюда очень близко к Штабу. Потом, возможно, чуть позже, Какаши вернется домой, но пока…ему нравится и тут. — Генма, кстати, живёт в 20 комнате, это на другой стороне этажа, — говорит позади него Гай, и Какаши вздрагивает. Он делает пару шагов вперед, поднимая столбы пыли, и чихает. — Очевидно, именно этот вопрос ты хотел мне задать, но почему-то делал вид, будто не хотел, — добавляет Гай, тоже входя в комнату, предупредительно закрывая рукавом нос. — Не хотел, — бросает Какаши, осторожно водружая свою коробку с формой и всякой прочей канцелярской утварью на стол. — Спасибо, теперь ты можешь уходить, мне нужно здесь убираться. — Тебе помочь с вещами? — участливо предлагает свою помощь друг, глядя в слезящийся глаз Какаши, но тот отрицательно машет головой, резко выходя из комнаты. Ками-сама, мало того, что его нюх слишком острый для обычного человека, так теперь, кажется, у него ещё и аллергия на грязь и бардак. — Я сам, — задыхаясь от обилия пыли, которая даже через маску втерлась в обонятельные рецепторы, поясняет Какаши. — Вызовешь ещё небось своих нинкенов? Надеюсь, в этот раз они никому не порвут жилет, — говорит Гай, припоминая последний инцидент с призывом Какаши: почему-то Паккун с Акино решили, что идея броситься на штатский жилет рядом стоящего с Какаши Котецу Хагане отличная, из-за чего потом чуунину пришлось внеурочно просить о замене жилета. — Я, правда, не знаю, зачем они тогда это сделали, — оправдывает себя Какаши. — Вроде умные. Может, день у них тогда не задался, — беспечно пожимает он плечами. — У Котецу он тоже тогда не задался, — задумчиво говорит Гай, разглядывая выпрямившегося друга. — Что же, ладно, Какаши, меня ждут мои прекрасные цветущие ученики, а ты обустраивайся, вечером я зайду! — ослепительно улыбается Гай, а потом устремляется к лестнице, ведущей к выходу из общежития. — Брр, как это ужасно звучит, — передергивает от отвращения плечами Какаши, думая про странное словосочетание «цветущие ученики», а в голове звучит чей-то флегматичный голос «согласен». Он тут же встряхивает головой, а потом переводит взгляд на свою новую обитель, и идёт на поиск кладовой, чтобы вновь облачиться в свой лучший образ «блюститель чистоты» и превратить свое новое место жительства в пригодное для жизни жилище.***
После двойного сеанса уборки, комната становится похожей на операционную, настолько стерильно Какаши протирает каждый уголок. После этого он направляется домой, чтобы забрать оттуда самое важное: наборы оружия, обмотки, часть вещей, Месуке в так и не сменившейся банке, фотографию с отцом и командой Минато-сенсея. На улице уже темнеет, но Какаши вновь идёт во второй рейд домой, убирая его сверху донизу. Выбрасывает продукты, очищает всё пространство, а затем закрывает дом. Стоит недолго, глядя на белые сёдзи, а потом говорит «я ушёл», и разворачивается, медленно удаляясь от семейного особняка. Может, когда-нибудь он вернется сюда, если хватит сил. В общежитии уже становится шумно, и Какаши идёт в ванную, уставший и взмыленный за сегодняшний день, становясь под расслабляющие теплые струи воды. Шумоизоляция, слава Ками, здесь хорошая. Какаши выходит из душа, обтираясь махровым полотенцем, а потом смотрит на свою новую форму, решая примерить её для того, чтобы привыкнуть. Говорят, штатские всё время ходят в этой форме, чтобы не отвыкнуть от неё в силу её некой громоздкости. Какаши берёт водолазку, глядя на знак водоворота, вышитый на рукавах, а потом со вздохом надевает её на себя. Тёмно-синие форменные брюки из обычного стрейча кажутся довольно удобными вместе с водолазкой, воротник которой он привычно натягивает вверх, и Какаши мельком смотрит на этот набор в зеркало, а потом надевает и жилет. И это ему кажется таким странным. Эту форму он видел столько раз на своих коллегах, но на самом себе ему это кажется сюрреалистичным. Перчатки с металлическими щитками без пальцев Какаши взял для себя сам, потому что так привычнее и в Анбу он всё время в них ходил. В дверь стучат, и Какаши отвлекается от примерки, открывая дверь, уже зная, кто там стоит. Гай вваливается первым, втаскивая в комнату Асуму, Куренай и Эбису. Те топчутся на месте, а потом смотрят на Какаши в джоунинской форме и все замирают, как будто произошло воскрешение Первого-сама. — Эм, тебе идёт, — говорит Асума, неловко потирая шею. Гай кладёт Какаши руки на плечи, с силой встряхивая, в его глазах начинают подозрительно блестеть слёзы. — У тебя даже вид стал намного приветливее, — вставляет от себя Гай, с искренним счастьем глядя на Какаши, и тот неловко улыбается, потому что только слова Гая могут одновременно и смущать, и согревать. — Добро пожаловать в ряды джоунинов, Какаши, — добавляет Куренай, улыбаясь радостно коллеге. Они начинают доставать какие-то наборы еды, Гай суёт Какаши букет ромашек, Эбису пытается разложить красиво принесенную еду, но что-то идёт не так, и комната Какаши превращается в цирковую арену. Через какое-то время заглядывает Ибики из отдела допросов, Анко с Аобой, Югао, которая была у Хаяте, и ещё половина джоунинского общежития. В одиночной встрече никто бы из них не подошёл бы к Какаши просто так, но в такой толпе можно было легко раствориться. Какаши, не любящий шум, всё же старается выглядеть приветливо, понимая, что своей отстраненностью сделает только всё хуже. А это он делать не хочет. Когда в комнату заглядывает Райдо Намиаши, Какаши резко вздрагивает, потому что появление Райдо у него всегда ассоциируется с Генмой, но потом он одёргивает себя, напоминая, что Генмы в Конохе нет. Райдо поздравляет Какаши с переездом, громогласно сочувствует ему, потому что теперь он будет жить с этим шумным скопом, а потом неловко похлопывает его по плечу, всё ещё называя Хатаке-сан. — Тут вся Коноха собралась, что ли? — истерично кричит Анко, отбирая у Аобы свой тонкацу. — Что-то вас тут слишком много. Да, на самом деле, для Какаши, любящего тишину, такое скопление людей очень смущающе. Кто-то начинает перечислять причины, по которым они тут собрались, а потом Аоба вспоминает о том, что здесь не хватает только Генмы, и Какаши по очередной нелепой случайности опять чуть не проливает на себя пиво, купленное ему Асумой. Непонятно зачем все начинают вспоминать о товарищах, ушедших на эту длительную миссию, и Какаши опять чувствует, как внутри что-то начинает скрести острыми ногтями. Анко начинает сокрушаться, что ни Генма, ни Даичи, ничего ещё не прислали из других стран, Аоба подхватывает, и рядом стоящий Хаяте, специальный джоунин, ни у кого особо не интересуясь, тихо спрашивает: — Это сколько уже Генмы-семпая нет в деревне? Так… — Четыре месяца и двенадцать дней, — потряхивая полной банкой пива, отвечает автоматическим голосом Какаши. — …странно и пусто, — заканчивает Хаяте, а потом смотрит на Какаши, который продолжает бултыхать жидкость в металлической банке. Югао, как и многие в этой маленькой комнате, тоже поворачивают голову к Хатаке, всё ещё сосредоточенно смотрящего на плескающуюся пьянящую жидкость. Когда он вдруг на периферии сознания думает, что стало подозрительно тихо, Какаши поднимает голову и сталкивается с удивленными взглядами Асумы, Анко, Райдо и вообще всей комнаты. Большая часть людей, конечно, его не услышала, однако, все заметили, как ближайшее окружение Хатаке пораженно замолчало, и им тоже стало интересно узнать причину. — Что? — спрашивает Какаши, глядя на Гая, единственного, кто не смотрел на него так, словно он тут снял маску или что-то вроде такого. — Как мило, что ты ведешь даже подсчёт времени, — говорит уже опьяневшая Анко, и её говор становится косноязычным. Какаши логично предполагает, что у Анко плохая переносимость алкоголя, потому что наконец из её взгляда исчезает те смущающие искры уважения и трепета. — Эм, — конструктивно отвечает Какаши, понимая, что, видимо, озвучил вслух свой календарь пропусков. — Это так похоже на Какаши, — заявляет во всеуслышание Гай, и все соглашаются. По мнению большинства, педантичный Хатаке ведёт учёт, подсчёт и пересчёт всего на свете, так что Какаши опять благодарит Гая за его находчивость. Конечно, не то, чтобы это было неправдой, но и сам Хатаке понимал, что этот его перфекционизм в данной ситуации вызван вовсе не ситуативной аналитикой. Когда все расходятся, Какаши падает на кровать, пялясь в белый отштукатуренный потолок. И внутри свербит что-то сильнее. Двенадцатый день пятого месяца подходит к концу. Он закрывает глаза.***
За спиной даймё и его наёмного отряда остаётся Страна Травы, и следующим пунктом прибытия будет Страна Земли. По идее, после этой страны остаётся только Страна Воды, и, в зависимости от успеха дипломатических и ещё каких-то, о которых даймё вместе с Хокаге не распространяются, переговоров, они вернутся в Страну Огня через 2 или 3 месяца. Но Генма не хочет загадывать заранее, потому что, чем чёрт не шутит. Он отбраковывает безнадежно затупившиеся кунаи, а остальные пытается реабилитировать, полируя их вместе с сюрикенами. Отросшие волосы лезут в глаза, и он вздыхает, снимая повязку. Смотрит на отбрасывающий блики в свете потрескивающего костра металл протектора, и, честно говоря, за неимением других мыслей, он вдруг думает о Какаши. На протяжении четырех месяцев он контролировал каждую свою мысль, размышляя то об успехе миссии, то о взаимоотношениях внутри отряда, то о родителях или о братьях, а потом пускал эти мысли по кругу, запрещая думать себе о Хатаке. Нечего ещё. Ведь получил же возможность разорвать, разрезать, разгрызть эту нить, плотно протянувшуюся между ним и Какаши, у него есть для этого время. Те слова Какаши перед отбытием он пытается интерпретировать по-своему, запрещая давать самому себе ложную надежду. Хватит с него этих шрамов, которые образовывались на его внезапно становившимся нежнее, чем фарфор китайской вазы, сердце почти от каждого неосторожного слова или взгляда Какаши на него. Хватит уже жить в собственных мечтаниях, как малолетка какая-нибудь. Ни-че-го у вас не вый-дет, по слогам говорит Генма сам себе, всё ещё тупо глядя на протектор. Его предел — остаться для Хатаке хотя бы хорошим другом. Он замечает движение возле себя, и инстинкт рвётся вперед него: он перехватывает чужую руку одной рукой, а второй приставляет к горлу один из заточенных кунаев. На него смотрят удивленные глаза Амааши, и Генма отпускает её, цокая. — Не думала, что вы так задумались, тайчо, — говорит она, когда Генма возвращается к своему делу и завязывает по новой протектор с банданой. — Чем думаешь, когда пытаешься под руку лезть так тихо? — бросает Генма, а потом переводит взгляд на костёр, складывая локти на коленях и позволяя кистям безвольно повиснуть. — О чём вы так задумались? — куноичи вытягивает стройные ноги к костру, и Генма смотрит на длинный шрам, тянущийся от бедра почти до медиальной лодыжки, который виден из-за того, что девушка закатала свободные брюки. — Что же должно заставить шиноби даже отвлечься от реальности? Обычно это либо горе, либо любовь. Генма хмурит брови, кусая сильнее сенбон. Как же ему надоели эти гуру-психологи. Лезут в душу, туда, куда не просят, так ещё даже и не ошибаются. — О любви всей своей жизни думаете? — не отступает Анбу, и Генма бросает на неё косой взгляд. — Видимо, да. А раз так задумались с таким угрюмым видом, значит, любовь безответна? Ещё одно слово, и он её задушит. — Бросьте, тайчо, такая агрессия не соответствует вашему красивому ангельскому лику, — со смешком бросает Амааши, и Генма понимает, что сказал последнюю мысль вслух. — Чего ты от меня хочешь? Какие-то вопросы? — уставшим голосом интересуется Генма, глядя на искры огня, взлетающие в чёрную вуаль воздуха. Половина команды уже лежала в своих спальных мешках, часть пропали из поля зрения. Двое стояли у одного из деревьев, окружавших их ночлег. Нетрудно было догадаться, что они там делают. Слуги, несущие паланкин, сидели у его подножий, охраняя сон феодала. — Я могу помочь вам расслабиться, — говорит куноичи, поворачиваясь к Генме, и тот сводит брови к переносице, тоже глядя в голубые глаза Амааши, которые в свете пляшущего огня горят странным блеском. — И чем ты мне поможешь? — уточняет осторожно Генма. — О, так вы впервые в такой длительной миссии, — ухмыляется вдруг девушка, складывая одну ногу на другую. Она смотрит на Генму пристально, прищуривается хитро, а потом подается вперед, тонкими пальцами касается сенбона, всегда служившего Генме его предупреждающим барьером, вытягивает его так резко, что Ширануи вздрагивает, и прижимается горячими сухими губами к его. Стоп. Генма тут же вытягивает руку, хватая куноичи за плечо и фиксируя вторую руку на шее, направляет острие сенбона прямо в ход сонной артерии. Его взгляд становится ледяным, и он весь вытягивается, в любой момент готовый нанести решающий удар. Амааши не на шутку пугается, глядя в момент помертвевшие глаза капитана. — Что здесь происходит? — Ёки подходит осторожно, вытаскивая кунай. Он смотрит на Генму. — Я ничего плохого не сделала, — цедит осторожно Амааши, боясь пошевелиться. Ёки сжимает кунай сильнее в руке. — Генма? — спрашивает он, подозревая, что здесь техника перевоплощения, и Генма вовсе не Генма — шпион. Забавно, ведь Генма считает шпионом Амааши. — Какого чёрта ты лезешь ко мне? — задает он вполне резонный вопрос. — Лезешь? — Миназуки переводит взгляд на Амааши, а та осторожно поводит плечом, пытаясь уйти от холодного металла, давящего на кожу у пульсирующей сонной артерии. — Что она сделала? — Да чёрт возьми, я просто поцеловала его! — взрывается Амааши, а Ёки моргает. — Я поняла, что вы, тайчо, ещё никогда не бывали с товарищами в длительных миссиях. Теперь, пожалуйста, отпустите меня. Ёки расслабляет руку, облегченно выдавая нервный смешок. Генма не спешит делать то же самое. — Генма, правда, отпусти её. Я тебе сейчас всё поясню, — говорит Миназуки, примирительно поднимая обе руки. Генма смотрит боковым зрением на Ёки, а потом правда ослабляет хватку, и убирает руки с шеи и плеча. Амааши встает, раздраженно бросая взгляд на одного из капитанов. Ширануи достает другой сенбон, кладя его на нижнюю губу и глядя вслед уходящей куноичи. — И так, — садится рядом с Генмой Ёки. — Амааши просто стоило тебе всё объяснить, — он ловит краем глаза недовольный взгляд Генмы, и хмыкает. — Ты такой серьезный, Генма, прям аж неловко объяснять. Но раз уж мы взрослые люди, а я для тебя вроде семпая, я тебе должен сказать: иногда во время миссий ты можешь без обязательств переспать со своим товарищем. Генма резко поворачивает голову. — Это что ещё за херня? — Ну, знаешь, вот мы тут уже четыре месяца мыкаемся по странам, без своих пар, а из людей вокруг — только твои товарищи и заказчик. Это нормально, если тебе хочется выпустить пар или просто почувствовать тепло человеческого тела, чтобы не ощущать себя только роботом. Снимать себе девочек или мальчиков на ночь опасное дело, мало ли, кто окажется шпионом или охотником за информацией, — пытается как можно беспечнее объяснить Миназуки, чтобы у Генмы не оставалось сомнений: это нормально. — Вот ты и можешь попросить, скажем так, об услуге у своего товарища. Ничего двусмысленного и аморального: это просто физиологическая потребность. Генма приоткрывает рот. — Я знаю, сейчас тебе кажется, что это какая-то чертовщина и распутство, но это ты просто не был в годовых или даже двухгодовых миссиях, — усмехается Ёки, подбрасывая веточки в костер. — Я-то там со своей женой и познакомился. — Что, тоже с ней переспал из-за потребности? — спрашивает Генма грубее, чем хотел. Ёки поёживается. — Ну, сначала так и было. Потом и чувства появились. — Понятно, — Генма не то, чтобы был моралистом, то есть, мораль есть, но она плавающая в рамках социальной приемлемости военного поселения, но просто без объяснений вот так, это же глупо. — Ну, если бы она объяснила всё нормально, всё бы обошлось. Я бы ей просто сказал «нет» и всё, — говорит он, опять поворачиваясь в сторону ушедшей куноичи. — А почему, если не секрет? — любопытствует Ёки, отламывая одну веточку и пожёвывая её. Генма просто пожимает плечами. — Как-то…не хочется, — говорит он, дергая головой. — Нет желания. Миназуки хмыкает. Мимо них проходят Даичи и Касуки, и Генме интересно, у них там как всё было? Тоже по потребности? Или, может, чувства зародились? — Повезло, — без насмешки говорит он. — Не будь я женат, я бы согласился на твоем месте, — посмеиваясь, говорит семпай, и Генма переводит на него взгляд, приподнимая бровь. — Так, значит, брак и наличие уже партнера дают протекцию? — Брак — да, просто отношения — нет, — поясняет как примитивную схему Ёки, опять подбрасывая веточки. — Кто-то, кто уже в отношениях, в миссиях может и переспать с кем-то, это считается нормой, большинство пар стараются друг друга понять. Генма переводит задумчивый взгляд на костёр. Он вспоминает очевидно единственного человека, с которым Генме в принципе могло бы захотеться быть в отношениях, а потом пытается представить, что вот Хатаке упёр бы в какую-нибудь такую миссию, с этого идиота станется, а Генма будет сидеть и думать, не спит ли он с кем-нибудь там? А потом он будет делать вид, что типа всё отлично, ничего не было? Эм, нет. Может, Генма слишком уж усложняет всё, но что-то представить себе, что он состоит в отношениях, при этом спит с кем-то, даже пусть в таких условиях, он не может. Ладно, Хатаке и правда закаленный опытом и жизнью, он-то, кстати, может, и будет делать вид, будто всё нормально, но вот Генма никогда так не сможет. Он, скорее, задушит либо Какаши, либо того, с кем бы тот трахался, либо себя. А, кстати, возможно и всех троих разом. — Эм, понятно, — невнятно отвечает Генма, всё ещё пытаясь под каким-нибудь углом представить себе норму такой жизни. Нет, понятно, что они шиноби, у них вообще всё по-другому, да и рамки морали у них очень плавающие, но закрыть глаза на то, что тот, с кем он встречается, ложится под кого-нибудь, ну, или, наоборот, он не смог бы. По крайней мере, может, Генма ещё не настолько закалён. Может, там ещё пару таких миссий надо пройти, чтобы успокоиться. Он пытается ещё раз представить себе, что, ну, допустим, только допустим, они с Какаши вместе, а потом он пытается представить, что тот целует кого-то другого, неважно, кого, и понимает, что это его так бесит. Что прям уже потенциального этого кого-то хочется убить. Нет, он не собирается быть идиотом. Очевидно, ни о каких отношениях с Хатаке и речи идти не может, в конце концов, они свободные люди сейчас, но если в теории… — Может, тебе повезло, кстати, — говорит Ёки, поняв, что его рассказ и объяснение не впечатлили кохая. — Не у всех просто есть такая выдержка. — А, может, я просто умею себя контролировать, — бросает Генма. Ёки прищуривается одним глазом. — Просто все эти объяснения звучат как оправдание своему желанию с кем-то переспать, красивые эти слова про человеческое тепло и всё такое. Просто признавайте, что не можете контролировать свои инстинкты и живите проще. — А, может, ты просто сухарь, — смеется Ёки, выбрасывая пережеванную соломинку в костёр. — Я теперь даже не уверен, умеешь ты вообще любить или нет, — сомневается Миназуки, глядя на то, как Генма встает с земли, отряхивая брюки. — Просто желание иногда бывает выше разума. — И это позор для шиноби, — безапелляционно отрезает Генма. — Контролируем эмоции, жизнь, окружающих, а справиться с одним своим органом не можем? — Звучит логично, — соглашается семпай. — Возможно, дело во внутренних барьерах. Если бы ты попробовал их снять, может, с Амааши у тебя чего-нибудь и получилось. Просто попробуй, это же не преступление, — говорит тише Ёки, а потом кивает в сторону девушки, которая уходит ближе к реке, видимо, решив набрать воды. — У тебя-то всё равно никого нет, стыдиться не перед кем будет. Генма бросает на него последний взгляд, прежде чем засунуть руки в карманы, и уходит. И почему-то в сторону этой самой реки. Не то, чтобы он сомневается в собственном убеждении, но, раз семпай так говорит, то, может, у него даже получится забыть Хатаке? Девушка-то вроде неплоха. Серебристый свет луны плавает в беспокойных водах реки, и Амааши держится одной рукой за глыбу, чтобы дотянуться до воды. Ширануи смотрит на длинные волосы ниже лопаток, рассыпавшиеся по спине, на довольно симпатичную фигуру девушки, разглядывает её и пытается уловить внутри себя какие-нибудь проблески там интереса, желания, возбуждения. Пока пустота. Ладно уж. Он стоит, покачиваясь на пятках, ожидая, когда Амааши пойдет обратно. Вероятнее всего, куноичи его уже заметила, но, видимо, сделала вид, что нет, поэтому она возвращается неспешно, даже не пытаясь избежать встречи с капитаном. Генме церемониться с ней почему-то не хочется, поэтому, как только девушка проходит мимо него медленно, он хватает её за свободное предплечье, а потом разворачивает к себе, спиной прижимая к ближайшему дереву. И это, наверное, выглядит так по-идиотски, но Амааши смотрит на него спокойно, правда, на дне голубых глаз плескается что-то странное, но, возможно, это лунный свет так играет. — И что это такое, тайчо? — спрашивает девушка, прищуриваясь, но руки со своего предплечья не убирает. Генма теряется. И что он ей должен сказать? Ками-сама. К чёрту. Он вытаскивает рукой сенбон, засовывая его в нагрудной карман, а потом без слов обхватывает рукой затылок девушки, притягивая её к себе, и прижимается губами к её. Амааши быстро ориентируется, даже не намереваясь сопротивляться, приоткрывая губы и позволяя Генме целовать её глубже. Генма пытается запихать свою совесть подальше, прислушивается к своим ощущениям, но даже нежные прикосновения к его лицу и горячее дыхание куноичи, опаляющее его губы, ничего в нём не зарождают. Что там надо было сделать? Внутренние барьеры снять? Генма не знает, как это делается. Он приоткрывает глаза, глядя на подсвечивающееся в серебряном свете красивое лицо куноичи, а потом опять накрывает её губы своими, углубляя поцелуй. Та глухо стонет ему в рот, и, по идее, здесь должно было произойти хоть какое-то событие, и оно происходит, но только не в том сюжетном повороте, которого Генма хотел. В его руках копна серебрящихся в отблесках луны непослушных волос, на светлой коже прорезается длинный багровый шрам, стон, слетающий с чужих губ, вдруг становится подозрительно хриплым и низким, и на Генму смотрят затуманенные разноцветные глаза, поблескивая черными запятыми в кровавой капле шаринага. И вот сейчас он чувствует прилив чего-то горячего в груди, ему становится тяжелее дышать, а по телу пробегает разряд. И Генма отстраняется слишком быстро, разрывая поцелуй.***
Перевал они делают у подножья одной из гор, растущих в количестве и размерах по мере приближения к Стране Земли, когда Касуки опускает на землю тяжелодышащую Амааши. Генма подходит к ней первым, потому что по его вине она сейчас серьезно ранена. Он перевязывает кровоточащую бедренную артерию, задетую лезвием Футона, надеясь, что от кровотечения бледная, как полотно, Амааши не умрёт. Он сосредотачивает оставшуюся чакру в руках, чтобы приступить к медицинским техникам. Но почти все понимают, что эти раскроенные дыры на руках и правой половине тела с кровопотерей из бедренной артерии, скорее всего, смертельны. Генма тратит всю оставшуюся чакру, когда к нему подсаживаются Тензо и Макуро, начиная переливание. Ширануи всегда ненавидел переливания, потому что они сильно искажают его собственный чакровый центр, но выбора не было: его чакры бы не хватило на исцеление всё ещё стремительно бледнеющей Амааши. Он тяжело дышит и кусает губу, чувствует, как что-то теплое сползает по виску, а потом кровавая пелена застилает его правый глаз. — Хватит, тайчо, — говорит тихо Тензо, останавливая чакропереливание. Генма закусывает побелевшую губу и пытается собрать теряющее фокус сознание и расплескивающуюся чакру. Касуки дрожащими руками с помощью Тензо обматывает бинтами не полностью затянувшиеся раны судорожно вдыхающей воздух Амааши. Генма сидит на коленях, не чувствуя больше реальности. У него в голове туман и рассеиваются все мысли, и он облокачивается о холодную скалистую стену, откидывая голову. Весь отряд сидит молча, боясь озвучить страшное. По вине Генмы сейчас погибнет его товарищ. Он, капитан, не смог защитить своего сокомандника. Да, Амааши была первой, кто пересек зону без блока, но, если бы Генма предупредил её об этом, а не думал о своём, если бы он вывел её в зону обратно, если бы не это его упущение, как капитана, им бы не пришлось сражаться, а Амааши бы не стояла первой на петле. Он был готов умереть, становясь последним в петлю, но Амааши-то, возможно, и нет. И он чудом уцелел, в отличие от неё. С Амааши остается Даичи, отслеживая её чакровый центр. Она пытается подлечить сама, но, понимает, что, в принципе, всё, что мог сделать Генма, как иръенин, он сделал. Тут стоит только ждать. Девушка собирает колени, обнимая их, и кладёт руку на лоб Амааши, начиная переливание чакры. — Давай, живи, — хрипит девушка, глядя на растерянного Касуки, напарника Амааши в Анбу и её друга в жизни. Тот стоит, расширенными шокированными глазами смотря на бледную подругу. — Иди, я останусь с ней, — приказывает тихим тоном Даичи, кивая в сторону остального отряда. Касуки, постояв с минуту, разворачивается, на негнущихся ногах идя к отряду. Даймё, ни жив ни мёртв от страха, судорожно обмахивается веером, и успокаивается только после жестких заявлений Ёки о том, что они в безопасности. — Надо обсудить дальнейший план передвижения. Мы немного сбились, — говорит Ёки, глядя на взмыленных товарищей. — Оставаться тут небезопасно. Будем выдвигаться через.пару часов…как придёт в себя Амааши. Все молчат. Мало кто верит в то, что их товарищ выживет. Генма вдруг вспоминает войну: черт возьми, там, на войне, смерти были обыденным делом, но не сейчас, нет. Сейчас мирное время! Как они могут терять товарищей в такое время? — Я предлагаю перестроиться по четвертому построению, возьмём курс на Страну Волн, чтобы обойти сухой путь. Мало кто будет ждать, что мы поплывем, — карта в голове, путь обхода и перестановка всплывают в голове автоматически, мозг сам закрывает те мысли, что белым шумом напоминают, что Генма виноват. Он проводит ноющей ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувства. — Однако, выдвигаться сейчас бесполезно. Нужно ждать утра. После чего перестроимся и двинемся на Страну Волн. — Да, по карте Страна Волн имеет короткое сообщение с Землей через горы Мияки, — соглашается Ёки, вытирая тыльной стороной ладони стекающую кровь по щеке. Генма повторяет его движение, оттирая кровь с брови. — Двигаться дальше будем по четвертому построению, курс на Страну Волн — два часа на север, а потом на одиннадцать часов у окончания гор, — продолжает Генма, рассеянно вытаскивая сенбон из кармана и кладя его по привычке на губу. — Даичи будет идти по центру, Тензо и Каори выдвинутся вперед. — Есть возражения? — спрашивает Ёки, оглядывая молчаливый отряд. — Отлично, — заключает сухим голосом Генма. — Дежурить будем все вместе, сейчас ужин. У кого раны, подойдите к Даичи, — он вытирает окровавленную руку о брюки, шипя недовольно от боли, когда обожженная кожа трется о ткань. Касуки сжимает челюсти, глядя на, по его мнению, слишком спокойного капитана. Первая станция невозврата пройдена: они прошли серьезную стычку и хождение по краю смерти. Заполненный до краев копившейся долгие месяцы едкой неприязнью пузырь достиг своего апогея, теперь лопаясь. — Какого чёрта мы должны сейчас следовать этому плану? Что если я считаю, что ты недостаточно квалифицирован для капитана? — Касуки сводит брови к переносице, хмуро глядя на сосредоточенного Генму. — Стоп, — начинает Миназуки. — Приказы капитана не обсуждаются. И я согласен с Генмой. — А я нет. И что делать будем? Я напомню, это из-за его косяка и приказа мы чуть не потеряли Амааши в той петле! — Касуки сжимает руки в кулаки, делая шаг вперед к Генме, который всё ещё не поднимает головы. — Почему назначили специального джоунина капитаном, который еще и сопляк?! Если бы не твой приказ отступать по петле, у нас был бы шанс дать фору этой банде, и Амааши не была бы ранена! — Касуки наступает ещё, теряет последние капли самообладания, забывает об установках шиноби, даже не думая останавливаться, и Генма вскидывает голову. Он сжимает челюсть и подходит к Касуки, проходя короткий путь в два шага между расступившимися сокомандниками. Тот смотрит яростно в глаза Генмы и ждёт ответа. Он зол, чертовски зол из-за того, что он чуть не потерял своего друга. Ширануи ухватывает за хвост ускользающее самообладание, смотрит бесстрастно в глаза Касуки, поджимает губы, а потом резко сжимает правую ладонь в кулак и с силой бьёт его под дых, заставляя того судорожно вдохнуть воздух и согнуться от боли. Ёки вскидывает взгляд на Генму. Тот смеряет сгорбленного сокомандника равнодушным взглядом, перекатывая сенбон во рту. — Успокойся, — ледяным тоном говорит Генма. — Ещё одна попытка поставить свои интересы выше командных, и я с тобой буду говорить по-другому. Остынь и думай головой. Среди команды повисает гробовое молчание. Тензо смотрит на капитана. Он считал решение Генмы-тайчо правильным: попытайся они дать бой, потеряли бы большее количество товарищей, ещё и бы привлекли постороннее внимание к себе, а заодно и к Даймё-сама, что было крайне нежелательно. Какаши-бунтайчо тоже бы выбрал такую тактику. Тактическое отступление, установка, существующая в команде Ро, не раз выручала. А Касуки сейчас зол из-за ранения подруги, поэтому и позволяет себе подобное. Надо остыть, тайчо прав. — Всем отбой, Садору и Макуро, идите сюда, — говорит Генма, разворачиваясь и идя к импровизированному месту ночлега. Немного потушевавшись, команда начинает расходиться, а Касуки уходит разозлено, играя желваками на скулах. Ёки со вздохом думает о том, что конфликт, к сожалению, не разрешен. Почему Касуки настолько несдержан? Ёки считал, что в Анбу нет места эмоциям. Но, видимо, этот парень был исключением. Миназуки переводит взгляд на Генму, который усаживается по-турецки у подножия и пытается перевязать свою обожженную, покрывающуюся волдырями, руку. Даичи подходит к капитану, присаживаясь на колени, и концентрирует чакру в ладонях, решая разрешить ожог быстрее. Ёки смотрит издалека на нахмуренный профиль Генмы, на запекшуюся у брови кровь, на косой порез на щеке, и сейчас Генма ему кажется на несколько лет старше. Капитан это не всегда самый сильный и старший. В длительных, изматывающих временем, а не сложностью, миссиях, вести за собой может только человек, умеющий управлять не только отрядом, но и собственными эмоциями, способный контролировать себя и других. Ты можешь быть хотя семи пядей во лбу, как Хатаке-сан или кто-то из тех гениев Учиха, теперь уже покоившихся в гробах, но если у тебя нет лидерских качеств, капитаном тебе не стать. Капитан отряда — про другое, Ёки это прекрасно знает. Иначе не сдавал бы два раза тот экзамен на чуунина, не сумев понять сути этого экзамена. Он вздыхает, а потом идёт к своему месту патруля. Если он сначала тоже не понимал причины назначения такого юного шиноби капитаном, то сейчас он был полностью согласен с таким решением.
