Стань мне ближе горящих звёзд

***

— Что будем делать с пленным? — подает голос Тензо, когда они заканчивают с ужином. Генма вскидывает голову, глядя на скукоженное темное пятно, лежащее у подножия гор. У него в голове всё ещё белый шум, и он опирается на колени, когда встает на ноги. Команда смотрит на него, ожидая приказа. Амааши уложена у костра и обмотана несколькими спальными мешками, и Даичи насчитывает четвертый час после ранения — благоприятный признак. От таких ран если не умерла в первый час, значит, сейчас есть все шансы. — Я займусь им, — говорит Генма, одергивая жилет. Макуро вдруг испытывает чувство скользящих внутри червей. Не все оказывались раньше с Генмой в одном отряде. Генма шагает в темный угол, куда не попадал свет от маленького костра. Размещение у пологого края горы, хоть и грозило обвалом, было выгоднее тем, что можно безопасно развести огонь, не боясь обнаружения. За ним встаёт молчаливо Ёки, правда, слегка сомневаясь. — Генма, может быть, я? — начинает Ёки. — В горах эхо сильное, орать будет. — А что? От твоих методов он будет молчать? — ужасающе иронично уточняет Генма, присаживаясь на корточки перед не пришедшим в себя врагом. Кладёт два пальца на ход сонной, пытаясь понять, не двинул ли он тут коней. — Садору, иди предупреди даймё-сама и его людей, чтобы сохраняли спокойствие. Джин и Даичи, подойдите сюда. Остальные, патрулируйте местность. — Давай лучше я, — говорит Миназуки быстро, подходя ближе к Генме и склоняется к нему, который сосредоточенно ищет что-то в разгрузке. — Ну, пожалей ты её, а, она вчерашний чуунин, — без капли смеха тихо добавляет он, оборачивается к уже подошедшей куноичи и поджимает губы, сводя брови к переносице. Генма пожимает плечами, чувствуя, как всё ещё отдает болью в обожженной руке. — Погуляй, Даичи, — приказывает мягко Ёки, глядя на то, как Джин по приказу Генмы подпирает пленника к стенке. Девушка приподнимает брови, и Миназуки сочувственно качает головой: она выглядит ещё совсем ребенком. — Не стоит тебе пока на это смотреть. Генма криво хмыкает, перекатывая сенбон, и доставая свой шприц. — Займись делом, товарищ моралист, — роняет он на выдохе едко, потому что ему смешно с того, как они жалеют новичков, будто бы спасение придёт, и этим ребятам никогда не придётся столкнуться лицом к лицу с омерзительной подноготной всего их мира шиноби. Сейчас внутри него никакого сочувствия, только желание выдавить из себя эти удушающие шершавой петлей ощущения, натянувшейся за считанные часы. Все свои чувства недовольства и разочарования, наросших снежным комом и грозившихся вот-вот лопнуть, он хочет выместить на одном из врагов. — Приведите его в чувство, — он оглядывается, натыкаясь взглядом на нечитаемый взгляд Каори, который готовится выйти наружу. — Амааши без сознания? Даичи кивает. — Джин, держи его, — джоунин кивает, и Генма закатывает рукав кофты пленного до локтя. — Ёки, либо помогай, либо тоже вали отсюда. У нас нет тут никого из Яманака или Ибики, нет времени сейчас тормозить, — цедит Генма холодно, приготавливая свой шприц с диамфотоксином. — Иди, Даичи, — соглашается Миназуки. — Но я готова помочь, если нужно, — говорит Даичи. — К тому же, Амааши не стоит оставлять без надзора. — Тогда и займись ею, — бросает Генма, передавая в руку Джина второй шприц. Потом он отрывает предусмотрительно от кофты пленного кусок ткани, заготавливая его на будущее. Тот открывает глаза, расфокусированно глядя на мельтешащее размытыми тенями лицо Генмы. Все трое дожидаются, когда он полностью придёт в себя, Генма фиксирует его подбородок одной рукой, с силой сжимая челюсть. Шиноби распахивает широко глаза, и Генма понимает, что не ошибся: тот единственный раз, когда Какаши показал ему пример, сейчас пригодился. Он сдавливает с ещё большей силой челюсть, отчего в скалистом глухом своде слышится хруст сустава, и Даичи вздрагивает, пытаясь смотреть только на бессознательную Амааши. Генма прицеливается, а потом быстрым движением свободной руки засовывает пальцы в рот пленного, с силой давя на зубы, захватывает указательным и средним пальцами капсулу у верхней десны и выбрасывает её. Ёки смотрит сосредоточенно, присаживаясь на корточки рядом с Генмой. Шиноби подготовлен на случай захвата в плен, раз имел во рту капсулу. — Похоже, шиноби из Кумогакуре, — говорит Ёки, разглядывая блестящую синюю капсулу, а потом переводит взгляд на врага, который скалится и пытается дергать головой. — Либо ты рассказываешь нам всё, и я отдам тебе капсулу, — сжимает меж пальцев капсулу Миназуки. — Либо ты помучаешься, а потом всё равно расскажешь. Тот ожидаемо смотрит загнанным в угол зверем, но молчит, и Генма, уже долгое время испытывающий какую-то трудно объяснимую ненависть к пленнику, больше не ждёт. С приготовленного шприца слетает стерильный колпачок, и он с хирургической точностью прощупывает наружную ярёмную вену, без обиняков вдавливая поршень, пуская по организму мизерную дозу меньше двадцати пяти десятитысячных миллиграммов. Проходит меньше десяти минут, под плохоосвещенным сводом горы слышатся только тяжелые вдохи пленного, глубокое дыхание Амааши, а за каменистыми стенами слышен вой качающихся на ветру деревьев. Все патрульные сидят, с напряжением вслушиваясь в тишину. Джин с силой сжимает плечи начавшего дергаться пленника, и Генма всовывает тому в рот кляп, всё же не желая слушать на полной громкости эти крики. Макуро сжимает свою обмотку, когда до его слуха доносится тонкий, нарастающий вой. Он весь передергивается, решительнее затягивая бинты на бедре, а Каори складывает руки на груди, кусая ранее отломанную тонкую веточку от дуба. Никто из них не был трусом, все уже сталкивались так или иначе с разными методами жестоких допросов по отношению к врагам, но есть вещи, которые понять было трудно всегда. Либо это всегда связь с каким-то человеком, от которого ты не ожидаешь чего-то такого, либо же принцип первого впечатления. То самое первое — незабываемое. И у Макуро уже было такое первое — и связалось оно кровавой нитью двумя ассоциациями разом. *** Макуро смотрит на связанного пленника, у которого он предусмотрительно отобрал все способные помочь ему сбежать предметы и оружия. Их встретила засада, и они чудом ушли от неё, вернувшись к исходной точке, захватив с собой одного врага. Какаши-тайчо встает первым, подходя к бессознательному пленнику. — Нам нужно его допросить, — говорит он хриплым и севшим голосом. На лице запеклась кровь, кофта изорвана от атаки сюрикенов, а на коже остаются свежие рубцы-раны, кровотечение из которых удалось остановить медицинскими техниками Генмы. Макуро, Ирука и Генма согласно кивают, и каждый пытается настроить себя на военный допрос. В общих красках Макуро себе представлял этот процесс, но ему не доводилось делать этого раньше. — С чего начнём? — задает тихо вопрос Акимичи, а Какаши присаживается перед врагом, глядя на его покоцанное лицо. Если бы не эти враги, они бы уже были на подступе к Ивагакуре. — А вы знаете, как проводят обычно допросы? — спрашивает Какаши, глядя на Макуро и Ируку, и те отрицательно машут головами. Генма косится на них, вытирает тыльной стороной ладони кровь со своей щеки, и подходит первым. — Тогда лучше прогуляйтесь, — говорит он, а потом смотрит сверху вниз на Хатаке, и тот молчаливо соглашается с предложением Генмы. — Всё в порядке, нужно побыстрее покончить с ним, — отвечает Умино, но Какаши смотрит на этого чуунина, который попал-то на эту миссию каким-то чудом, и отрицательно качает головой. Генма копается в разгрузке, опускаясь на колени, а Какаши пытается привести в себя пленника. Макуро стоит, молча глядя на товарищей. — Серьезно, — скрипучим, как у старого патефона, голосом говорит Генма, доставая что-то блестящее на свет. — Мы сами справимся. Если не хотите, чтобы потом бессонница мучила, погуляйте, — добавляет он грубым тоном. Макуро задевает такое пренебрежительное отношение к себе: может быть, он и младше их, и просто вчерашний чуунин, однако, он такой же шиноби, и почему он должен спасовать? Ирука разделяет его мнение, и оба стоят на своем месте. Какаши с Генмой больше не предпринимают попыток их уговорить, Ширануи лишь вздыхает, а потом что-то тихо говорит Какаши, и тот согласно кивает. Вокруг них шумит лес, закатное солнце багрянцем заливает их поле остановки, а Генма стучит по какой-то ампуле, и потом, когда Какаши перетягивает на свою сторону голову пленника, открывая Генме доступ к шее, у Макуро вдруг появляется странное неприятное предчувствие. Он знал, что допрос — дело жестокое и малоприятное, и такое единение действий и хладнокровие его почти ровесников его немного пугало. Он смотрит, как Генма прощупывает что-то на шее бессознательного врага, а потом вводит какой-то препарат в пульсирующую наружную ярёмную вену. Он опять говорит что-то Какаши, и тот снова кивает. — Давай, я сам, — Макуро смотрит на то, как капитан забирает какой-то овальный предмет из рук Генмы, и возвращает в исходное положение голову врага. Генма достает ещё одну звенящую ампулу, второй шприц, наполняет ещё один, пока Какаши одной рукой сжимает челюсть пленника и вставляет этот предмет меж его зубов, засовывая тому в рот пальцы, и что-то ищет. — Это что? — спрашивает Генма, видимо, сам удивившись такому раскладу, когда Какаши достает маленькую красную капсулу изо рта пленника. — Похоже, их быстрый яд, чтобы не даться врагу, — говорит тайчо, засовывая в карман брюк капсулу. Ширануи кивает, а потом чуть отодвигается от пленника. Ирука и Макуро не решаются что-то спрашивать у сосредоточенных сокомандников, но Макуро чувствует опять странное нехорошее предчувствие, когда видит, как пробегают первые судороги по лицу связанного врага из Киригакуре. И первым, что слышит Макуро, это истошный вопль боли, который словно доносился из груди, а не изо рта пленника. И только после этого он видит эти закатывающиеся глаза, подрагивающие сужающиеся зрачки, и то, как раскрывает широко рот пленник, вопя от разрывающей его внутренности боли, и ему становится реально нехорошо. Очевидно, в шприце Генма носил яд, и, видимо, для этих целей. Какаши прижимает пленника за одно плечо к камню, у которого он полусидел, и хватает грубым движением за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Сколько ваших сидят в засаде? — спрашивает он командирским тоном, без всякого сочувствия глядя в бешено подрагивающие зрачки шиноби. — Отвечай. Тот ломает рот в каком-то кривом крике, и Макуро быстро смотрит на Ируку, который стоит замершей статуей посреди поляны. — Сейчас перестанет действовать, — совершенно равнодушным, не соответствующим такой ситуации, голосом говорит Генма. — Думаешь, он скажет? — спрашивает он, глядя на то, как сходит спазматический приступ с побледневшего лица пленника. Какаши молчит, напряженно вглядываясь в постепенно проясняющиеся глаза врага. Макуро слишком крепко сжимает свой кунай, и он это понимает, когда чувствует, что что-то теплое стекает по его пальцам. — Отвечай, — хладнокровно повторяет Какаши, с силой сжимая ключицу врага, вкладывая чакру в пальцы, и Ирука кусает до крови губу, когда слышит этот мерзкий, громкий хлопающий звук расходящихся концов сломанной ключицы и оглушающий крик боли. Макуро начинает жалеть, что они не послушались семпаев и не ушли сразу. — Сколько ваших сидят в засаде? Тот качает головой. — Ты всё равно умрёшь, — бесцветным тоном говорит Ширануи, подготавливая второй шприц. — Просто сейчас у тебя ещё возможность умереть безболезненно, — добавляет он, поднося наполненный шприц к тому же месту укола. Не дождавшись ответа, Генма опять вводит в вену маленькую дозу кантаридина, и Макуро кажется, что изощреннее этого метода допроса он ещё не видел. — Это не конец. Эти минуты тишины, которые предшествуют очередной дозе отравляющей боли, двум чуунинам кажутся бесконечными, словно они попали в хорошо созданное гендзюцу, воздействующее на психику шиноби. Теперь вместе с выжигающей внутренности дозой яда Макуро видит и внешнее воздействие — проступающие красные пятна волдырей на видимых участках кожи врага, и он чувствует подкатывающую тошноту от этого вида. Он прижимает кулак ко рту, приказывая себе держаться, в конце концов, это тоже часть жизни шиноби. А ещё он видит то, как практически с садистическим равнодушием Генма и Какаши наблюдают за агоническими спазмами мышц, которые сейчас уже гнилостно распадаются внутри тела, и за точечными кровоизлияниями, проступающих на покрасневшей коже. Акимичи замечает движение сбоку, и видит, как Ирука расширенными бессмысленными глазами смотрит вперед, прижимая бледную ладонь ко рту, и ему он сочувствует — Ирука ещё младше Макуро, ему только пятнадцать, и это его первая серьёзная миссия, и тут сразу такое. Макуро видит, как разлепляются синюшные и мацерирующие, как у утопленника, губы, и Какаши наклоняется к нему. Акимичи чувствует вставший комок у задней стенки глотки, когда замечает, как изо рта уже почти мертвого врага течет почти чёрная кровь. Он видит, как Ирука резко отворачивается, уже не желая даже дожидаться окончания допроса: очевидно, даже самые стойкие шиноби не способны выдержать такие пытки. Информация получена, и конец предсказуем. В замедленном движении Макуро наблюдает помутневшим взглядом, как Генма тянет руки к сипящему, как задыхающаяся рыба, врагу, а Какаши качает головой, кладя ладонь, обтянутую перчаткой без пальцев, на его руку, останавливая Генму, и что-то ему негромко говорит. «Я бы и сам сделал» — техника чтения по губам с тренировок остается на подкорке, Акимичи даже не нужно находиться в полном сознании, чтобы уметь это делать. И этот громкий, очередной хлопающий звук, как звук проезжающего поезда по железным рельсам, когда Хатаке одним резким движением сворачивает шею пленнику, гулким эхом отдается внутри искромсанного за каких-то полтора часа мозга Макуро. После этого Какаши говорит, что их ждёт в проходе к горам, по крайней мере, десять человек, и они составляют новый маршрут. Ирука, бледный, как полотно, ходит молчаливой тенью, пока Какаши смотрит на того с приподнятой бровью, а потом негромко пытается подбодрить, и переводит такой же взгляд на Макуро. Генма же, проверяющий свою разгрузку, сперва молчит, а потом сухо заявляет: — Предупреждали же. И, вообще-то, Генма прав. Они говорили им не смотреть, сами же настояли. Однако, легче ни Макуро, ни Ируке, не становится после таких слов. Макуро всю оставшуюся миссию смотрел на разгрузку Ширануи, думая о том, насколько изощренную пытку придумал Генма. Избиения, раскаленное железо на коже, физическое давление извне, сломанные кости — это то, к чему шиноби приучали, и они могли это выдержать. Только техникам проникновения в разум они не могли сопротивляться, за исключением, может быть, членов клана Учиха, которые с помощью шарингана блокировали доступ к своему разуму. А теперь, Макуро думает о том, что подобным методам противопоставить тоже нечего. Генма придумал хороший ход, думает Макуро. Он разумно распределял дозу яда, чтобы не убивать врага, а растягивать мучения на долгое-долгое время, при этом практически не пачкая руки. Стоило лишь ввести нужную дозу, и просто ждать. Ждать, наблюдая, как выжигаются внутренние органы врага, как разъедается слизистая оболочка пищевода, глотки, рта, как расплавляются голосовые связки, от чего враг не может уже разговаривать, как затекают в легкие всосавшиеся в кровеносное русло токсины этого яда, и на последней стадии жертва умирает от легочного кровотечения, ожогов дыхательных путей, расплавления всех тканей организма, умирает в страшнейних муках. Ширануи вводит дозу понемногу, отчего может растянуть процесс допроса на 7-8 часов, обеспечивая легким движением одной руки невыносимые мучения. Какаши говорит, что самые стойкие сдаются на третьей-четвертой дозе, когда прохождение воздуха по обожженным дыхательным путям отдаются тошнотворной болью во всем теле. И Макуро смотрит на Ширануи, который задумчиво полирует кунай, и думает, что боится не того, что Генма придумал такой способ, о котором, судя по всему, в Конохе не знают, а того, насколько равнодушным кажется сокомандник, осуществляя свои бесчеловечные манипуляции. Генма всегда казался довольно добродушным человеком, особенно на фоне остальных семпаев, по типу того же Какаши-тайчо, Эбису или Анко, бывшей ученицы ниндзя-отступника Орочимару. И ещё он боится того, что Какаши-тайчо выглядит таким же бесконечно отстраненным, как и Генма, словно не они только что замучили человека до смерти. И даже горько и смешно от того, как пытался сохранить сокоманднику человеческий облик Какаши-семпай, когда Макуро думает о том, что тайчо всё же отстранил Генму от конечного убийства, взяв это на себя. Он думает о том, что они оба принимали участие в сражениях во время Третьей мировой войны шиноби, и, возможно, именно эта война превратила их в этих равнодушных к чужой боли людей. Война искривляет восприятие, ломает твои устои, и, если тебе повезет, ты погибнешь героем. Если же нет, ты остаешься в своём переломанном под удобную кривую линию морали сознании, ты живёшь, чуешь, осязаешь. Ты больше не тот, кем был до войны, но носишь то же имя, то же лицо и те же воспоминания. Это и отличает Какаши-тайчо и Генму-семпая от него, от Ируки, которые, да, не жили сладко, но и войны они не видели. Иное поколение, хоть и разница в пару лет, а на деле мириады и тысячи лет и сотни психологических барьеров, реликт, пример того, как ты выглядишь целым, будучи перекроенным под основание. Ируку тошнит до конца миссии, хоть он и старается держаться стойко, из-за чего Генма неодобрительно косится на того, и Макуро знает, что семпай про себя укоряет того за какое-то глупое детское упрямство, захотелось же ослушаться приказов старших, вот теперь и страдает. *** Бывалые шиноби и члены Анбу стойко не обращают внимания на эти полные невыносимой боли вопли, на моменты затишья, а затем новые витки нарастающей боли. Новички, ещё ни разу не сталкивавшиеся с моментами допросов выглядят напуганными, кто-то, как Даичи, в глубине души испытывают сочувствие и жалость, им хочется попросить оставить пленного в покое, но язык примерзает к нёбу, и они знают, что только разозлят капитанов. В мире шиноби нет места жалости к врагу. Даичи закрывает глаза и пытается абстрагироваться, сжимая кистью целую руку Амааши, и в душе умоляет пленника либо рассказать, либо уже умереть. Новый вопль проходится по её нейронам тупым ножом, и она испытывает самый настоящий животный страх. Не перед врагом, а перед её же товарищами, которые сейчас допрашивали пленного. Они казались такими заботливыми, добродушными, по отношению к ним, своим сокомандникам, и Даичи даже восхищалась ими, а сейчас именно Генма-тайчо и Ёки-тайчо не знающие пощады палачи, именно те, кого, вообще-то, шиноби в Академии и наставники учат презирать. В голове тлеет образ тех самых безжалостных врагов из других деревень, которые обязательно будут пытать и унижать тебя, тот образ, который строился на протяжении нескольких лет обучения в строю ниндзя Конохагакуре, потому что этот образ был расплывчатым, оседал мутным туманом, безликий и устрашающий, а сейчас вот, рукой подать, и ты коснешься не образа, а именно этого человека. И имя этого человека ты знаешь. И завтра вы с этим человеком будете двигаться дальше, вы будете общаться и защищать друг друга, пытаясь забыть о том, что несколько часов назад такого же человека, из такой же плоти и крови, вы стерли с лица земли. Даичи никогда не думала об обратной стороне медали: врагов обучают также. Она не знает, сколько должно быть в человеке равнодушия и жестокости поровну, чтобы их руки не дрожали, а сердце не сжималось в искреннем сочувствии. Потому что у неё именно такие чувства сейчас. Насколько нужно было очерстветь сознанию и сердцу человека, чтобы так безжалостно относиться к врагу. Она уже не помнит, когда всё это заканчивается, потому что бешено крутящиеся мысли в её голове набатом стучали по стенкам черепа, наполовину оглушая её сознание. Она видит лишь, как Ёки-тайчо кладёт меж зубов посиневшего врага капсулу, и тот её с усилием надкусывает, через пару минут навсегда обмякая в руках своих противников. Они выступали защитниками, но сейчас они — мучители. Непоколебимая вера в то, что они делают всё верно, покрылась трещинами. Ради защиты одних, они убивают других. *** — Ну, Какаши, тебе уже дали наставничество? — Гай появляется, как обычно, из ниоткуда, от чего Какаши чуть не заезжает ему ручкой в глаз. — Смотрю на тебя, и поверить не могу, что ты, действительно, теперь не в Анбу. Честно говоря, Какаши тоже в это поверить не может. Это так странно, и эта форма действительно громоздкая. К ней нужно привыкать. — Нет, на завтра миссия, — отвечает он, закладывая свиток с содержанием сути миссии в один из множества нагрудных карманов. Да, это удобно. — И не вздумай ходить просить для меня команду генинов, — предупреждающе подает он голос, облокачиваясь о шкаф, в котором были аккуратными стопками сложены разные документы. — Что за миссия? — пропускает мимо ушей предупреждение друга Гай, потягивая лимонный рамуне из своей бутылки. — Разведывательная, — лениво поясняет Хатаке, одергивая жилет чуть вниз. Мимо них проходят двое чуунинов, которые благоговейно кланяются семпаям, и Гай внимательно с хитрой улыбкой смотрит на Какаши, который, впрочем, остается равнодушным к такому восхищению. — Кажется, теперь ты пример для подражания номер один, дружище, — очень двояко подмигивает Гай, и Какаши предусмотрительно отодвигается, с опаской глядя на товарища. — Но, не беспокойся, совсем скоро они поймут, что ты вовсе не такой уж и страшный! — Спасибо, звучит обнадеживающе, — равнодушно замечает Какаши, засовывая руки в карманы и обводя взглядом его новое место работы. Конечно, в этом отделе тактики он уже бывал не раз, но обычно на пару минут, не больше. А сейчас этот залитый мягким летним светом кабинет с высокими потолками и разделенными деревянными перегородками отсеками, каждый из которых занимал по одному из джоунинов, был его постоянным местом работы. Какаши всегда замечал, насколько шумно и оживленно было здесь, но перманентное нахождение тут давало яркий контраст между тишиной коридоров подразделения Анбу и шумовым дымом Штаба. — И так, сегодня у нас будет соревнование: кто первым сможет отжаться на одном пальце 500 раз! — зазывающе подмигивает Гай, и Какаши скептически смотрит на него, отрицательно качая головой. — Давай лучше камень-ножницы-бумага? — выдвигает лучшее предложение Хатаке, и Гай оценивающе прищуривается, а потом воодушевленно соглашается. Какаши облегченно вздыхает про себя. Он надеется, что это предложение будет ещё долго отвлекать Гая от всех этих физических упражнений, которыми у Какаши заниматься нет никакого желания. Выигрывает Какаши, и Гай заключает «25:27», когда попытка реванша усугубляет его собственное положение. Громко пообещав, что в следующем раунде он обязательно победит, Гай уходит, когда его вызывают в отдел назначения миссий. — Хатаке-сан, — один из чуунинов отдела тактики, теперь уже коллега Какаши, Ко Хьюга, подходит к нему, пока тот разглядывает проплывающие над деревней перистые облака. — Нам прислали новую карту местности по северной границе со Страной Рисовых Полей, Ибара-тайчо просит вас о помощи. Какаши приходится отвлечься от своего занятного дела, и он пытается выглядеть дружелюбнее перед стоящим по швам чуунином, слегка улыбаясь. По Ко видно, что если Какаши примет обычное свое выражение лица, тот упадёт в обморок. Они занимаются перепланировкой патрулирующих на северной границе отрядов, чтобы обеспечить с каждой стороны надежную защиту страны, разрабатывают дополнительные стратегии на случай нападения. Стратегия и протоколирование новых планов затягивается до окончания рабочего дня, и, поставив точку в плане В, отдел тактики заканчивает свою работу на сегодня. Какаши потягивается, чувствуя, как от долгого пребывания в одной позе у него сводит спину. — Спасибо, Хатаке-сан, — произносит по проформе ичибантай-тайчо Ибара, когда двое писарей заканчивают с протоколированием, а Ко собирает изрисованную карту местности, где Какаши наставил своих точек чёрными и красными ручками. — Эм, не стоит, — отвечает Какаши, неловко потирая шею. — Это и моя работа теперь. — В таком случае, нам повезло, что теперь у нас есть такой блестящий тактик, — говорит Шикаку-сан, единственный в этой компании, который не чувствует себя дискомфортно рядом с пугающим бывшим бунтайчо Анбу, о чьей жестокости уже давно ходили легенды по Штабу, которыми бывалые ниндзя с удовольствием запугивали новеньких чуунинов. — Благодарю, Шикаку-сан, — слегка смущаясь того, как всё внимание отдела сконцентрировано на нём, отвечает Какаши. Шикаку отпускает весь отдел по домам, и Какаши неспеша отправляется в общежитие, решив сперва зайти в магазин, чтобы купить себе продукты на ужин.

***

В целом, может, работа в Штабе не настолько активная, как в Анбу, но, честно говоря, Какаши и не жаждёт оказаться в эпицентре событий. Его немного стесняет то, как непринужденно и открыто здесь всё обсуждается, потому что он не может пока отвыкнуть от присущей Анбу скрытности, и то, как откровенно и публично тут демонстрируются все отношения: начиная от общения родителей с детьми, и заканчивая поцелуями между парочками под лестницами или во всяких технических помещениях, в которые заглядывает в поиске уединения во время перерывов сам Какаши, а потом смущенный выходит оттуда, пытаясь слинять незамеченным. Асума и Куренай, отношения которых видны любому, кто не слеп буквально, почему-то ведут себя как дети, прячась по углам, и Какаши это, как минимум, непонятно. Весь Штаб знает, что вы встречаетесь, зачем эта конспирация на уровне генинов? Югао заглядывает очень часто в Штаб, каждый раз находя Какаши и рассказывая новости из Анбу: вот недавно она была назначена бунтайчо, и Какаши её поздравляет с повышением, вот недавно у них в полку прибыло. Но он знает истинную причину её частых посещений в джоунинский штаб, и имя причине — Хаяте. Какаши подпирает подбородок кулаком, задумчиво глядя на далекие огни горящих уличных фонарей Конохагакуре. За дверью какой-то шум, слышится возня, тихое хихиканье, а потом кто-то ударяется обо что-то, и Какаши выныривает из своих мыслей, доставая палочки и ловя тонкацу в тарелке. Двадцать шестой день четвертого месяца подходит к концу. *** Разведывательная миссия A-ранга, однако, в целом, Какаши оценил бы её на уровень В. Их разведка в Страну Долин в составе его, как капитана, специального джоунина Аобы Ямаширо, и чуунина Ко Хьюга, проходит довольно гладко, за исключением нескольких стычек с местными шайками бандитов, и они возвращаются с исчерпывающим отчётом о военной мощи маленькой страны, постепенно расширяющей свои территории. За этой миссией следуют ещё две миссии А-ранга, где Какаши встречается в бою с шиноби из Сунагакуре, и где он впервые открыто демонстрирует копирующие способности подаренного ему Обито шарингана. Ранее скрытность Анбу позволяла ему использовать шаринган без опаски за разоблачение личности, но теперь в условиях штатского джоунина, он использовал шаринган уже как Хатаке Какаши. После этих миссий Какаши берется за ещё три миссии, демонстрируя всему Штабу очередное доказательство, по их мнению, нечеловеческих способностей Хатаке Какаши.

***

— Пробыв в Штабе как джоунин всего лишь 24 дня, ты выполнил 6 миссий, три из которых А-ранга. Не знаю, в курсе ты или нет, но это не способности рядового шиноби, — подытоживает Гай, когда они по окончанию календарного месяца сдают отчёты. Какаши пожимает плечами и вдруг смотрит на книжный прилавок, мимо которого они с Гаем вышагивают. Может, стоит прикупить себе какую-нибудь книгу? Он останавливается, глядя на витрины, и выбирает себе книгу с названием «Жизнь истинного человека». Он помнит все свои прочитанные книги, которые всегда так или иначе были связаны с предназначением шиноби, и сейчас ему хочется почитать что-то отвлеченное. Попроще. — Что насчет этой книги? — спрашивает Гай, вытягивая какую-то книжонку, обтянутую синей обложкой. Надпись, гласящая «Спасение жизни как её смысл», заставляет Какаши задумчиво выгнуть бровь, а Гая раскрыть первые листы. — Хм, — задумчиво говорит Гай, потирая подбородок. — Кажется, это для медиков, — и кладёт её на место. — Может, эту? — достает ещё одну книгу в блестящем белом переплете джоунин и открывает её на рандомной странице. — Она кулинарная, ладно. Какаши берет книгу про жизнь человека, а потом, чуть подумав, прихватывает и книгу для медиков. Может, там он что-то полезное найдет. — Она-то тебе зачем? — попытка захватить книгу незаметно проваливается, и Гай смотрит на синий переплет в руке Хатаке. Какаши пожимает плечами, и взгляд Гая становится каким-то другим. — Хочешь сделать подарок? Только не все любят читать книжки, Какаши, — поучительно говорит Гай, а Какаши уже тянется положить книгу на место. — Но, думаю, Генма любит читать книжки. Какаши давится чем-то и начинает кашлять, распугивая окружающих людей. — Да причём тут он? — спрашивает Какаши, кладя на кассу обе книги. — Я для себя беру, знание человеческого тела никому не помешает, особенно нам. Гай что-то там невнятно мычит, а потом с силой хлопает Какаши по плечу, и тот слышит, как хрустит его акромион. — Будь на твоем месте кто-то другой, я бы не поверил, но, удивительно, я верю, что ты действительно берешь для себя, — громким тоном восклицает Гай и, знай его Какаши хуже, он обязательно бы решил, что тот издевается. — Теперь и я обязан прочесть такую же книгу, чтобы не уступать тебе даже в знании наших тел! — кричит джоунин, и Какаши понимает, насколько двусмысленно звучит эта фраза, когда чувствует на своей спине взгляды людей, стоящих за ним в очереди. Гай метается к тому же прилавку, доставая такую же книгу, и возвращается к Хатаке, который хочет уже побыстрее свалить из этого магазина. Они выходят вместе из магазина, и Какаши щурит глаз, глядя на полуденное солнце. Дни в Штабе протекают один за другим, миссии выполняются одна за другой, и Какаши уже чувствует себя как в своей тарелке. Способность адаптироваться в изменяющихся условиях позволяла ему уже свободнее общаться и контактировать с любым коллегой в Штабе, что, впрочем, работала пока в одну сторону. Большинство чуунинов всё ещё относились к нему, как к кому-то стоящему на миллион ступеней выше них, и их уважительное отношение, которое проскальзывало не только в самом обращении, но и в любом жесте, его всё ещё смущало. Какаши никогда не считал себя уникальным и способнейшим шиноби, однако, большинство Штаба его мнение не разделяло. Общение хорошо протекало только с Гаем, Асумой и Куренай, да и парочкой других архиваторов, типа Изумо и Котецу, остальное подавляющее большинство сторонилось его. А всё учащающиеся миссии несли за собой шлейф сомнительной известности, распространяющейся за пределы Страны Огня. Уничтожение клана Учиха прогремело кошмаром по всем Пяти Великим Нациям, и шаринган Какаши был узнаваем любым шиноби из самых захудалых деревень, так что, теперь Какаши, не будучи инкогнито, становился признаваемым шиноби уже за пределами Конохагакуре. И, разумеется, сам Хатаке не был в восторге от данного факта, но ничего поделать уже не мог. Разработка новых стратегий, тактик, перестроек, планировки, разведывательные миссии по чужим странам, оценка мощи других стран и их Скрытых Деревень, навигация патрульных отрядов, смена часовых, контрольные отчёты, ночные смены и дежурства в Штабе, — Какаши относился ко всему к этому, как к очередной работе. Он не был ни в восторге, ни в разочаровании. Для него всё это было работой, которая приносила пользу людям и Конохагакуре. И он всё ещё находился за стерильным стеклом по другую сторону баррикад. Он всё ещё не был в своей тарелке. Только благодаря Гаю он иногда пересекал чужой берег, но он знал, что для остальных он всё ещё чужак. И это было странно. Он был чужим в своей деревне, среди своих. Возможно, ему просто нужно время.

***

Восьмой день седьмого месяца начинается, когда Какаши в час ночи получает в Штабе предупреждение о тревоге третьего уровня. — Кто-то пересек внешний барьер со стороны Западных Ворот, — докладывают часовые, когда Какаши с отрядом патруля связываются с охраной ворот. — Предупреждений о возвращении с миссий не было, мы никого не ждали, — запыхавшись, докладывает патруль с ворот, когда четверка джоунинов прибывают к ним. — Нет сенсоров? — Вот ждём, Анбу должны прибыть, — отвечает мужчина, вытирая со лба пот тыльной стороной ладони. — Анко, отправимся с тобой сейчас, вы ждите сенсора, потом за нами, — приказывает Какаши, и куноичи кивает. Они устремляются в густоту черного леса, и Какаши сомневается: стоит ли сейчас использовать шаринган, ведь пока нет никакой информации о том, сколько там шиноби и насколько высок их уровень. На подходе к зоне пересечения внешнего барьера, он уже собирается призвать нинкенов, как они с Анко получают сигнал от связистов. — Какаши, Анко, вы слышите меня? — оба шиноби тут присаживаются на ветвь векового дуба, скрывающего их от постороннего взгляда. — Шикаку-сан? — Какаши параллельно осматривает местность. — Какаши, сенсоры проверили барьер, мы выслали вам подмогу. Двигайтесь на три часа, они идут навстречу. Это наш отряд защиты даймё, только связист не предупредил об их приближении, возможно, кто-то ранен. Только сейчас получено донесение от даймё-сама, что миссия окончена. Видимо, они решили выдвинуться без отдыха. Встречайте своих, в общем, — со смешком заканчивает Шикаку-сан и отключает связь через Иноичи-сана. У Какаши внутри что-то переворачивается, и он впервые для самого себя пропускает слова напарницы мимо ушей. — Какаши-сан? — Анко дергает головой, повышая голос, когда понимает, что семпай не услышал её. — Да, — приказывает себе собраться Какаши. — Идём на три часа. Анко кивает, всё ещё глядя вопросительно на него. Он пытается рассортировать информацию Шикаку-сана по полочкам: кто-то, возможно, ранен, и, скорее всего, это либо иръёнин отряда, либо связист, раз они не получили информацию о приближении команды. Либо они получили раны на подступе к деревне, и не исключено, что преследование продолжается, и это может быть ещё одной причиной отсутствия сообщения связиста. — Приготовься дать бой, в случае чего, — говорит он Анко, и та кивает, доставая что-то из кармана. А потом закидывает в рот, и Какаши хмурится. — Тоже используешь стимуляторы? — Для контроля печати, — отвечает куноичи, перепрыгивая через семь веток деревьев разом. — Когда волнуюсь, она начинает активироваться. Какаши сосредоточенно вглядывается вперед, вслушиваясь в звуки позади. Пока тишина. Через несколько километров они замечают движение впереди, и оба вытаскивают кунаи на всякий случай. Люди, движущиеся навстречу, останавливаются, спускаясь на поляну, и Какаши с Анко, углядев в них группу из девяти человек, повторяют движение. Шиноби расслабляются, вглядываясь в знакомые лица. — Какаши-семпай, — говорит удивленно кто-то из толпы, и Какаши кивает Тензо, которого он видит позади отряда. — Мы получили информацию о том, что вы пересекли без предупреждения барьер. Расценили, как вторжение, — говорит Анко, опуская кунай. Какаши оглядывает группу, теперь насчитывая десятерых, но замечает, что двоих из отряда поддерживают товарищи. — На нас напали, когда мы пересекли первую зону леса, — отвечает ему кто-то, и Какаши опять пробегает взглядом по отряду, не находя Генму среди стоящих. — Даичи, нашего связиста, ранили, — докладывает, видимо, второй капитан. — И Генму тоже. Какаши встревожено оглядывается, думая о том, как скоро прибудет подмога. — Серьезно? — спрашивает Анко, подходя ближе к отряду, и осматривает раненую девушку. У куноичи вспорот жилет с кофтой на уровне двенадцатого ребра по средней подмышечной линии. Видимо, удар пришёлся касательно, ей удалось уйти вовремя. — Даичи нужно быстрее доставить в госпиталь, — слышит Какаши знакомый голос, и он тут же оборачивается, глядя на то, как Генма выпрямляется, всё ещё поддерживаемый Джином и Каори с двух сторон. — В темноте трудно понять, насколько серьезно её ранение. Весь отряд вымотан, и это видно. Через несколько минут прибывает подкрепление Конохагакуре. Какаши подходит к взмыленным Каори и Джину, отправляя их вперед. — Надо же, два иръёнина, и обоих ранили, — говорит он совсем не то, что хотел. Генма болезненно хмыкает, и Какаши закидывает одну руку того на плечо, подхватывая второй за торс, и чувствует что-то странное, исходящее будто от чакрового центра Генмы. Отряд, ведомый присланными Анбу, выдвигается к Конохе, и Какаши хмурится, когда слышит тихий шипящий вдох Ширануи. — Ты теперь штатский? — спрашивает Генма, и Какаши отвлекается от своего внутреннего предчувствия, кивая. — Тебя серьезно ранили, — он хочет спросить, но почему-то получается утверждающе, и Генма кивает, кусая свой неизменный сенбон. Какаши напрягается: когда не видно внешних проявлений, это-то и хуже всего. — Кажется, моя ампула лопнула, — говорит тихо Генма, и Какаши резко останавливается, вдыхая шумно воздух, от чего чуть не ошибается, наступив не туда. — Но я не уверен. — Ты издеваешься? — Хатаке полностью останавливается и прислоняя Генму к стволу дерева. — Ты должен был проверить это, — впереди идущие шиноби останавливаются, кроме Анбу, сопровождающих Даичи. — В чём дело? — Анко смотрит сверху вниз, в темноте не видя, что делает семпай. Какаши сгибает ногу Генмы, раскрывая его разгрузку. — Куда ты её кладешь? — спрашивает он, аккуратно копаясь в маленьких кармашках, боясь, что если ампула вскрылась, то от неосторожных действий может растечься и ухудшить ситуацию. У него почему-то мелко дрожат руки, от чего металлические щитки на перчатках сталкиваются с поверхностью кунаев и сюрикенов, звеня в тишине. Весь отряд молча стоит, наблюдая за разворачивающейся ситуацией, так и не дождавшись ответа от Какаши. — Слева, горизонтальный, — отвечает Генма, не желая пока пугать отряд. У него всё яснее проявляется головокружение, и перед глазами смазываются картинки леса. — Осторожнее, — предупреждает он, когда Какаши осторожно загибает кармашек, пытаясь углядеть там ампулу. — Когда это было? Какого чёрта ты сразу не проверил? — злится на него Какаши, ненавидя Генму за его беспечность. — Ты, чёрт побери, издеваешься? Ты сам знаешь, что за яды у тебя хранятся, и ты… — Тише, — предупреждающе хрипит Генма, и Какаши сейчас хочется тому шею свернуть за его нравоучительный тон. — Не факт. — Заткнись, — бросает Какаши, и тут он замечает блеснувший осколок. У него странное ощущение того, что у него упало сердце куда-то вниз. — Когда это было? — Думаешь, я помню? Какаши вдруг резким движением достает кунай из подсумника и пугает этим Генму. Он думает о том, что Какаши сейчас вполне серьезно может решить, что быстрая смерть облегчит его участь, но Хатаке только одним движением разрезает его обмотку, выбрасывая разгрузку. Генма понимает, что к чему, замолкая. — У тебя нет противоядия же, да? — спрашивает пустым голосом Какаши, а потом достает свою обмотку из подсумника, и с характерным свистящим звуком двумя стежками перетягивает туго бедро на уровне верхней трети. — Я не уверен, что она попала на кожу, но лучше пусть так, — говорит он, вставая на ноги, и поднимая Генму за руку настолько отработанным движением, что тот опять пугается. — Нужно быстрее добраться до Конохи. — Самое время подумать о противоядии, — со смешком говорит Ширануи, когда Какаши перекидывает опять его руку себе на плечо, и обхватывает его за торс. — Если не умру, то обязательно создам. Какаши сжимает челюсть так сильно, что у него сводит скулы. Они поднимаются вверх, и Хатаке игнорирует вопросительные и недоумевающие взгляды отряда. — Если на вас напали на первой зоне, значит, прошла пара часов. И если ты ещё не откинулся, значит, не умрешь, — логично рассуждает Какаши, привычно пытаясь всё разложить по полочкам. Иначе у него точно всё смешается, и он потеряет способность мыслить. — Логично, — соглашается Генма, умалчивая о том, что сейчас его состояние действительно хуже, чем было до. — В конце концов, дозировка там маленькая, — говорит он, пытаясь тоже мыслить трезво. — И всё равно ты идиот, — безапелляционно говорит Какаши, сосредоточенно глядя вперед. Они молчат оставшуюся часть дороги, и Хатаке передает иръёнинам Генму почти с рук на руки, пытаясь не думать о том, что тот на подступе к Конохе потерял сознание.

***

Анко следует по пятам за медиками, пока те молча не закрывают перед джоунинами двери в палаты. И Какаши смотрит в одну точку, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о том, как люди выживают от отравленных кунаев. Он помнит, что что-то такое читал. — Если это поможет, он...может быть отравлен диамфотоксином, — говорит Какаши, хватая ловким движением белый халат проходящего к палате Генмы иръёнина, фиксируя на накрахмаленной ткани дрожащие пальцы. — Чем?! — тон медика быстро становится на октаву выше. — Вы уверены? — Я проверял, у него лопнула ампула, а там содержалось одиннадцать десятитысячных миллиграммов диамфотоксина, — по привычке сухо рапортует Какаши, не замечая, как округляется рот медика. — Я изолировал бедро, но, мало ли, вдруг он уже…поступил в кровь. Проверьте это. Может, это и не попало в организм. Анко зажимает рот ладонью, стоя за Какаши. — Откуда у него вообще такой яд, — растерянно бормочет иръёнин, а потом уходит в палату, порывисто докладывая коллегам об информации. Все присутствующие в коридоре молчаливыми тенями прислоняются к стене, и вот одна отделяется от них, разворачивая к себе застывшего статуей Какаши. — Когда ты это понял? — спрашивает Анко, расширенными от ужаса глазами глядя на вперившего ничего не выражающий взгляд в белую стену джоунина. — Когда ты это понял, Какаши?! — от паники забывая об уважении, громче повторяет Митараши. — Когда он мне это сказал, — отвечает Какаши. — Почему он… Ками-сама… — задыхается от чувств Анко, а потом хватает саму себя за лацкан плаща и дергает. — Почему он не сказал этого сразу своему отряду?! Ками-сама, почему ты сразу не сказал нам, когда это понял?! — Он не был уверен, — отвечает безразлично Хатаке, и Анко опять начинает задыхаться, явно сдерживая себя от того, чтобы не перейти к рукоприкладству. — И я тоже был не уверен. Коридор погружается в предварительную тишину, прежде чем он слышит оглушающий приступ гнева Анко. — Что значит, был не уверен?! Генма таскал с собой смертельный яд и… как можно быть неуверенным в том, что отравился им? Ладно, ладно, Ками-сама, с этого идиота же станется, — переходя в свистящий хрип, шепчет Анко, и она хватается за вороты жилета Какаши. — Но ты…но ты же, чёрт возьми, ты же гениальный шиноби, ты должен был сразу сказать нам! Мы бы придумали, как быстрее переместить его в Коноху! Вы там что…ты там что, разделяешь с ним на двоих один мозг?! Аоба с Гаем вырисовываются рядом с ними, и каждый кладёт ладонь на плечо трясущейся от истерики девушки. — Анко… — начинает Гай, но Анко сжимает сильнее воротник жилета Какаши и смотрит на того с такой трудно удерживаемой яростью, что Хатаке может осязать эту волну агрессии и даже может её потрогать. — Как ты мог допустить такое?! Мы же все беспокоились за Даичи, мы думали…мы думали, это она тяжело ранена! Хатаке! — Анко никогда не отличалась особой сдержанностью, и она встряхивает Какаши с такой силой, что тому приходится смотреть в её горящие истеричным приступом глаза. — Он же умрёт…он же так… Какаши вдруг хватает её за предплечья и с силой сжимает их, в момент меняясь во взгляде. И этим взглядом он приказывает ей замолчать. — Не факт, что он отравился этим ядом. Ширануи не настолько идиот, чтобы не предупредить свой отряд о том, что так серьёзно ранен. В конце концов, он лучше знает. Я не видел в темноте, были ли у него какие-нибудь раны, — чеканит холодным голосом Какаши. — Это может быть просто последствием какой-нибудь другой раны. Успокойся. Я лишь предупредил иръёнинов. Анко кривит губы в старательно сдерживаемом порыве, а потом разворачивается так резко, что взметаются полы плаща, и уходит. Какаши переводит взгляд на Гая, и только сейчас замечает, что кроме них, в коридоре ещё пять человек. Когда они успели прийти? — Я в Штаб, надо доложить, — говорит Какаши, поворачиваясь в сторону выхода из госпиталя. Он засовывает руки в карманы и сжимает до боли в костях кулаки. Гай смотрит тому вслед обеспокоенным взглядом, но не идет вслед за ним. — Иногда кажется, что даже если мир развалится, он останется таким же безразличным, — говорит кто-то, и Гай хмурится. Он вдыхает, приказывая себе успокоиться. Нечего им даже объяснять, если они не могут его понять. Джоунин смотрит на белую дверь палаты, за которой лежали его товарищи, и просто ждёт. Чтобы быть первым, кто узнает, что его друг и товарищ выжили. За дверью слышны металлические звуки, громкие переговоры, постоянно хлопаюь межкомнатные двери, и писк медицинских аппаратов, поддерживающих жизни его товарищей, сейчас успокаивал Гая. Всех остальных выгнали, разрешив остаться только одному, и Гай решительно садится на скамейку, стоящую напротив палат. У Анко сдали нервы давно, Каори и Джин не являлись ближайшими друзьями раненых, а Аобу, Райдо и Иваши Гай выпроводил сам, потому что только у него было в запасе столько веры в хороший исход и выдержки, чтобы ожидать нужного ему результата. Он ждёт до трёх часов ночи, потом до пяти утра, до семи, до девяти, и дожидается до обеда, когда одна из иръёнинов выходит настолько замученная, что Гай подбегает к женщине, поддерживая ту. — Благодарю, — говорит она с вымученной улыбкой. — Всё хорошо, — заплаканно произносит женщина, и Гаю на какой-то момент кажутся знакомыми эти сейчас потухшие, но всё ещё блестящие золотые кольца радужки в карих глазах. Чёрт, это же мама Генмы, Юхико Ширануи. Получается, она и занималась всю ночь спасением своего сына и его сокомандницы. Гай испытывает огромное сочувствие и такое же огромное восхищение к этой женщине, не представляя, какие эмоции она испытала, пока боролась за жизнь собственного ребенка. Гай вдруг порывисто обнимает доктора, и та ойкает, но всё же слегка улыбается, чувствуя, как нарастающий ком горечи и отчаяния начинает отпускать. — Спасибо вам, и я…рад за вас! — восклицает Гай, хватаясь за ладони, обтянутые латексными перчатками, и встряхивая их легонько. — Я сообщу об этом в Штаб, все волнуются! — Хорошо, — женщина вытирает ладонью лоб, а потом кивает. — Мы пока будем составлять отчёт, чтобы отправить Хокаге-сама. *** На всех парах Гай влетает в Штаб Конохагакуре, и все ожидающе смотрят на него, а потом видят эту огромную, сияющую улыбку на лице джоунина, и у многих отлегает. Кто-то подбегает к Гаю, кто-то вскакивает с места, но не подходит, и Гай громко объявляет о том, что все живы и здоровы. Ну, почти. Этого хватает, чтобы во многих отделах у большинства поднялось настроение: не все были друзьями Генмы или Даичи, но все были коллегами, а терять своего боевого товарища, которого, они так или иначе знали, не хотелось. Это было всегда общим горем для деревни и штата. Гай доходит до отдела тактики и открывает дверь нараспашку, тут же цепляя светлую макушку склонившегося над очередной картой местности Какаши. Тот не поднимает даже голову, сосредоточенно чертя что-то карандашом, и Гай бросает на того взгляд, отмечая, насколько выпрямленным, как черта, выглядит Хатаке. Карандаш уверенно рисует линию движения, и Гай обводит взглядом остальной отдел, улыбаясь. — Все живы. Карандаш соскальзывает со своей идеальной линии. Какаши слегка прикрывает глаза, чувствуя себя так, будто его сбивает с ног огромной морской волной. Наверное, так и ощущается облегчение. Слова Анко, как бы он не хотел, всё же четко отпечатались на подкорке его сознания, горя всю эту бессонную ночь красным знаком. Он не на минуту представлял себе смерть Генмы, которая, всё же, действительно, могла произойти по его вине. И каждый раз было ощущение, что его окунали в ледяную воду. Какаши понимал, что он не знал, что будет делать, если Генма умрёт. Его и так неясное будущее, совсем исчезало, захлопывалось, как мышеловка, с громким металлическим звоном, когда он пытался представить, что Генмы больше не существует в его дальнейшей жизни. И это было таким страшным чувством. Словно он оказывался в забитом наглухо гробу, в полной кромешной тьме, не имея больше даже шансов на выживание. Когда он потерял отца, он потерял свой пример для подражания, свою безусловную детскую любовь к дражайшему отцу, любящего и заботящегося о нём, и обрёл новую цель в жизни: никогда не повторить судьбу и ошибки отца. Когда он потерял Обито, он потерял своего первого товарища по команде, того, кто смог изменить его мнение о поступке отца, смог переступить через цель, которую ставил после смерти отца, и обрёл следующую: защитить Рин, то, что было дорого его товарищу, другу, герою Конохи, пожертвовавшего собой ради товарищей, потому что то чувство вины, снедавшее его, когда он видел горящий алым шаринган в своем отражении, давало ему стимул искупить вину. Когда он потерял Рин, товарища, которого он обязан был защитить ради памяти и дружбы, ради обещания, данного давно мёртвому, сокоманднику, боевую подругу, которая не раз его выручала, он отказался от цели, что преследовал после гибели Обито, ведь защищать ему отныне было некого, и благодаря Минато-сенсею нашёл новую: предотвратить повторение от того, через что пришлось пройти ему и его товарищам. После гибели Минато-сенсея, человека, давшего четкую цель для Какаши, его сенсея, которым тот восхищался и которого уважал, как Хокаге, Какаши утратил себя, пока его вновь не направили на новый путь. Каждая из его потерь лишала его чего-то важного и взамен дарила болезненный опыт и новую цель, какой бы сомнительной она не была. А появление Генмы в его жизни заставило отказаться от предыдущей цели, когда Какаши не смог ради приказа Данзо-самы убить Генму. Но вместо того, чтобы дать ему новую цель, Генма не дал ему ничего. Он сказал, чтобы Какаши искал свою цель сам, чтобы выбирал ту цель, которая ему нужна. Которая ему важна. Он не дал ему никакого ориентира, он не подарил ни новую боль, ни новый опыт, ни новую цель. Он сказал выбирать самому. И когда Какаши думал о том, что Генма умрёт в этой больничной палате, он думал о том, что ни одно чувство, которое он испытывал, когда терял всех своих дорогих людей, не было похоже на это. Чувство от ощущения потери Генмы, даже потенциальное, было другим. Генма был словно ничем и в то же время всем для него. И его смерть не дала бы никакой цели Какаши, не дала бы ничего, за что тот смог бы зацепиться, чтобы удержаться, выжить. Она словно опустошала Какаши подчистую, не оставляя внутри ничего: ни боли, ни злости, ни горя. Только пустоту. Жизнь блекла и забивала последний гвоздь в его гроб, лишая существование Какаши всякого смысла.

***

Генма выпрямляется в своей больничной койке, чуть шипя от боли. Уже третий день, как он переведен в обычную палату. Содержание маленькой дозы и, как оказалось, правда вовремя изолированное бедро, позволило Генме выжить. Его мама потом громко отчитывала Генму за использование таких ядов, отец грозил тому всеми наказаниями на свете, Гай прижимал ослабшего и непонимающего Генму к себе, Анко и Аоба заливали его больничную пижаму слезами, а Райдо с Иваши стояли как два солдата, не подпуская никого близко к Генме, считая, что тот недостаточно оправился. Он смотрит на тумбочку и подоконник, заставленные букетами цветов, на маленькую башню из приготовленных бенто, а потом вздыхает, облизывая пересохшие и потрескавшиеся губы. Удивительно, но он даже не понимал, что может умереть. Ему не было страшно. Вот сейчас он понимает, как был близок к смерти из-за своей беспечности и нежелания пугать отряд. Но уже ладно. Сейчас-то он жив. Активная дезинтоксикационная терапия, медицинские техники переливания крови и плазмы матери, борьба с отравляющим действием на дыхательный центр, потому что что мама знала об особенностях отравляющего действия диамфотоксина, и только благодаря этому Генма сейчас пялится бессмысленно в окно. Удивительно, что он живёт. И удивительно, что пять дней назад он чуть не лишился всего этого. Третий день подряд приходят Райдо и Иваши, два дня приходили Гай и Хаяте, все пять дней его окружают Анко с Аобой, братья облепляют его ещё с момента стабилизации состояния вместе с мамой и отцом. Половина Штаба уже навестила его, включая их отряд защиты даймё, гурьбой вваливаясь в его палату, громко шумя и ведя себя как стадо слонов в посудной лавке. Его даже навещали Хокаге-сама и Шикаку-сан. Единственным, кто не приходил, был Какаши. И не то, чтобы Генма прям отслеживал, может, ещё кто-то не приходил, но остальные-то Генме и не нужны были особо. Он опять вздыхает, думая о том, когда же придут Тецуо с Хоши и заберут половину бенто домой. Волосы отросли за эти семь месяцев так сильно, хоть Генма и неаккуратно их подрезал кунаем в ходе миссии, и сейчас уже лежали на плечах. Он смотрит на куски криво обрезанных прядей, и думает о том, что в первую очередь попросит маму его постричь. На улице уже полдень, значит, скоро начнется время приема посетителей, так что мелкие скоро придут. Даичи уже выписалась и чувствовала себя отлично. Один он тут как тяжелобольной валяется в кровати, впрочем, Ширануи не возражает. Генма откидывается о стенку кровати и кряхтит, когда железный прут давит в поясничные позвонки. И резко вздрагивает, услышав тихий стук. Он вертит головой и замечает у бокового окна сидящего на карнизе Какаши. У него самостоятельно отпадает челюсть, и сенбон выпадает изо рта, после чего Генма ловит его пальцами и встает на ноги, подходя к окну. — Ты нормальный? — спрашивает он первым делом, когда отодвигает стеклянную преграду и отходит в сторону, позволяя джоунину залезть в его палату. — Я у тебя спрашиваю. — Ага, — отвечает Какаши, и Генма подозрительно щурится, топая обратно босыми ногами и залезая в кровать. — Я так не думаю. — Не воспринимаю серьезно тех, кто отравляется своими же ядами, — очень подозрительно беззаботно для кого-то вроде Какаши, отзывается тот, а потом садится рядом с Генмой, пододвигая к себе стул и усаживаясь на него. Он оглядывает гору букетов и обедов. — Вижу, ты тут не скучаешь. — Как и ты, — всё ещё не понимая ситуацию, отвечает Генма. — Ты впервые припёрся ко мне за пять дней. — Ага, — опять соглашается Хатаке, а потом опускает голову. Он скребет указательным пальцем по щитку на перчатке другой руки. — Как чувствуешь себя? — Лучше, — растерянно отвечает Генма. — Ты вовремя перевязал бедро, и доза была маленькой, — повторяет то, что говорит почти каждому посетителю на протяжении всех пяти дней Генма. — Хорошо, — словно совсем не слушая его, отвечает Какаши, а потом вздыхает и поднимает голову, глядя прямо на Генму. Тот видит сведенные к переносице брови и напряженную нижнюю челюсть, и предусмотрительно качает головой. — Не убивать же ты меня пришел, — словно сомневаясь, говорит Ширануи. — Почему ты все время считаешь, что я тебя собираюсь убить? — с тяжелым вздохом спрашивает Какаши. — Потому что так ты выглядишь, только когда настроен на убийство, — с резвой готовностью поясняет Генма. — И так уж получается, что и на меня ты частенько таким взглядом смотришь. Убийственным, я бы сказал, — хмыкает Генма. — Помнишь, ты сказал, чтобы я нашёл свою цель в жизни? — спрашивает после недолгого неловкого молчания Хатаке, и Генма кивает. Какаши опять вертит головой и возвращает взгляд на Ширануи. К слову, без своей металлической штуки во рту он выглядит каким-то беззащитным. — Пришёл, чтобы сказать, что нашёл? — Генме такая мысль кажется забавной, но Какаши смотрит на него серьезно, и Ширануи поджимает губы, смущаясь тому, что его ирония не пронимает Какаши. — Ладно уж, просвети меня. Какаши одной рукой хватает Генму за правое плечо и безапелляционно тянет на себя. — Подожди, — успевает только пискнуть Генма, сам стыдясь того, как сломался его голос. — Меня пока нельзя убивать, я только воскрес. — Хватит уже шутить, — говорит умоляющим тоном Какаши, пересаживаясь ближе к Генме. — У тебя есть кнопка выключения режима шуток? — Да ты сам шутишь, Хатаке, — Генма всё ещё слабее, чем был до ранения, и сопротивляется он так до нелепости неэффективно, что ему самому смешно. — Чего ты хочешь? И замирает, потому что Какаши пересаживается на кровать, глядя прямо в удивленные глаза Генмы. Генма молчит, подозрительно глядя на джоунина, и тот тоже молчит, провоцируя тишину на попытку стать неловкой. Хатаке смотрит в сощуренные глаза Генмы, убеждаясь в том, что те на свету выглядят как горящий янтарь с расплавленным золотом по периферии. — Сказать, что нашёл свой ориентир в жизни, как ты и просил, — говорит так бессовестно прямолинейно Какаши, словно он на допросе у Хокаге. Вот, пожалуйста, я выполнил ваше задание, как вы и хотели, ну, же, держите отчёт. — Точнее, показать, — Генма хочет вставить свои пять копеек, но проглатывает слова, потому рука Какаши тянется вверх, захватывает верхний край маски и тянет её вниз. Генма заворожено смотрит на впервые открытое лицо Какаши, и ему вдруг хочется сделать что-то очень странное, что-то вроде коснуться его щеки или этой…чёрт побери…. — У тебя родинка, — говорит тихим голосом нечто очевидное Генма, и только тянет руку, чтобы коснуться этой точки у левого уголка нижней губы, как Какаши подается вперед и касается его пересохших, потрескавшихся губ своими тонкими горячими губами. И у Генмы безвольно падает кисть на одеяло, пока он пытается понять: он в реальности или умер и попал в рай? Хотя попасть в рай у него шансов очень мало. Когда Какаши отстраняется, чуть виновато глядя на него, ожидая реакции, Генма вытягивается в струнку и по привычке облизывает губы, а потом почему-то смущается. — Вот. Я нашёл, — серьезным тоном говорит Какаши, и Генме бы очень хотелось отшутиться про слишком клишированный подкат, но он знает, что они не генины и даже не чуунины, и то, что Какаши говорит это ему, это не завуалированное признание в любви или чем-то там ещё, чем пользуются всякие парочки. Какаши это говорит, потому что это суровая, без обиняков и прочего, правда. — Охренеть, — тянет Генма тихо, а потом всё же поднимает обе руки и кладёт ладони на теплую кожу Хатаке, разглядывая его лицо. Он чувствует эту дрожащую, балансирующую на краю сознания нежность, это странное чувство, и оно настолько нереально огромное, что Ширануи даже дышать становится тяжело. Как же он любит Хатаке, просто представить страшно. — Вообще, я хотел добиться от тебя иного, — добавляет он серьезно, пытаясь убрать взгляд с этой карамельной точечки у уголка губы Какаши, потому что ещё чуть-чуть, и он точно сойдет с ума от желания. Ему вдруг хочется сказать, что Какаши очень красивый, но, наверное, теперь у него будет возможность сказать об этом. И, Генма надеется, не раз. — Но ты же сказал выбирать самому, — очень серьезно говорит Какаши, и Генма поджимает губы, его взгляд становится по-щенячьи разбитым, потому что, ну, нельзя так, Хатаке, ты же меня у-би-ва-ешь, ты же пожалеешь, мне нельзя такие вещи говорить, я же тебя теперь никуда не отпущу. — И я выбрал тебя. Ширануи тянет на себя Какаши, наслаждается осознанием того, как Какаши покорно подается вперед, прикрывает дрожащие веки, и целует его. Наверное, ради такого можно было чуть-чуть умереть.