Стань мне ближе горящих звёзд

***

Что обычно нужно делать после того, как вы впервые поцеловали человека, которого вы любите? Правильно, выгонять его из палаты тем же путем, которым он пришёл. Именно это и делает Генма, выставляя Какаши через окно палаты, шипящим тоном заявив, что сейчас придут его братья, и у всех возникнут вопросы. К тому же, нельзя посещать пациентов в запрещенное время госпиталем. — Никаких исключений, даже для гениев Конохи, — заявляет Генма, а потом резко захлопывает перед носом ошарашенного Хатаке застекленную преграду. И вовремя: не успевает и простыть след Копирующего, как по ужаснейшему стечению обстоятельств в палату залетают Тецуо и Хоши, ожидавшие этой волшебной ровной стрелки часов на цифре «2» после полудня. — Ура, новая еда! — радуется как ребенок Хоши, даже не глядя на аники. Хоши на прошлой неделе исполнилось 15 лет, и он с уверенностью заявил, что не жалеет о своём решении не становиться шиноби, как старшие братья. Это и к лучшему. Тецуо же задумчиво смотрит на подоконник, у которого сейчас стоял Генма, и потом смотрит внимательно на старшего брата. — Здесь кто-то был? — Что? — не подает своего удивления Генма, возвращаясь к кровати. У него горят щеки и немного покалывают губы, но он сдерживает свою мимику, не давая и тени смущения или волнения скользнуть по лицу, чтобы не дать повода для сомнений своему внимательному братишке. — С чего ты решил? — Значит, показалось, — чуть замедленно отвечает Тецуо, а потом пожимает плечами, и Генму отпускает. — Ну, как себя чувствуешь? Ширануи-старший отбирает у Хоши букет лилий, которым тот издевательски тычет ему в лицо. — Без вас было лучше, — сварливо отвечает Генма. — Успокойся. — Сколько тут цветочков, — оглядывает превращенную в аляпистую оранжерею палату Хоши. — И за что тебя любят? Ты же противный. — Ну, хотя бы понятно, в кого ты пошёл, — отвечает Генма, отбирая теперь уже букет ромашек. Хоши, не теряя надежды, пытается достать третий, но аники ловит его за шкирку, удерживая на месте. — Ладно, Хоши, не трогай ани, забирай бенто, а я цветы, а то нам опять на регистратуре велели освободить эти завалы, — говорит Тецуо, сохраняя нейтралитет и собирая все букеты, пытаясь уместить их в одну коробку. — Попроси их больше не приносить, ани-сан, а то врачи ругаются, вдруг у кого-то аллергия, — бухтит Тецуо, впрочем, не звуча уж слишком напряженным. Генма смотрит в потолок и легкомысленно кивает. Братья выпрямляются, глядя на старшего, и Генма смотрит на тех вопросительно, приподнимая брови. — А где твой сенбон? — спрашивает Тецуо, наконец, понимая, что его напрягло в виде аники, когда они вошли в палату. Генма поджимает губы, пытается припомнить, куда он его дел, и потом убирает одеяло, находя потерянную вещь на простыне, одним краем уползшую под подушку. Тецуо опять щурится, глядя на то, как аники засовывает сенбон и закусывает его так, что направлением острия тот утыкается в потолок. И Генме сейчас кажется, что Тецуо очень похож на него. — У тебя тут была девушка. Забудьте. Генма не любит влезать в чужие дела своим длинным носом. Хоши хихикает из-под горы бенто, а потом ойкает, когда на пол падает один контейнер. — Мне стыдно, что вы мои братья, — многолетняя выдержка шиноби позволяет Генме сохранять безразличное выражение лица. — Пожалуйста, никому не говорите, что мы родились от одних родителей. Так или иначе, затронуть и смутить своего аники у Тецуо не получилось: ведь девушки-то тут, и вправду, не было. Хоши обиженно вытягивает губы, и в палату кто-то стучится. — Генма-сан, доброе утро! — восклицает кто-то, и Генма вздыхает про себя. — Ой. Опять Саюри. — Добрый день, — Тецуо и Хоши оборачиваются, оглядывая девушку, облаченную сегодня в светло-голубую футболку, очень гармонично сочетающуюся с голубым цветом глаз куноичи, и чёрную юбку. — Я зайду позже? — Нет-нет, — тут же вскидывается Хоши, первым шагая к выходу из палаты, и, как он думает, незаметно подмигивает аники, который морщится на его мерзкие подмигивания. — Мы уже уходим, идём, ани-сан. Они с Тецуо кланяются девушке и выскальзывают из палаты, оставляя Генму и Саюри. Генме почему-то становится смешно, и он незаметно улыбается, что, впрочем, не ускользает от внимания куноичи, которая расценивает эту улыбку по-своему. — Как чувствуете себя? — Саюри перешагивает порожек в палату, закрывая за собой дверь. — Все уже ждут вашего возвращения в Штаб, — она подходит к кровати, копаясь в своей сумке, и достает оттуда очередной пластиковый контейнер с обедом, а следом и какую-то мазь и несколько апельсинов в пакете. — Врачи говорят, что витамин С повышает иммунитет, — она складывает всё это на прикроватную тумбочку и присаживается на стул рядом с кроватью. На котором минут двадцать назад сидел Какаши, и Генма опять пытается сдержать глупую улыбку. — Эм, спасибо, — говорит Генма. — Не стоило напрягаться из-за этого. — О, ничего страшного, — отвечает Саюри, а потом заправляет рукой одну упавшую прядь светло-русых волос и тут же поспешно встаёт. — Давайте я почищу его вам, — Генма даже не успевает вставить и слова, как девушка тут же достаёт один оранжевый круг из шуршащего пакета и идёт к раковине, стоящей в противоположной стороне, чтобы помыть апельсин. Генма смотрит на её спину, и ему немного становится стыдно. Эта девушка уже долгое время так настойчиво заботится о нём, постоянно таская ему то обеды, то завтраки, вот и сейчас приходит, а Генма сидит и думает о том, что каких-то полчаса назад он целовался здесь с Хатаке Какаши, и это единственная вещь, которая ему нравится за сегодняшний день. Он уже придумывает какие-нибудь непринужденные темы для разговора, чтобы между ними не висело этой дурацкой тишины, пока Саюри с ловкостью достает из своей сумки кухонный нож, и Генма отвлекается от своих размышлений, интересно, она специально для этого взяла его, или она всегда таскает с собой кухонные ножи? На целую минуту в палате всё же повисает ситуативная тишина, и её разрушают только тихие стуки ножа о деревянную поверхность стола в палате, и гомон птиц, сидящих на ветках деревьев, росших за окном. И тут слышится ещё один стук, а потом дверь распахивается, и в палату вваливаются Эбису и Аоба, и Генма прощается со своим спокойным течением жизни на неопределенное время, потому что он знает: один его сейчас будет доводить своим ботанским занудством, а второй просто занудством. Зато хоть с Саюри он не будет говорить долго. Довольный тем, что у него в очередной раз получилось избежать ответственности, Генма даже готов игнорировать очередные энциклопедические заскоки Эбису. — Здравствуй, Генма, — говорит Эбису таким учительским тоном, что Генма уже готовится взять свои слова обратно. — Как ты себя чувствуешь? — Буду отлично, если вы перестанете спрашивать меня об этом. Живой, и ладно. — Здравствуйте, Яманака-сан, — говорит Эбису, поворачиваясь к Саюри, которая заканчивает с апельсином и маленькие кусочки лежат на тарелке, и она кивает в ответ, дружелюбно улыбаясь. — Когда тебя будут выписывать? — Аоба облокачивается о подоконник, пока Эбису приглашает Саюри присесть на многострадальный стул возле кровати Генмы, но та вежливо отказывается, кладя тарелку с апельсинами на тумбочку. — Надеюсь, что хотя бы завтра, — отвечает Генма, глядя на девушку, которая мнётся, застегивая свою сумку. — Я, пожалуй, пойду, Генма-сан, — говорит Саюри, явно чувствуя себя некомфортно в обществе трёх джоунинов. — Вспомнила, что мне ещё нужно помочь тёте в магазине. Выздоравливайте, Генма-сан. До свидания, — куноичи кланяется, а потом выходит из палаты, тихо прикрывая за собой дверь. Все трое молча наблюдают, как исчезает рука Саюри и закрывается дверь, а потом двое переводят взгляд на Генму, который всё ещё пялится на закрытую дверь. — Вы встречаетесь? — Аоба складывает руки на груди, смеряя Генму подозрительным взглядом, и тот машет головой, прислоняясь головой к стенке. — Тогда почему она каждый день к тебе приходит? Генма пожимает плечами. — Насколько я могу припомнить, — используя эти ужасные академические слова, начинает Эбису, и Генма уже морщится. — Яманака-сан всегда проявляла эмоциональную привязанность к Генме. — Какой кошмар, — с чувством произносит Генма. — Ещё одно академическое слово в моём присутствии — и ты вылетишь из этой палаты, лишаясь навсегда возможности реабилитации. — Согласен, — деловито поправляет очки Аоба. — Я тебе даже помогу, Генма. Эбису оскорбляется, сводя брови к переносице. — Как только тебя выпишут, попрём выпить пива, — перебивает открывшего было рот Эбису Аоба, не желая слушать ещё какое-нибудь пояснение в стиле «не стоит проявлять столь откровенное неуважение к говорящей личности» и бла-бла-бла, и Генма довольно соглашается. Они разговаривают ещё о чём-то, Эбису пытается донести до Генмы, что пить алкоголь сразу после выписки — плохая идея, но Генма даже не слушает его. У него сегодня складывается отличный день.

***

Выписка приходится через день, так что Генма выдерживает натиск Хаяте с Югао, с которой теперь Ширануи знаком на уровень выше, чем «та девушка Хаяте из Анбу», переживает эмоциональный стресс, с понурым видом выслушав тонну нотаций и лекций от матери, которая, после долгих поисков, всё же не нашла склад ядов Генмы ни в его домашней комнате, ни в джоунинской общаге, а всё потому, что он умный и припрятал их хорошо, но это не помешало ей пригрозить всеми правилами и сводами законов Конохагакуре. Анко тащит с собой Куренай, дарит Генме три порции ботчан-данго, и Генма с благодарностью наедается их, после чего активно прячет опустошенные палочки, когда к нему опять приходят вредители с именами Тецуо и Хоши, чтобы те не начали обижаться, что аники заныкал от них данго. Вот почему Генма ненавидит лежать в госпитале: его личное пространство превращается в проходной двор, а вся его семья, от которой он успешно сбежал в джоунинское общежитие сразу после повышения, превращается в маленький отдел ада, где каждый считает своим долгом разрушить психику Генмы собственным методом. Когда он выходит из госпиталя, свободный и здоровый, он, наконец, понимает, что значит «жить». Спасибо Ками-сама, что выписка всегда приходится на первую половину дня, и все на работе, так что Генма насвистывает неизвестный ему самому мотив, засунув руки в карманы, пока идёт к общежитию. Сегодня у него тоже отгул, а вот завтра уже в Штаб. И даже по дороге он не встречает никого из знакомых, так что до своего пункта назначения он добирается он быстро, желая искупаться, чтобы избавить себя от этого запаха больницы. Ему нравится этот запах, только когда он сам там работает, а не когда он там лежит, как пациент.       Коридор уже привычного общежития встречает его приятной полутьмой, и Генма поднимается на второй этаж, доставая из нагрудного кармана свои ключи. Побрякивая металлической связкой, он делает два поворота в замочной скважине, распахивая дверь в свою комнату. Он ведь тут не был семь с чем-то месяцев, и это так странно. Он жил-то тут полгода всего, а потом миссия, но у него ощущение, будто он вернулся домой. Очевидно, что его обитель встречает его приличной полоской пыли на всех поверхностях, так что Генма слезливо щурится и чихает, поднимая в воздух столб пыли с пола.

***

Ками-сама, он ненавидит уборку, правда. Когда он в третий раз ударяется макушкой о стол, пытаясь вычистить каждый угол с надеждой на то, что следующий раз уборки придёт попозже в случае его добросовестной нынешней, он справедливо полагает, что время большого мозга придётся отложить на потом, а то и без своего маленького сейчас останется, отбив его о деревянную поверхность стола. После окончания столетней пытки Генма выползает из комнаты, чувствуя, что сейчас ему придётся опять в госпиталь идти, только из-за переутомления. Он застревает в душе, оттирая с себя все эти семь месяцев походных условий, запах больничной койки, аж три раза намывая голову. Наконец, почувствовав себя человеком, Генма вылезает с активностью черепахи из напаренной ванной комнаты, полотенцем промакивая длинные пряди волос. Ками-сама, как же хорошо жить. Он переодевается в свою любимую серую растянутую футболку, правда, любимая она по причине того, что была единственной чистой футболкой в его шкафу, и уже видавшие виды чёрные шорты, и заваливается с неописуемым наслаждением на свою полуторку. Что же поделать такого. Так, а что ему делать? В голове непривычно образуется белая вакуумная пустота. Этот вопрос, который никогда не посещал Генму просто так, потому что обычно делать ему было что, а сегодня-то получается…он свободен? Ого. И что с этим обычно делают? Может, поспать? Нет, это странно. Генма выспался в палате, да и вообще это странно, он не спит днём. Он хмурится, вперивая взгляд в потолок, и подкладывает одну руку под голову, задумчиво кусая сенбон. Какое странное чувство. — Охренеть, — чётко в пустоту выдает философски Генма, а потом садится в кровати, свешивая ноги вниз на блестящий как новенький протектор пол. — Хочу обратно в палату. — Странное желание, — раздается за его дверью, и Генма шарахается на своей же кровати. — Ты кто? — Это я, Хаяте, семпай, — отвечает ему потусторонний голос, и Генма встает с кровати окончательно, открывая дверь младшему. Тот улыбается, и Ширануи впускает того в комнату. — Ого, как у вас чисто. Никогда не видел такой чистоты у вас. Генма криво улыбается. — Это намёк? — ну, да, Генма просто не любит убираться, это преступление? — Нет, что вы, — Хаяте тихо смеется. — Просто правда непривычно. Вы раньше…эм…не то, чтобы были любителем наводить порядок. — Ага, просто тут всё-таки семь месяцев никто не жил, вот и пришлось, — пожимает плечами Генма, параллельно засовывая руки в карманы шорт. — Понимаю, — Хаяте оборачивается, а потом внимательно смеряет взглядом семпая. — Всё в порядке? Вы выздоровели точно? — на положительный кивок Генмы, он улыбается своей очень милой, светлой улыбкой. Им всегда говорили, что они похожи, но Генма знал их главное отличие: у Хаяте нрав намного добрее, чем у него самого, иногда Ширануи сомневался, что в одном человеке может умещаться столько отзывчивости и доброты. Он, конечно, не самый злобный планктон в их деревне, но и не концентрат доброты. А вот Хаяте, кажется, был ангелом во плоти. По крайней мере, Генма не знает никого, кто был настолько хорошим человеком, как его кохай. — Тогда, сегодня вы точно пойдете с нами в Амагури? — он улыбается на радостный кивок семпая. — Мне было велено проверить ваше состояние и потом уже звать на вечеринки. Конечно, я мог бы счесть ваш порыв к уборке всё ещё признаком болезни, но, так уж и быть, верю объяснению про долгое отсутствие, — говорит тихо Хаяте, сохраняя всё то же милое выражение лица, и даже если бы Генма захотел бы оскорбиться, он делать этого не будет, потому что это Хаяте. — Так что, сегодня в 8 вечера в Амагури, семпай. Не забудьте. Нет уж, такие вещи Генма не забывает. — Кстати, Хаяте, — вспоминает уже вдогонку уходящему кохаю Генма. — Что люди обычно делают, когда у них есть свободное время? Хаяте останавливается посреди коридора, поворачиваясь к нему. В полутьме трудно различить его выражение лица, но Генма уверен, что тот смотрит на него, как на умалишенного, ну, потому что такие вопросы обычно люди не задают. — Ну, книги читают, или гуляют, или спят, кто-то готовит, — перечисляет слегка ошарашенным тоном Хаяте. — Кто-то тренируется, а кто-то находит себе новое занятие. Ого, так много всего можно делать. — Спасибо, — отвечает Генма, пожевывая сенбон. — Ты там не думай, что я идиот. — Я так не думаю, — говорит искренне Хаяте, и Генма подумал, что он бы добавил «я теперь уверен», но это же Хаяте, он такие вещи не говорит. — Просто это очень странно слышать от вас, семпай. Вот если бы это спросил Хатаке-сан, я бы не удивился. — Ага, — кисло соглашается Генма. — Ладно уж, до вечера, — он взмахивает рукой и исчезает в своей комнатушке. Миссия «не вспоминать про Какаши до выяснения всех обстоятельств» провалена. Генма вдруг вспоминает, что он его поцеловал, и у него ощущение, будто пол уплыл из-под ног. На всякий случай он опускает голову, мало ли, вдруг гендзюцу, но нет, пол на месте. Так, соберись, Генма, ты же шиноби. Ты не будешь смущаться таких подростковых вещей. Ну, же, это же просто поцелуй. Просто типа…ерунда. Генма опять спотыкается на ровном месте, потому что в памяти очень живо рисуется чертовски красивое лицо Хатаке, и эта его родинка, и его губы. Ками-сама. Генма трясет головой, как промокшая собака, приказывая себе собраться. Так, книги почитать? Но он уже всё, что притащил в общежитие, прочитал. Спать не для него, готовить он не умеет. О, может, потренироваться? Нет, ему лень топать на полигон. Новое занятие? И чем? Генма оглядывается, глядя на стол, на котором стоял его маленький аквариум с Ойко. Судя по тому, что выглядит рыба очень даже живо, мама принесла его аквариум позавчера с тем рейдом по его комнате, когда искала его яды. Яды. Генма вдруг резко вспоминает про них. И про новое занятие. Конечно, это не прям новое занятие, но он вспомнил, что думал над лекарством, которое могло бы помочь Хаяте. Да и он помнит, что он там что-то наобещал Какаши, когда тот тащил его в Коноху. Произвести противоядие к своим ядам, вроде. Да. «Ты же сам ищешь повод про него вспомнить», издевательски говорит ему мозг. — Ой, заткнись, — сам себе говорит Генма. Зато у него есть новое занятие. Он достает все свои свитки по ядам, часть из которых он наныкал из архивной библиотеки. Когда-то по одному из этих свитков он и понял, как создать отличный яд для допроса. Не то, чтобы он прямо-таки искал. Но шли годы его обучения медицинским техникам, и Генма сталкивался столько раз с жертвами отравлений, что ему захотелось попробовать создать антидот. Но началась война, и как бы Генме ни хотелось, в первую очередь он должен был думать об убийстве, а не спасении, поэтому накопленные знания о ядах он использовал, как считалось, во благо Конохе. Сперва он использовал стрихнин, но после первого же применения, когда он, напуганный и подгоняемый своими старшими товарищами, ввел яд в локтевую вену, он понял, что враг умирает раньше, чем мог бы признаться. Этот яд подходил для конечного применения, когда необходимо было умертвить, но не для допроса. Им двигал уже научный интерес, когда он нашёл в старых архивных записях библиотеки информацию о небелковых ядах, которые когда-то пытались применять для допросов, но и они приводили лишь к мучительной, но быстрой смерти. И Генма попытался: проведя неделю за пределами Конохи, он извлек гемолимфу из нужных ему насекомых. И проводя свои опыты над пойманными полевыми мышами, птицами, он смог прикинуть примерную дозу для проявления признаков без незамедлительного убийства. «Кантаридин, смертельная доза — 1 мг/кг, введение в локтевую вену», записывал он на полях утащенных свитков, а потом исправлял на новые сведения. После первых применений на врагах Генма изменил «локтевую вену» на «наружную ярёмную вену» с примерным изображением нахождения этой вены, доступ к которой обеспечить было гораздо проще. «Если вводить по 0,25 мг, хватит на четыре дозы по десять минут», Генма старательно выводил иероглифы, чтобы не путаться. Война шла, и Генма, с тяжелым сердцем смирившись, что она не закончится скоро, продолжал работать над ядами. Большинство из них требовались для допросов, меньшая часть приходилась на убийство. «Введение по 0,1 мг — до 10 доз, если делать перерывы на сорок минут», по мере совершенствования и изучения всех ядов, Генма делал пометки в стиле «добавить кураре для расслабления мышц, дозировка экспериментальная». К концу войны Генма уже имел три собственных свитка по экспериментам по ядам, о которых он никому не сообщал. Никому не нравилась такая информация, потому что те, кто видел использование ядов Генмы в допросах, говорили, что эта форма — самая отвратительная, и, хоть Генма вслух соглашался, внутренне он задавался вопросами о том, почему их физические истязания и насилие считаются лучшей формой? Разве его метод не действеннее? Не потеряв надежды на создание антидота к этим ядам, ведь было написано, что кантаридин не подходит для допросов, а Генма же нашёл путь его правильного использования, он вновь вернулся к изучению записей по противоядиям и механизму его создания. В очередных поисках идеального ингибитора ядов, антидот он не создал, зато нашёл новый яд, выделив его из диамфидий, случайно обнаружив тех на деревьях в Стране Демонов, когда он выполнял там какую-то миссию В-ранга. И он был лучшим ядом для обеспечения длительного допроса, как чуть позже выяснил Генма, использовав его на своих же лучших подопытных — мышах. «Диамфотоксин, нынешний предел — 0, 00175 мг», а затем осторожные изменения «лучше 0,002 мг» и «лучшая доза — 0,0011 мг — два часа, которые можно нейтрализовать введением кантаридина 0,75 мг». За всё время изучения ядов, Генма мог сказать, что знал многое о них, но не всё, иначе бы мог создать противоядие. У него уже имелось четыре свитка, которые он иногда пополнял: «Яды-кёкияку (помешательство)», «Яды-масуяку (сон)», Яды-шодзе-яку (тревога)», «Яды-сибирэяку (паралич)», служащие ему путеводителем по всем ядам, которые он смог создать или достать из всякой живности за все годы кропотливого изучения. И сейчас он достает с верхней полки сложенные свитки, радуясь тому, что живёт отдельно, и никто не лазает по его шкафам. Он, конечно, наложил на них защитные печати, но тот же Тецуо при старании смог бы снять их, а потом бы ещё нажаловался на аники матери. Так что Генма выкладывает свои свитки на стол, но, поняв, что ему не хватает места, переместился на пол, раскатывая два из них, правда, не надеясь на выуживание чего-то, чего он не знал. После получаса перечитывания одной и той же информации, Генма с обреченностью согласился, что эта попытка была бесполезной с самого начала. Надо идти в библиотеку Конохи, чтобы хоть что-то узнать по поводу изучения антидотов. А для этого надо одеваться. Генма смотрит на свою форму, уныло повисшую на вешалке. Конечно, можно пойти и в гражданской одежде, он же не при исполнении, но Генма уже давно не носит гражданскую. Не привычно. Ну, да ладно. Просто жилет не будет надевать, а по крышам можно добраться до библиотеки намного быстрее. И никого он там не встретит. Именно так думает Генма, пока не встречает у библиотеки Изумо, Котецу, Анко и Хаори. Отлично, именно в тот день, когда он решил одеться как бесхозный бродяга, он встречает всех своих друзей. Те смотрят на его водолазку и форменные брюки с каким-то странным выражением лица, и он пытается сделать вид, что не видит их, проскальзывая в дверь, ведущую в библиотеку, с грацией бродячей кошки, но и там натыкается на ещё каких-то штатских чуунинов. Ками-сама, сегодня день встречи Штаба в библиотеке? — Генма-сан! — восклицает кто-то так громко, что его имя ещё несколько раз эхом отзывается в каменных сводах здания библиотеки Конохи. — С выздоровлением! — Спасибо, — отвечает он, когда находит взглядом того, кто обратился к нему. Этим кем-то оказывается куноичи Маэру, его бывшая одноклассница. Она машет ему рукой, и Генма дружелюбно улыбается, пытаясь слиться с бесконечными книжными полками в библиотеке, и в итоге ему это удается. Окунувшись в тихую, почти звенящую прохладу библиотеки, Генма выдыхает, показывая свой пропуск дежурным. Слава Ками-сама, хоть среди дежурных нет знакомых лиц. Отдел для иръёнинов Генма уже знает как свои пять пальцев, хоть и никогда не получал квалификацию медика. Если быть совсем честным, ему было лень проходить тот трёхступенчатый процесс подтверждения своих медицинских навыков, поэтому он просто оставался в своей квалификации боевого шиноби. И это не мешает ему заниматься развитием своих медицинских навыков, даже если у него в регистрационной форме не стоит напротив его квалификации — «иръёнин». Генма лечит без лицензии, и что ему сделают? Ещё никто не жаловался на качество оказываемой им медицинской помощи. Свитков по противоядиям оказывается не так много, потому что немногие в прошлых поколениях создавали их. Он знал, что где-то должны быть записи, которые сделаны Цунаде-сама, признанной лучшим медиком в истории Конохагакуре, которая создавала лучшие противоядия, а значит, ему их надо найти, чтобы хотя бы проанализировать принцип её работы. «Да уж, ломать — не строить», думает Генма, читая все записи из госпиталя Конохи военных времен, которые мало что давали информационно для основы работы над антидотами. Он достает свой новый свиток, чтобы сделать пометки для себя, так как без этой самой лицензии иръёнина ему никто не выдаст на руки такие записи. Пообещав себе, что когда-нибудь он постарается получить квалификацию медика, Генма складывает свитки на место, покидая такое приятно-тихое место, как библиотека. На выходе он опять встречает Изумо и Котецу, которые всё время ходят неразлучной двойкой, и те кланяются семпаю, умудряясь ещё как-то не уронить стопку бумаг, которую они несут в архив, находящийся в противоположном от библиотеки крыле. — Завтра вы уже вернетесь? — спрашивает Изумо, и Генма кивает, перекатывая сенбон во рту. — Отлично, без вас в Штабе совсем скучно, — говорит Котецу, и Генма довольно щурится. — В Штабе скучно всегда, пора уже это понять, Котецу, — отвечает он, а потом вскидывает в прощальном жесте руку, разворачиваясь к выходу из библиотеки. — Вам, кстати, очень идёт без жилета, — со смехом добавляет Изумо, зная, что семпай не развернется, чтобы дать подзатыльника за фамильярное обращение, и они оба убегают в глубину коридоров архивов. Генма покачивает головой, сдерживая себя от снисходительного «молодежь», вспомнив, что ему самому буквально ещё нет двадцати двух.

***

Возвращение в общежитие проходит уже приятнее, потому что Генма, наученный горьким опытом, предусмотрительно оглядывается, не ища никакой компании. Он заходит в магазин, набирает готовые продукты и с неудовольствием думает, что пора бы научиться готовить самому. Из минусов съезда от родителей это то, что Генма должен был теперь добывать пропитание себе сам. А за двадцать один год жизни ему ещё ни разу не приходилось готовить себе что-то сложнее, чем яичница. Дома всегда готовила мама, потом на правах старшего он заставлял готовить Тецуо, а в Штабе его всегда кормили Саюри и Хаори, хоть он и никогда их об этом не просил, честно. В общежитии уже становится шумно, потому что на улице 7 вечера, и многие возвращались из Штаба. Он кивает головой Асуме и Куренай, которые входят с ним в общежитие почти параллельно, и заползает в свою комнату, кладёт пакет с продуктами на стол, стукает пальцем по стеклу, разделявшему Ойко и внешний мир. — Хорошая же у тебя жизнь, — сокрушается Генма, насыпая тому корма. На его счастье, уже скоро 8 вечера, так что он может не стараться приготовить себе что-то, потому что скоро он пойдет в Амагури, и уже там он поест что-то без страха за свою жизнь. Будучи человеком здравомыслящим, он сам прекрасно оценивал свои кулинарные способности, так что он думает, что он сможет однажды свои блюда использовать как самый мучительный метод убийства. Торжественно пообещав себе, что он научится готовить до двадцати трёх лет, если не умрёт, и стараясь не думать о том, что он слишком много надавал обещаний во все стороны, Генма с чистой душой отправляет все продукты в холодильник, и надевает жилет, готовясь опять выходить на улицу. Взглянув на себя в зеркало, Генма вспоминает о деле, которое он хотел сделать ещё два дня назад. Ну, то есть, он внёс это в свой столбик важных мероприятий, которые он должен сделать после выписки. Миссия S-ранга. — Ты больше не пьёшь, — напоминает сам себе Генма, впрочем, без особой строгости, потому что, вон, посмотрите, да, он напился, зато как всё сложилось-то. Трезвым он бы точно не признался Какаши, а тут всё как-то само собой хорошо получилось. Ну, нет, он не будет делать это пьяным. Иначе Хатаке точно решит, что Генма просто алкоголик. А это ему невыгодно. — Ты либо не пьешь сегодня, либо делаешь это уже завтра, — уверенно заключает Генма, глядя на свое отражение, а потом вдыхает и выходит из комнаты. Он рад, что в итоге в баре собираются только Хаяте, Аоба, Райдо и Анко, потому что большее количество людей его бы уже начало напрягать. Нет, Генма любит общение, просто не сегодня. Хаяте не пьет, лишь внимательно слушает своих семпаев, пока Анко на весь бар рассказывает самые горячие новости из Штаба специально для выпавшего из поезда повседневности Генмы. — Ты даже не присылал мне никаких фотографий, — заключает куноичи обиженно, заказывая себе четвертый стакан пива. — Больше полугодия, а от тебя ни слуху, ни духу, Ширануи. Ещё вернулся и чуть не помер. — Да, грустная история, — безразлично подводит итог Генма, глядя на то, как куноичи делает просто огромный глоток из стакана. — Сейчас назад пойдёт. Райдо прыскает, и куноичи ожидаемо давится. — Заткнись, Ширануи, — сипит девушка, с усилием проглатывая янтарную жидкость. — Так что, вот такие у нас новости, — Аоба тоже отпивает пива, а потом смотрит на Хаяте. — Ками-сама, наш бедный ребенок Хаяте даже не может выпить с нами. Генма смотрит на Хаяте, и тот отрицательно качает головой, слегка покашливая. — Да мне особо и не хочется. Всё в порядке, — говорит он, и Генма подпирает щеку кулаком, глядя на младшего со снисхождением. Он тоже так говорил, хотя внутри очень желал уже попробовать алкоголь в любом виде. Впрочем, ничего сверхъестественного в этой пьянящей жидкости он не узрел. — И правильно, — заключает он, чокаясь своим стаканом с Анко, которая уже восстановила проходимость дыхательных путей. — Ничего тут хорошего нет. — Да, для Генмы точно, — издевательски говорит Аоба. — После того, как он впервые выпил, он пошёл в Штаб, чтобы посидеть там ночью поработать, — повествует он эту историю для Хаяте, и тот улыбается, впрочем без всякой издевки, глядя на закатывающего глаза семпая. — Я там не работал, — отрицает Генма, допивая свой стакан. — И забудь ты уже про эту историю. — Кстати, Ширануи, — вклинивается в их диалог Анко, на чьих щеках уже появился предупреждающий румянец. — Сегодня ты среди нас единственный, у кого нет парочки. Сора на дежурстве, так что ты…да, ты один, — тыкает она в него пальцем, и он уже хочет сказать, что Анко уже пьяна, но ее глаза всё ещё смотрят довольно трезво. — Это довольно странно, учитывая то, что ты флиртуешь с каждой второй девчонкой в Штабе. Генма не успевает возразить ничего по поводу какого-то флирта, как Хаяте смеется, отпивая из своего стакана рамунэ. — Не замечал, чтобы семпай с кем-то флиртовал, — он улыбается уже как-то не совсем по-доброму, и Генма уже думает о том, что Хаяте всё же что-то подлили в стакан. — Вот именно, — поддерживает он, ловя на себе единственно серьезный взгляд в этой компании Райдо. — Я просто отношусь ко всем хорошо. — Так хорошо, что у нас на Белый день весь твой стол превращается в кондитерскую, — предает Генму очень легко Аоба, поддерживая свою девушку. Генма искренне оскорбляется. — И что? Я просто произвожу хорошее впечатление, в отличие от ваших недовольных рож, — он заказывает себе ещё одну порцию такояки и стакан пива. — Вот что-то никогда не слышал ваших возмущений, когда я делюсь с вами этим самым шоколадом, — добавляет он. — И сколько уже можно обсуждать мою личную жизнь? Займитесь своей. — Вот мы ею и занимались, — аргументативно выдает Анко. — Итог: у нашего кохая Хаяте и то есть девушка, — Анко пожимает плечами, отправляя в рот кусок суши. — В отличие от тебя, зануда. Хаяте слегка смущается. Генма обреченно вздыхает. Каждый раз одно и то же. — Неужели тебе до сих пор так никто и не понравился? — искренне недоумевает Анко, продолжая напирать. — В конце концов, нам не по пятнадцать лет. Райдо опять смотрит на Генму, и тот поводит безразлично плечом, отвечая ему быстрым предостерегающим взглядом. — Если у меня что-то и изменится в личной жизни, я сообщу тебе последней, — беззлобно огрызается он, отпивая из своего стакана. — Нет-нет, — говорит Анко, и он понимает, что она действительно ещё не опьянела окончательно, когда она заканчивает свою фразу. — Ты всё ещё не отвечаешь на вопрос, нравится ли тебе кто-то? Все четверо смотрят на Генму, и он чувствует себя действительно некомфортно. Раньше ему всегда удавалось ускользнуть от таких вопросов, но, сейчас, было ощущение, что друзья готовы вцепиться в него, как клещи. Видимо, его внутреннее смятение отражается на лице, потому что взгляд Анко слегка меняется. — Ладно уж, храни свои секреты, — ворчливо говорит она, и Генма сперва даже не верит своему счастью. — Просто я думала, мало ли, вдруг у тебя там в миссии что-то и поменялось. Генма хмыкает слегка нервно. — В миссии я был занят кое-чем другим. — Кстати, ты и о миссии слова не сказал, — переводит тему Райдо, и Генма мысленно благодарит того. — Раз уж фотографий мы не получили, расскажи хотя бы что-нибудь про другие страны. Мне кажется, что я бываю перманентно только в Стране Ветра и Земли, это скучно. Пока Генма пытается рассказать что-то интересное, на подкорке сознания сидят сомнения. Почему он не может признаться своим друзьям в том, что влюблен в кого-то, и они даже прекрасно знают этого человека? Это его друзья, которым он доверил бы не только свои тайны, но и свою жизнь, но ведь стоит только зайти речи об его личной жизни, у него в мозгу тут же выскакивает горящим красным знак «стоп». Дальше нельзя.

***

Довольно непривычно возвращаться всем вместе в одно место, но той же компанией они направляются в общежитие, где уже потихоньку разбредаются по комнатам, пока Генма с Райдо проходят на свой этаж. Генма живёт в 20 комнате, а Райдо разместился в 26. — Райдо, — говорит Генма, когда они подходят к комнате Намиаши, и тот уже достает свои ключи. — М? — спрашивает Райдо, брякая каким-то металлическим брелком на ключах, который, видимо, ему подарила Нанами. — А… — Он живёт в 29 комнате, — отвечает Райдо, не поворачиваясь к Генме, и тот с силой закусывает сенбон, глядя на выпрямленную спину товарища. — Тоже переехал, как перешёл в Штаб. — Ясно, спасибо, — задумчиво произносит Генма, а потом разворачивается в свою сторону, засовывая руки в карманы. — Спокойной ночи. — Угум, — бормочет Райдо. — Генма, — тихо зовёт он уже уходящего друга. — Чего? — оборачивается на ходу Ширануи, глядя вопросительно на Райдо. — Я, конечно, не эксперт в таких делах, — негромко говорит он, а потом потирает неловко шею. — Но мы тут больше месяца поработали вместе с Какаши-саном, и…в общем, если без шуток, то ты бы реально попытался бы отвлечься. Он, конечно, прекрасный шиноби и всё такое, но…как человек…короче, тяжело с ним. Генма ухмыляется, вздергивая одну бровь вверх. — То, насколько с Хатаке тяжело, я прекрасно знаю, — говорит он, вдруг повеселев. — Но, — он делает паузу, перекатывает сенбон в другой угол рта, и в голове яркие картинки того, насколько красиво выглядел Какаши, когда он говорил, что Генма для него ориентир в жизни, и насколько приятно было целовать его губы. Генма их не прогоняет. — Наверное, это того стоит. И разворачивается опять, идя к своей комнате. Значит, 29 комната. На душе становится намного легче.

***

— Доброе утро, — каждое утро в Штабе начинается с сейсмической активности урагана по имени Хаори, которая проносится по всем отделам со скоростью звука, излучая во все стороны радиационные волны активности и новых заданий. — О, Генма-сан, — она останавливается у стола Ширануи. — С возвращением. Мне нужен ваш отчет по миссии. — Его же уже сдал Ёки, нет? — с сомнением спрашивает Генма, глядя на улыбающуюся девушку. — А он был единственным капитаном? — Хаори вздергивает вверх свои брови, и Генма принимает из рук девушки пустые листы. — Сдавать нужно отчёты за подписью обоих командиров. — А могу ли я взглянуть на отчёт Миназуки-сана? — спрашивает Генма, слегка улыбаясь. Девушка не отказывает сразу, и Генма разворачивается к ней полностью, облокачиваясь о свой стол, растягивая губы в мягко-умоляющей улыбке. — Ладно, но не надолго, — со вздохом сдаётся Хаори, и Генма про себя ликует, внешне сохраняя такой же благостный вид. — Вам повезло, что мы ещё не сдали отчёты по вашей миссии в архив, Генма-сан. Подождите, я чуть позже принесу. — Вы очень добры, — всё также улыбаясь, заключает довольным тоном Генма, и Минакуши уходит вперед, продолжая раздавать всем задания. Он садится за свой стол, радуясь тому, что ему даже не придётся сильно напрягаться насчет отчета, он просто напишет всё как у Ёки. Какой отличный план. Каэтами что-то бубнит себе под нос, перечеркивая какие-то записи, пополняя корзину очень-очень быстро, и Генма подпирает кулаком щёку, лениво разглядывая коллегу. Та хмурит брови, кусает губу, а потом негромко жалостливо стонет, зачеркивая ещё что-то. Генма полагает, что та, наверное, исправляет ошибки протоколов второго отдела патрулирования. Они всегда портачат, а их первому отделению это исправлять. На улице сегодня теплее, и уже скоро середина весны, цветение сакуры, слив и ириса сейчас в самом разгаре, в Конохе чуть ли не каждую неделю какие-то цветочные фестивали, а ещё полные радости крики учеников Академии, которых в мае отпустят на каникулы. Генма уже предчувствует, как он будет сидеть в этом кабинете и слушать эти истошные вопли детей. Он не ненавидит детей, просто считает их излишне громкими. У него дома тоже всегда было двое ужасных, невоспитанных, шумных домовых, которые никогда не давали ему жить спокойно. Хаори приносит очень быстро отчёт Ёки, и Генма его просто бессовестно списывает, а затем довольный собой относит его на подпись. — Ты наглеешь прямо на глазах, — говорит Аоба, когда Генма, всё ещё очаровательно улыбаясь, сдаёт отчёт, кладя его ещё одной бумажкой к стопке в руках Хаори. — Ты просто используешь в своих корыстных целях эту девушку. Генма делает вид, что ничего не слышит, расслабленно кивает уходящей куноичи, вслух ещё раз благодаря её, а потом разворачивается к Аобе и Эбису. — Не завидуй. Я не хотел просто придумывать отчёт, когда есть готовый пример, — пожимает плечами Генма. — Ты их никогда не хочешь придумывать, — осаждает его бездушным тоном Эбису. — Сперва ты давил на Ируку, чтобы тот подписывал твои отчёты, а потом после его ухода всячески демонстрировал свое расположение к новенькому Исиде, чтобы тот тоже закрывал глаза на твои очевидные ошибки. А теперь ты даже придумывать уже ничего не хочешь, ты соблазняешь Хаори-сан, чтобы она шла тебе на уступки, — перечисляет профессиональные преступления Генмы Эбису, который, впрочем, даже не слушает того, потому что он видит в дверях знакомую макушку. Какаши заглядывает в их отдел за новым протоколом по патрулю на Восточных воротах, и Генма, быстро спрятавшись за телами Аобы и Эбису, наблюдает за ним. Аоба первым замечает странное поведение друга, пока Эбису продолжает награждать Генму какими-то нелицеприятными эпитетами. Если бы Генма был меньше зациклен на слежке за своим объектом интереса, он бы заметил то, как Аоба в свою очередь следит за ним самим. Но, увы и ах, Генму Аоба не интересовал, в отличие от джоунина Хатаке, который, получив, нужные ему бумаги, покинул первый отдел патрулирования. Он делает для себя положительные выводы, и, наконец, замечает, что Ямаширо смотрит на него очень сосредоточенно из-под своих черных очков. — Чего? — интересуется очень уставшим голосом Генма, но Аоба загадочно молчит, и Генма решает больше не обращать внимания на этих двоих из ларца. — Теперь валите по своим местам, оставьте меня. *** Насоорудив себе гениальных планов, Генма с очень решительным видом покидает свой отдел, когда наступает время обеда. Вместо обеда он идёт в отдел тактики, который он посещал не так часто раньше. Но он, справедливо полагая, что он знает Какаши очень хорошо, как и его способность до последнего избегать ответственности, предпринимает попытку стать первопроходцем. Ну, то есть, Генма тоже любит бегать от ответственности, но кто-то же из них должен сделать первый шаг. Иначе это никогда не закончится. «И не начнется», заключает Генма, открывая дверь в отдел. Сочтя наличие одного Какаши в пустом кабинете хорошим знаком, потому что Генма молодец, он прекрасно знает, что Какаши не любит шумные скопища, а именно в это сейчас превращена комната отдыха Штаба, он уверенно входит в кабинет, правильно решив, что Хатаке предпочтет остаться в отделе, пока все остальные на обеде. Какаши поднимает голову, замечая в дверях Генму с самым странным выражением лица, которое Какаши когда-либо видел на его лице. — Привет, — говорит Генма таким страшным голосом, что Какаши поводит плечами, слегка напрягаясь. — Привет. Что-то случилось? — спрашивает он, кладя карандаш на карту, на которой он рисовал. Генма теряется. — Эм, нет? — Мм, ясно, — с ещё большей растерянностью отвечает Хатаке, выпрямляясь и глядя на подходящего Генму. — Я пришёл кое-что сказать, — объявляет Генма. Какаши кивает, глядя на лицо Генмы. — Говори. Повисает тишина. Ками-сама, как же страшно. В голове Генма себе очень легко нарисовал все события и весь диалог, и как он так всё скажет уверенно, а сейчас у него в голове только ветер дует и перекати-поле катится через пустыню. — В общем, — начинает Генма сломанным голосом. Какаши внимательно следит за сменяющимися эмоциями на лице спецджоунина. — Я хотел… В оглушающей тишине Генма очень хорошо слышит быстрое биение собственного сердца, а ещё гомон птиц за окном. Он опускает взгляд на жилет Какаши, который теперь не отличается от его, потом переводит взгляд на его плечо, затем на карту, которую тот обрисовывал, и набирает в грудь побольше воздуха. Как это нелепо. «Ну, же, давай. Ты — шиноби», говорит сам себе Генма, а потом думает, что да, убивать человека ему легко, а позвать Какаши на свидание — сложно. — Пошли на свидание, — говорит Генма таким приказным тоном, словно если Какаши откажет, Генма его изобьёт, а потом вырубит для уверенности, и сам себя пугает. — Чёрт. Какаши уже хочет сказать, что он понял и даже не против, но Генма, понимая, что лажает по полной в каждом действии, решительно хмурит брови, делает два шага вперед и сперва вытягивает сенбон изо рта, засовывая того привычно в нагрудной карман, а затем тянет руку к лицу Какаши, стягивая маску, и накрывает его губы своими губами. Не то, чтобы у Генмы был прям большой опыт в поцелуях, но он знает в целом, как это делается, поэтому он несмело касается языком сомкнутых губ Какаши, и тот удивленно то ли охает, то ли ойкает, и позволяет Генме поцеловать его глубже. Ширануи прижимает его к столу, и Какаши упирается прямо поясницей в ребро стола, но он даже не обращает внимания на это, потому что весь его диапазон эмоций сконцентрирован на том, что он видит перед собой. И ему приятно. Это его второй поцелуй за всю жизнь, и оба были с Генмой, и оба ему понравились. Так что он делает вывод, что целоваться — это хорошо. Когда он пытается неумело ответить на поцелуй, Генма сам чуть не падает, удерживая себя рукой, которой он вцепляется в край стола. Он отрывается от губ Какаши буквально нехотя и то только потому, что им не хватает дыхания. Генма смотрит на его лицо, которое он второй раз за жизнь видит полностью открытым, смотрит на то, как хитай-ате задирается вверх, от чего на Генму смотрят два блестящих разноцветных глаза, и это ему кажется особенно красивым. Какаши, если честно, вообще весь особенно красивый, со своими покрасневшими и слегка распухшими от поцелуя губами, с этой ярко выделяющейся на светлой тонкой коже карамельной точкой под губой, изогнутыми длинными ресницами, которые сейчас подрагивают на фоне синих паутинок вен на веках. — Ты такой красивый, — хрипло выдыхает Генма, даже не думая, что нужно следить за своим языком. Какаши моргает, глядя на Генму таким трогательным взглядом своих разноцветных глаз, и Ширануи даже кажется, что на его светлой коже щёк проступает смазанный румянец, и он такой, господи боже, такой весь желанный, что Генме опять хочется его поцеловать, но слух натренированного шиноби тут же цепляет шум за дверью, и они только успевают отпрянуть друг от друга, а Какаши молниеносно возвращает на место маску и хитай-ате, когда в отдел заходит Шикаку-сан. — О, привет, Генма, — говорит Шикаку, и Генма чуть не царапает язык сенбоном, потому что он знает: у всех он вызывает подозрение без сенбона, поэтому он второпях засовывал иглу себе в рот. — Ты чего тут забыл? — Эм, просто поболтать заходил, — отвечает Генма, мельком бросая взгляд на Какаши, который старательно делал вид, что он работает над картой. — Уже ухожу. Шикаку понятливо кивает и рассматривает какой-то отчёт. Генма искренне надеется, что тот не станет смотреть на него, потому что он не уверен, что у него очень обычный флегматичный вид. Он выскальзывает из отдела, выдыхая только за его пределами, а потом кривит лицо, пытаясь заставить себя сохранять нейтральное выражение лица. Но идиотская улыбка всё равно лезет. Удивительно, Генма сдался, но миссия выполнена. И результат превзошел все ожидания.

***

Какаши рассеянно прощается со всеми: только многолетняя выдержка позволила ему заниматься своей работой, а не витать в облаках в самом буквальном смысле. Внутри него было стойкое ощущение, что он попал в чьё-то гендзюцу, и именно поэтому у него всё как будто перевернулось с головы на ноги. Он не мог сказать точно, что он чувствовал, но он знал только одно: ему было хорошо. Он никогда, честно говоря, не испытывал потребности в поцелуях или физическом контакте с кем-либо, кроме объятий с отцом, потому что материнской заботы Какаши не помнит. И к Генме он не испытывал раньше таких чувств, вот сколько лет они уже знакомы, но сейчас он может сказать, что ему нравится больше всего в Ширануи — то, как Генма по-особенному, как кажется Какаши, улыбается, глядя на него, и то, как меняется его взгляд, когда он смотрит на него после поцелуя. Насколько темнеет его взгляд, как мягкое янтарное кольцо радужки начинает опасно блестеть и переливаться стальным оттенком переплавленного золота, и вообще, Генма выглядит таким…, и, Какаши запинается в собственных размышлениях, думая, насколько ужасно это будет звучать, если он скажет это Генме вслух. Ладно, он у него спросит, если что. Он может понять только то, что ему нравится именно то, что он видит. Да, поцелуи приятны, но всё же намного приятнее ему было увидеть этот взгляд Генмы, когда он смотрел на него так близко, а ещё слышать его сбившееся дыхание и его слова о том, что он считает, его, Какаши, красивым. Потому что его подсознание подавало сигналы и говорило буквально то, что Генме нравится целовать его. И это его заслуга, что Генме это нравится. Вот и всё. Он опять останавливается посреди улицы, глядя себе под ноги. У него ощущение, будто в его грудной клетке растекается мёд, согревая и тягуче обволакивая его органы. Он улыбается себе под нос, а потом, услышав за своей спиной громкие разговоры его коллег, выпрямляется и уходит вперёд. *** В общежитии так шумно, что Какаши быстро прячется в своей комнате, пока его не заметил Гай или кто-то еще из особо инициативных. Он запирает дверь изнутри, а потом садится на кровать, глядя на Месуке, который вяло плавал в своей банке, и вот его от слова «совсем» не интересовали жизнь хозяина и все его открытия. Какаши вдруг думает о том, что Генма позвал его на свидание, и у него опять переворачивается сердце. Это так странно: из всех людей в Конохе, половина из которых с удовольствием сходила бы на свидание с Генмой, потому что Какаши очень внимательный, и он видит, как относятся к Генме большинство чуунинов и джоунинов Штаба, он почему-то позвал его, Какаши. Где-то на подкорке сознания скребется мысль о том, что он что-то забыл. Он так и сидит на кровати, плавая в океане собственных размышлений, уже думает вызвать Паккуна с Акино, чтобы поболтать с ними как обычно, когда вдруг слышит стук в его дверь. Какаши вздрагивает, глядя на запертую дверь, прикидывая, стоит ли открывать. Вдруг там Гай, опять на соревнование решит его позвать. И всё же он решает открыть, на свой страх и риск. — Генма? — удивляется Какаши, глядя через тонкую полоску открытой двери на стоящего перед его дверью Ширануи. — Нет, Гай под Хенге, — говорит Генма, и Какаши открывает дверь полностью, убедившись, что это точно Генма. Спецджоунин входит в комнату, а потом захлопывает дверь так быстро, что Какаши вздрагивает. — Что такое? — Ты…эмм… — Генма не убирает руку с двери, глядя на Какаши. — Ты мне не ответил, пойдешь ли ты со мной на свидание, вот. Повисает тишина. И Какаши вдруг кусает губу, судорожно вдыхая, силясь не хмыкнуть нервно. — О, так вот что я забыл сделать. Он-то сидел тут думал над свиданием, а получается, что он даже не ответил Генме на его вопрос. — Было бы забавно, если бы ты пришёл на место, а потом решил, что я мудак, — говорит Генма ровным тоном. Какаши замечает кое-какую несостыковку. — Ты, кстати, не сообщил места. И даты тоже. Повисает очередная минутная тишина. Какаши даже может услышать, как мозг Генмы попал в логическую мышеловку. — Ладно, — роняет таким же ровным тоном Генма. — Вообще, я не знаю, куда нужно ходить на свидания, — он неловко поводит плечом, глядя на Какаши исподлобья. — И…вообще, как они должны проходить. — Я тоже. Идёт третий раунд тяжелой тишины. — Ладно, — Генма сдается первым. — Давай так. Очевидно, момент формирования модели поведения в романтических отношениях мы с тобой оба пропустили. Извиняй, я пока не могу заказывать какие-то там милые места на фестивали и всякое такое, поэтому предлагаю не изображать из себя тех, кем мы не являемся. Если ты хочешь куда-то, то просто говори мне. — Я хочу кое-что. Ширануи, желавший развить свою мысль, быстро упускает её из виду. — Дораяки. Генма моргает. — Тогда…мы можем сходить в Окайрин, там вроде они продаются, — пытается припомнить Генма. — У меня аллергия на бобовую пасту. Генма закрывает рот. Он понял. — Тогда я сделаю противоаллергический препарат, и, когда ты поешь эти дораяки, я тебе его введу. Так пойдет? Какаши сосредоточенно кивает. — И ещё кое-что хочу. Ожидая ещё что-то из разряда особенностей вкусов Хатаке Какаши, Генма заинтересованно смотрит на него. — Поцеловать тебя. Ками-сама. Хатаке реально собрался уничтожить в Генме человека. — Тебе необязательно это говорить, — чуть не задохнувшись, говорит Генма, подходя к Какаши. Сенбон выскальзывает изо рта, и Генма даже уже задумывается отказаться от его постоянного ношения. — Ты же сам сказал говорить, что я хочу, — Ширануи клянется: эта убийственная честность Какаши и восприятие всех фраз как прямой приказ, доведут Генму либо до ручки, либо до женитьбы. — Справедливо, — шепчет Генма, когда уже привычным жестом он стягивает с Какаши его маску, и тот первым подаётся, прижимаясь своими чертовски горячими губами к его. Он обхватывает Хатаке за торс и прижимает его сильнее к себе, проводя языком по губам Какаши, от чего тот опять издает тот тихий полувздох-полустон, а вторую ладонь запускает в пряди тонких светлых волос. Какаши целуется весьма неумело, и Генма ещё не решил, то ли это его заводит, то ли умиляет, а может, и то, и то одновременно, но когда Хатаке таким честным взглядом смотрит на него, который сообщает что, я правда не знаю, что надо делать, поэтому делай, что считаешь нужным, когда он приоткрывает свои губы, еле слышно стонет, когда поцелуй явно перестает быть целомудренно-невинным, потому что у Ширануи последние клетки мозга умирают, и ему кажется, что если он сейчас не зацелует Хатаке до смерти, он задохнется, и вот тогда Ширануи понимает, что это конечная. Вообще-то, он не уверен, что человек может испытывать одновременно столько эмоций, но так или иначе, Генма пытается себя остановить. Кто ж его знает, Хатаке-то, на него же нельзя с таким напором, он же совсем, чёрт возьми, другой. — Какаши, — если бы люди только знали, с каким усилием Генме пришлось оторвать себя от губ Хатаке, они бы точно присудили Ширануи звание лучшего самоконтролера. — Без шуток, если ты не хочешь… Какаши смотрит на него таким простым взглядом, что Генме хочется закричать. Ты вообще не понимаешь, да? Ты, чёрт возьми, Хатаке Какаши, гений Конохи, шиноби до мозга костей, лучший из лучших, на тебя же новичок без храбрости не взглянет, а ни у кого в Штабе язык не повернется обратиться к тебе как к равному, ты не должен быть таким. Ты должен смотреть на меня с твоим фирменным налетом презрения, высокомерия, равнодушия, Ками-сама, честное слово, с чем угодно, но не вот с этой простотой и таким видом, будто я всё, что существует в этом мире. — Генма, если тебе это нравится, то и мне тоже, — хриплым, спокойным тоном заявляет Какаши. — И я не против, правда. Ну, приехали. — Что же ты за человек такой, — почти с отчаянием выговаривает сквозь зубы Генма, вновь сгребает Какаши в охапку, валит того на кровать, зацеловывает тонкий рот, лижет карамельную родинку у губ, кусает убийственно острую линию челюсти, вслушивается в тихие хрипы и судорожные выдохи Какаши, и на полном серьезе осознает, что если однажды Хатаке вдруг попросит убить кого-нибудь, Генма это сделает, и даже не моргнет и глазом. Ширануи никогда ничего не умел делать наполовину, и если раньше это было хорошим качеством, особенно на работе, то, сейчас, именно эта невозможность жить на половину неотвратимо приведет его к печальному концу. Он знает, что Какаши выбрал его из тех, кто был. Генма же выбрал его из всех. И, может быть, это должно задевать, оскорблять или что там ещё делают особо нежные и особо наивные, но Ширануи так наплевать, потому что Какаши здесь, рядом с ним, доверяет ему настолько, что обнимает его за плечи, тянет неотвратимой гибелью тяжести своего тела на себя, позволяет себя целовать, так что Генма счастлив. Требовать большего от переломанного во всех местах Какаши, той же непосредственности, тех же чувств, когда он испил большую часть их за свою недолгую жизнь, ждать, что всё будет обычным, Генма не хочет и не будет. Он приподнимается над Какаши, смотрит на его растрепанные серебрящиеся в бликах падающих лучей света от уличных фонарей волосы, распухшие, с красными отметинами по кайме и на, губы, застывшие алым сгустком следы кусачих поцелуев на щеках и скулах, и, вообще-то, Какаши выглядит довольно потрепанным. Импульсивность и несдержанность Ширануи, которых, кстати, у него никогда не наблюдалось, когда дело, видимо, не касалось его многолетнего объекта обожания, теперь сыграли с ним злую шутку. — Ты знаешь, насколько ты красивый? — Генме даже кажется, что это он сказал голосом Какаши. Но нет, темно-серый и алый глаза смотрят на него с нечитаемым выражением, а рот, который Генма только что целовал, Ками-сама, помилуй, приоткрыт и слегка растягивает уголки губ в улыбке. — Хотел сказать тебе то же самое, — дрогнувшим тоном отвечает Генма, опуская голову на подушку рядом с Хатаке. Чёрт, а когда они оказались на кровати?