Стань мне ближе горящих звёзд

***

— Итак, — начинает Генма, глядя на подоконник в комнате Какаши, почему-то боясь смотреть в глаза самого Какаши. Поцелуи пришлось отложить, потому что в комнату постучались Каэтами с Маэру, приглашая семпаев присоединиться к веселью в 38 комнате. Они слишком уж демонстративно удивились, увидев в комнате Какаши-семпая ещё и Генму-семпая, поэтому чуть позже виновато закрыли за собой дверь, когда оба джоунина сделали очень занятой вид коллег, работающих над каким-то планом. «Планом» им служил старый взрывной свиток Какаши до этого лежавший в Богом забытом углу подоконника, над которым, по замогильным уверениям Ширануи, они уже битый час работают, вот никак им не повеселиться. Какаши молча смотрит на свои пальцы, сидя на краешке своей кровати и опустив голову. — Я хочу сразу у тебя кое-что спросить, — набираясь смелости, говорит Генма. А потом оборачивается, хватает стул у рабочего стола, разворачивая его спинкой и усаживаясь на него напротив Какаши. — Я знаю, что всё это для тебя наверняка сложно, поэтому я хочу знать точно: ты будешь со мной встречаться? Какаши поднимает голову, и Генма смотрит на его маску, которую тот натянул в тот промежуток времени, когда куноичи стучались в дверь. Он подпирает щеку кулаком, укладывая локти на спинку стула, и не отрывает взгляда от темной плотной ткани, и Какаши быстро бегает взглядом по комнате. — Генма… — Ммм? — лениво спрашивает тот, продолжая сверлить взглядом маску Какаши. Подумать только, он видел лицо Хатаке Какаши. — Почему? — Что почему? — Генма всё же отрывается от созерцания тканевого барьера, фокусируясь взглядом на разноцветных глазах Какаши. — Ну… — мнётся Хатаке, и Генма понимает, что тот хочет спросить. Он медлит, думая, пощадить ли Какаши или нет, а потом вздыхает и всё же сдается первым. — Давай сейчас без этого. Просто люблю и всё. Когда-нибудь, может, я тебе и объясню, но не сегодня. Какаши опускает опять взгляд, а потом будто дергает рукой, словно хочет стянуть маску. — Если тебе неудобно, то не снимай, — говорит Генма. — Я-то тебя последние 12 лет только в ней и вижу. Какаши всё же стягивает маску, чуть помедлив. И Генме почему-то становится спокойнее на душе: значит, Какаши, может, и не так сильно, но доверяет ему, а это уже хорошо. — Ты так и не ответил мне на мой вопрос. Если ты не хочешь, просто говори мне это, — говорит Ширануи, внутренне содрогаясь от своих же слов. — Хочу. Генма в очередной раз пытается не улыбнуться тому факту, насколько Какаши по проформе отвечает, словно он на допросе или отвечает на вопросы сенсея в Академии. — Слушай, Какаши, — начинает опять Генма, понимая, что ему придётся ещё долго работать над искренностью Хатаке. — Имей в виду, что здесь всё добровольно. И я понимаю, что ты из тех, кто не привык думать о себе, но ты должен уяснить, что если тебе это не нужно, то ничего и не будет. Понятно? — Я не настолько тупой, — говорит Какаши. Генма моргает. Ладно. — Если ты захочешь, то мы просто остановимся и вернёмся к исходной точке, — добавляет Ширануи для уверенности. Он хочет, чтобы Какаши это понимал сам. Какаши кивает, а потом поднимает взгляд и хмурит брови. Генма переводит взгляд на стенку, скользит им по шкафу, двери и подоконнику. — Что-то у тебя прям чисто, — произносит Генма, не зная, зачем он это говорит. Какаши пожимает плечами, уже опираясь руками о край кровати. Генма расценивает этот жест как знак того, что Хатаке уже не чувствует себя настолько зажатым. — Я не знаю, как всё это делается, — признаётся Какаши, прочищая горло. — Ну, целоваться ты лез со знанием дела, — не успевает отфильтровать свою язвительность Генма, а потом цокает языком, когда Какаши ожидаемо вздрагивает. — Ладно, всё нормально. Я тоже ничего не знаю. — Ну, в таком случае, и ты целоваться лез с не меньшим знанием дела, — неожиданно также саркастично отзывается Какаши, и Генма не успевает подавить очередную улыбку. — Вот это-то я умею делать, — ляпает Ширануи и прикусывает язык, запоздало понимая, как это звучит. — Имею в виду, это не так уж и сложно. К Какаши в дверь опять стучатся, и тот быстро натягивает маску на лицо, подавая вмиг изменившимся бесстрастным голосом «да?». Генма молниеносно вытягивает из нагрудного кармана сенбон, кладя его на губу. — Какаши! — дверь ожидаемо ударяется о стенку шкафа, не устояв под напором энергичного Зеленого Зверя Конохи, когда в комнату вваливается Гай. — И Генма! — с не меньшим энтузиазмом восклицает он, ничуть не смущаясь того, что нашёл своего вечного-соперника-Какаши не в вечном-гордом-одиночестве. — И тебе привет, Гай, — отвечает Генма, вставая со стула и возвращая того в исходное положение. — Что вы тут делаете? — Гай выглядит естественно воодушевлённым, хотя Какаши уверен, что тот уже надумал себе что-то. — Кохаи сказали, что вы тут какой-то план обсуждали, хочу знать, что это за план! — Нет никакого плана, — честно отвечает Генма, опираясь поясницей о рабочий стол Какаши и засовывая руки в карманы, и хозяин этой комнаты уже нервно дергает бровью, как Генма заканчивает. — Действуем по ситуации, лучший план. Всегда срабатывает. Гай уже хочет что-то сказать, как душа перфекциониста Какаши тревожно подает сигналы, и он открывает рот быстрее Майто: — А я предлагаю поступать обдуманно. Нужен план, а ещё лучше — несколько. Генма кусает сенбон. — И эти несколько могут просто провалиться. — А если у тебя нет вообще ничего, а только ситуативный анализ, провалишься ты с большей вероятностью, — парирует Какаши, и Генма изгибает бровь. Кажется, зря они про планы заговорили, думает про себя каждый из них, но встреча двух шиноби, имеющих слишком разный взгляд на решение проблем, ещё никогда не заканчивалась дипломатическим перемирием. — Я так работаю сколько помню себя. И, как видишь, жив и здоров. — Так, стоп! — провозглашает Гай, взмахивая рукой. — Лучший способ разрешить этот спор — соревнование! О нет. Какаши и Генма тут же начинают интенсивно качать головой. — Ладно, признаю, нужен план, — бурчит Генма, надеясь, что капитуляция спасет его от нужды участвовать в какого-либо рода соревнованиях. — Ну, и иногда можно просто действовать по ситуации, — спокойно говорит Какаши, преследуя те же корыстные цели. Но, казалось, Гая уже ничего бы не остановило. Только он открыл рот, чтобы назвать соревнование, как многострадальная дверь вновь открывается, впуская в комнату Куренай, на чьем плече повис Асума. — Ками-сама, а вы тут чего забыли? — удивляется Генма. — Асуму нужно вернуть домой, — говорит Куренай, а затем с несвойственной ей жестокостью отшвыривает своего парня, позволяя тому ничком свалиться на кровать Какаши, с которой тот молниеносно перемещается к окну. — А ещё Райдо сломал окно в коридоре на третьем этаже. И Тоширо-семпай подрался с кем-то из отдела патрулирования. — Вот почему я ненавижу ваши сборища, — с чувством произносит Генма, отталкиваясь от стола и выходя из комнаты.

***

На улице только рассветало, поэтому Генма не рассчитывает увидеть кого-то на кладбище, кроме себя. Однако, когда он уже уходит от могилы Махиру, находясь сегодня здесь дольше положенного, он замечает одинокую фигуру, стоящую у одной из могил. Генма решает обойти привычный путь, чтобы не сталкиваться с этим человеком, но эта фигура замечает его и в ожидании замирает. — Амааши? — Генма удивляется, узнав в невысокой фигуре одного из членов его команды. — Доброе утро, — здоровается сухим осипшим голосом девушка, и Генма кивает, запоздало бросая приветствие. — Не знала, что у вас есть кого навещать здесь. Генма поводит плечом, глядя на гражданскую одежду куноичи. Не объяснять же ему, что он зачем-то ходит сюда к той, кого объявили преступницей деревни. — Иногда думаю о том, что я могла бы быть на месте кого-то из них, — говорит Амааши, глядя на могилу, у которой стояла, и Генма тоже мельком смотрит на надгробие, успевая прочесть «Като Хиираги». — Мы ведь даже не пересекались с момента окончания миссии, — добавляет девушка, выходя на дорогу, ведущую к выходу с кладбища, и Генма следует за ней. Мимо них пробегают ниннеко, и Генма вдруг хмыкает, вспоминая миссии с их ловлей. Теперь это удел мелких генинов. — Спасибо вам, тайчо, — вдруг говорит искренне Амааши. — Вы спасли мне жизнь два раза. Генма, до этого созерцавший дальние верхушки деревьев, вопросительно приподнимает брови. Амааши садится на одну из скамеек, стоящих по Аллее жизни, и Ширануи присаживается рядом. — Не думаю, что ты должна говорить мне «спасибо», — отвечает Генма. — Если бы не моя невнимательность тогда, твое спасение было бы и не нужно. Да, и к тому же, я уже не капитан для тебя. Амааши поворачивает к нему голову, а потом приподнимает правую руку, являя взгляду джоунина многочисленные ряды бинтов на ней. — Если бы не то ранение, я бы не решилась уйти из Анбу. Я никогда не хотела быть в Анбу. Генма хмурится, но молчит. — Но мои родители очень хотели, чтобы я следовала по их пути. И я росла, стремилась стать лучшей, чтобы они могли гордиться мной. А пока я была чуунином, отец погиб на миссии. И чтобы дать маме стимул, я стремилась попасть в Анбу, потому что все знали, что туда попадают только лучшие. И когда я оказалась в Анбу, я поняла, что это не моё, — со смешком говорит Амааши. — И я никогда не хотела этого. Но было поздно. Я побоялась признаваться ей в этом. Подумала о том, что разочарую её. Они же так верили в меня, и ради памяти отца я хотела добиться всего, чего не успел он. И, если бы не эта миссия, если бы не это ранение, я бы там и сошла с ума. Мне каждую ночь снятся те, кого я убила, — шепотом говорит Амааши, словно всё ещё боится. Генма вздрагивает. — И моя правая половина не восстановилась полностью, так что я могу уйти из Анбу, имея веский повод для этого. Я бы не решилась признаться матери в том, что я ненавижу это подразделение Анбу, ненавижу Штаб, это оружие. Что это не смысл моей жизни. Поэтому вы спасли мою жизнь, тайчо, и не раз. Знаю, это звучит эгоистично, ведь в итоге получается так, что в разрушении моей карьеры виноваты вы, но… Генма вдруг хмыкает. — Удивительно, как шиноби Анбу боится просто рассказать правду, — он поворачивается к девушке, глядя в её голубые глаза. — Значит, убивать людей не боишься, лезть целоваться к малознакомым мужчинам не боишься, а сказать правду своей матери боишься? Амааши молчит, выдерживая пару мгновений ироничный взгляд напротив, но всё же дрогнув, опускает взгляд, глядя на шершавую поверхность деревянной скамейки. — Теперь и вы видите, как я изуродована. И уродуются так многие. После чего некоторые не выдерживают. У нашей жизни слишком кривая мораль, да? — Амааши замечает вдали идущего гражданского торговца и провожает того долгим тяжелым взглядом. — Я знаю, что уже никогда не смогу жить, как все эти гражданские, но хочу хотя бы попытаться. Иначе я не смогу так больше жить. Повисает тишина, и Генма почему-то чувствует какое-то неприятное чувство, когда из плотно запертых черепных коробок лезет наружу что-то забытое, острыми краями напоминая о себе. После чего некоторые не выдерживают. Он переводит взгляд с лица Амааши, на котором сбоку хорошо видны рубцы от боевых ран, чуть ниже, замечая в треугольном вырезе футболки исполосованную какой-то техникой кость ключицы. Да, им никогда не жить так, как гражданским. — Но ты не можешь всю жизнь бегать от ответственности, — говорит Генма, чуть подумав. — Да, я скажу ей скоро. Наверное, для этого нужно было оказаться на краю смерти, чтобы набраться смелости сделать хоть что-то для самой себя. Я поняла, что хочу жить не для одобрения родителей или защиты будущего деревни, а только для своего счастья и своей жизни. Так что, я плохой шиноби, — со смешком говорит Амааши, вставая со скамейки. — Так или иначе, спасибо вам, Генма-тайчо. Даже если вы к этому не стремились, но вы сделали для меня очень много. Той, которую вы любите, очень повезло заслужить любовь такого человека, как вы, — она оборачивается, с теплой улыбкой глядя на джоунина. — Кстати, Амааши Хиираги. Моя фамилия. Прощайте, Генма-тайчо. Генма смотрит вслед удаляющейся девушке, оглядывая бинты на открытых участках правой половины тела, замечает, как она неловко держит правую руку близко к телу и с каким замедлением наступает на эту же ногу. Её карьера шиноби окончена, это факт, и если кто-то другой был бы расстроен, то для Амааши Хиираги, теперь уже не члена Анбу, а просто Амааши Хиираги, имеющей теперь фамилию, имя и лицо, не скрытое под звериной керамической маской, это возможность начать новую жизнь. То, что было для Генмы долгим тяжким грузом на его сердце, черным пятном в карьере как капитана отряда, для Амааши оказалось счастьем и лучшим исходом. Он вдруг вспоминает Махиру. Сегодня у неё могло быть день рождения, сегодня ей исполнилось бы двадцать три, но вместо этого всё, что сегодня у неё есть — это память одного человека о ней, да каменная плита на отшибе кладбищенской территории. Чёрный крест на её регистрационной форме, её жизни и памяти. Генма вздыхает и опускает голову, сцепляя руки на затылке. Это должен был быть очередной обычный день, но вместо этого у него уже с утра пораньше в голове какая-то мешанина. Спасибо Амааши, ей стало-то проще, а вот Генме ничерта не стало. — Привет, — Генма вздрагивает, моментально узнавая этот голос. Какаши присаживается на скамейку, и Ширануи поворачивает голову, выпрямляясь. — Даже спрашивать не буду, куда ты идёшь, — говорит Генма. — Угу, — соглашается Какаши. — Твой мозг, кажется, уже перегрелся на сегодня. Генма цокает. — Не у всех такой мозг, как у тебя, маленький гений Хатаке Какаши, — вспоминает прозвище, которым он часто про себя называл Какаши в детстве, Генма, а потом замечает в руках джоунина какую-то книгу в синем переплете. — Мне уже почти 20, — отвечает лениво Какаши. — А что с тобой? Дай угадаю: Райдо ещё что-то сломал, а вина повешена на тебя? — абсолютно серьезным тоном предполагает Какаши, и Генма бы мог счесть это реальным вопросом, если бы не знал Хатаке хорошо. Гай и Какаши отвели Асуму домой, а на Генму, как на напарника из двойки, повесили пьяного в хламину Намьяши, и, если бы кто-то сказал Генме, что дотащить одного пьянющего джоунина с третьего на второй этаж — дело плевое, Ширануи бы запустил тому болтуну сенбон в глаз. — Нет, к счастью, сломал он только палец, — цедит Генма, вспоминая, как ещё два часа пытался иммобилизовать указательный палец Намьяши и вылечить перелом. — И правда, к счастью, — меланхолично подает голос Какаши, и Генма цокает опять, закатывая глаза. — У нас соревнование: кто кого переязвит? — спрашивает он, вытягивая из рук Какаши книжку и открывая её. — Не говори слово «соревнование» так громко, тут может появиться Гай, — серьезным тоном отвечает Какаши, глядя на то, как Генма листает книгу. — Это что, для медиков? — сварливым тоном осведомляется Ширануи, ознакомившись с книгой и захлопывая её так сильно, что его волосы аж разлетаются в стороны. На кивок Какаши он тяжко вздыхает. — Подумал, что тебе может быть такое интересно, — Какаши подпирает щеку кулаком, укладывая левый локоть на спинку скамейки. Генма замирает с поднесенной к лицу книгой, а потом опускает её. — Я мог бы расценить это как намёк на то, что мне нужно получать квалификацию иръёнина, но не надейся, что сможешь уговорить меня заниматься этим занудством, — дрогнувшим тоном говорит Генма, не смотря на Какаши. — Ну, спасибо, кстати. Выглядит довольно интересно. Хатаке пожимает плечами, и Генма смотрит на его джоунинский жилет. Чёрт, проносится у него мысль в голове, даже эта форма сидит на нём классно. Ну, здорово, что. — Не поздновато идти на Камень Памяти? Работа в Штабе начинается через полчаса, — Генма бросает взгляд на часы, прибитые к верхушке уличного фонаря. — Или у нас поблажки для бывших Анбу? Какаши задумчиво водит взглядом по улице, и Генму вдруг осеняет. — Только не говори, что ты опаздываешь из-за того, что ходишь на этот мемориал? Мне уже рассказали, что все полтора месяца работы в Штабе ты опаздываешь на неё. — Возможно, — пространным голосом отвечает Какаши. — Молодец, — серьезным тоном отвечает Генма, а потом резко встает. — Ну, может, для гениев у нас и делают поблажки, а я на такую щедрость рассчитывать не могу. Так что я на работу. Увидимся, — он засовывает книгу в карман и шагает мимо Какаши, который встает со скамейки, опираясь обеими руками о колени. — Тридцать восьмая страница очень интересная там, кстати, — говорит ему вслед Какаши, и Генма хмурится, обернувшись к нему. — Ладно, — говорит он. А потом уже он смотрит вслед уходящему Хатаке, и ему вдруг хочется кое-что сказать. Что он и делает. — Тебе, кстати, идёт эта форма. И уходит вперёд, прекрасно чувствуя взгляд Хатаке на своей спине.

***

Между ними почти ничего не меняется. И Генме это нравится. Они всё те же друзья, только теперь Генма может поцеловать Какаши, когда ему этого хочется. И это довольно…прикольно. — Семпай. — Чёрт, — Генма разворачивается стремительно, чуть не выколов глаз подкравшемуся Хаяте. — Ты такой тихий. — Я был обычным, — хмурится Хаяте. — Вы просто задумались. Да, наверное. — О, ты сегодня вроде был в госпитале, да? И что там сказали? — Генма смотрит на лист в руке Хаяте. — Ничего нового. Все результаты хорошие, — Гекко протягивает Генме свой лист с выпиской. Ширануи пробегается глазами по всем заключениям. Чёткого объяснения приступам затрудненного дыхания и хронического кашля у Хаяте никто так и не смог найти. Ширануи сам пытался помочь другу, но пока у него не было никаких даже простых предположений. А в госпитале вероятность обнаружить причину выше, в конце концов, там профессионалы и оборудование есть. Но и они ничего не могли предложить Хаяте. — Головные боли так и не прошли? — Генма смотрит на темные круги под глазами Хаяте, зная, что тот не может выспаться из-за постоянных болей и кашля. Дверь в комнату для перерывов открывается, Генма слышит негромкое «привет», и он бросает взгляд, улыбнувшись, на Какаши, который проскальзывает к кофемашине. — После того, как вы дали мне те капли, стала реже болеть, кстати, — говорит Хаяте, внимательно следя за взглядом семпая, который опять опускает взгляд с Хатаке на бумагу. Генма заинтересованно вздёргивает брови. — А приступы одышки? — С такой же частотой, — пожимает плечами Хаяте. Генма бы мог предположить какой-то патологический спазм мышц, если бы тубокурарин, который он выделил из кураре, помогал ещё и снимать одышку. Но, видимо, дело не в этом. Какаши включает кофемашину, подставляя свою кружку, и ковыряется в чём-то, шурша пакетами на столе. — И анализы все хорошие, никаких ядов, никаких техник, заражения крови нет, — задумчиво чешет бровь Генма, складывая лист и возвращая его кохаю. — Надо будет ещё подумать. — Я же говорю, что вам нужно было учиться на иръёнина, — с улыбкой тихо говорит Хаяте, и Генма криво хмыкает, косясь на всё ещё копошащегося Хатаке рядом. — Контроль вдохов-выдохов тоже помогает неплохо. Хоть и у Югао в первое время появлялись вопросы, — Хаяте смущенно отводит взгляд в сторону, и Генма сам чувствует смущение. — Ладно, главное, чтобы помогало. А вопросы у остальных дело второе, — уверенно заявляет он, кивая Хаяте, а потом обхватывает того за шею и притягивает к себе. — Говори тише про мои медицинские штучки, а то вот этот, — он косится на Какаши, который самозабвенно размешивает сахар в кружке с кофе. — Отдаст меня под трибунал. Хаяте удивленно косится на Хатаке, а потом серьезно кивает. Генма отодвигается. — В общем, следующее обследование мне назначили через месяц, после приёма некоторых таблеток, — говорит Хаяте. — Зайдешь сегодня-завтра? — беззаботно спрашивает Генма, засовывая руки в карманы. Хаяте согласно кивает, а потом кланяется спине Какаши и уходит, кладя лист выписки в нагрудной карман. В кабинет входит гурьба из второго отдела патрулирования, кажется, с кем-то из них подрался Тоширо-семпай вчера. — Ты же знаешь, что… — начинает Какаши. — Я с тобой не разговариваю на эту тему, — безапелляционно говорит Генма, мотая головой. — Генма, — уставшим голосом говорит Какаши, словно это Генма постоянно наседает со своими нравоучениями. — Мы с тобой как-то уже на эту тему говорили. — Именно поэтому я с тобой и не разговариваю на эту тему, — поясняет Ширануи. — В тот раз мы с тобой подрались. Хочешь ещё? Мимо них ныряет Каэтами, беря свой бенто из холодильника, и оба замолкают. — Нет. Но я хочу, чтобы ты понял, как опасно применение твоих ядов без квалификации. Ты же знаешь, что если об этом узнают, тебя просто отправят в тюрьму. Ты уже забыл, как ты сам не умер от своего же яда? Если бы тебя тогда лечила не твоя мать, то ты бы уже точно был отдан под трибунал, — приводит новый аргумент Какаши. — Я прекрасно это всё помню. Но ты же сам слышал от Хаяте, они помогают. Я ведь не нарушаю закон, эти яды растительного происхождения, — защищается Генма, поворачиваясь уже лицом к Какаши. — И они опаснее, чем химические яды наших иръёнинов, — парирует Хатаке, складывая руки на груди, сохраняя всё ещё флегматичное выражение лица. — Хватит нагнетать, Хатаке, — огрызается Генма. — Это единственный случай, где я дал что-то из своего арсенала другому человеку. Я знаю, что я не имею на это право без квалификации и лицензии, но это единственный препарат, который облегчает жизнь Хаяте. — Тот факт, что ты продолжаешь с ними работать, уже преступление закона, Генма, — бесстрастно говорит Какаши. — Можешь не пытаться сделать вид, будто ты не понимаешь, о чём я. На той миссии ты сказал, что больше не будешь разрабатывать новые яды, но я-то знаю, что ты использовал кроме кантаридина ещё и стрихнин, а потом ещё и диамфотоксин додумался, — голос у Хатаке неприкрыто осуждающий, и Генма прям ярко испытывает разгорающийся огонь возмущения внутри. Его очень трудно вывести из себя, если быть честным, но у Какаши это получается всегда на раз-два. — Никто и никогда ещё не возмущался по поводу моих ядов, кроме тебя, Какаши. Что сделаешь, если я тебя не послушаю? Доложишь на меня? — сводит брови к переносице Генма. Какаши опять устало вздыхает, словно он разговаривает с каким-то упрямым ребенком. — Нет. Ты просто должен понимать, что ты сам чуть не отправился на тот свет благодаря своим же ядам. Я взываю к твоей сознательности, — заключает Какаши, и на его голос уже накладывается оттенок недовольства. — Добрый день, Генма-сан, ой, и Хатаке-сан, — Саюри появляется так быстро, что оба только и успевают прикрыть свой рот. — Можно я возьму свою кружку? — девушка чувствует какую-то струну напряжения между джоунинами и жалеет, что влезла сейчас. Какаши отодвигается, берет свою кружку и уходит, обмениваясь с Генмой полными недовольства взглядами.

***

На первой миссии, где Генма использовал кантаридин на глазах у Какаши, и то по случайности, закончилась их реальной дракой. Капитан Уширо попросил у Генмы помощи в допросе, уже зная, что тот использует яд, потому что это была их не первая совместная миссия. И кто же знал, что Какаши тогда на смене охраны неожиданно для Генмы начнёт того отчитывать, называя его «безответственным» и «легкомысленным», на что Ширануи тогда справедливо оскорбился, сказав, чтобы Хатаке не лез туда, где он не разбирается. Он четко помнит, что именно он первым ударил, потому что Какаши заявил, что это подсудное дело, и он обязательно доложит об этом Хокаге-сама по возвращению из миссии, после чего они просто пытались доказать друг другу свою правоту кулаками, пока их не отчитал капитан за разложение дисциплины. А на следующий день капитана Уширо убили устроившие диверсию вражеские шиноби из Кумо, и после этого растерянным, обагренным чужой и своей кровью, стоявшим на коленях перед посиневшим телом капитана, двенадцатилетнему Какаши и четырнадцатилетнему Генме больше было не до их разборок из-за использования ядов без лицензии. Закончив миссию на половину и потеряв третьего члена команды Кейко Казуру, оба возвращались в Коноху с перекроенным под основание восприятием мира. Где-то на половине пути к Конохе Генма пустым голосом пообещал, что больше не будет экспериментировать над ядами, и вообще, Какаши был прав, нечего ему туда углубляться, не являясь официальным иръёнином.

***

И Генме, конечно, немного совестно, ведь, да, он пообещал, и, получается, не сдержал обещания. Но вся их жизнь — круговорот ошибок и лжи, не сдержанных обещаний, которые они давали кому-то безликому, запальчивых слов, которые они говорили тем, кто сжимал их ладонь в последние моменты своей жизни. И, может, где-то в глубине души он понимал, что Какаши прав. Однажды эти его эксперименты приведут его куда-то не туда. Но об этом Генма подумает потом. Обязательно. А пока он подумает над проблемой Хаяте, потому что у него было ощущение, что он крутится где-то рядом с разгадкой. Ни один из препаратов, назначенных Хаяте в госпитале, не помогал, а его хронический кашель, частые головные боли и периодические приступы удушья прогрессировали. Хаяте сказал, что это началось примерно два-три года назад, и как раз на фоне этих рассказов Гекко о своем состоянии они и сблизились во время одной миссии. Что бы люди там не думали, Генма хороший человек, поэтому он попытался помочь Хаяте насколько мог. Сперва он просто пытался советовать таблетки от головной боли из взятого у матери свитка по медицинским препаратам, сверяясь с симптомами Хаяте, но ничего не подходило под принятые стандарты. Так что Генма, всё еще пытаясь оставаться хорошим человеком, водил Хаяте в госпиталь, а потом водил на свежий воздух, для чего-то пытаясь придумать способ бороться с приступами удушья, потому что это была главная жалоба Хаяте. Младший уверял, что остальные симптомы его беспокоили куда меньше. И однажды Ширануи придумал, по его мнению, гениальный способ для контроля одышки. Этот способ пришёл ему в голову, когда он был с братьями на реке. Простое разрезание средней скорости потоков воды ветром у Генмы получалось неплохо, и он хотел расширить зону разреза, но этого ему так и не удалось. А затем, наблюдая за Тецуо, который пытался научить себя дольше находиться под водой, он подумал о том, что постоянное медленное и спокойное дыхание помогло бы Тецуо выполнить эту задачу. И тогда-то он вспомнил про Хаяте и его дыхание. «Разговаривай тихо и всегда следи за своим дыханием. Средний вдох и средний выдох, и желательно носом, и, возможно, это поможет тебе. Потому что постоянное нахождение легких под одинаковым уровнем растяжения и воздушного давления обуславливает баланс, и не будет ни гиперреакции, ни гипореактивности дыхательных путей. Да, это сложно, но если ты научишься, это поможет». Уверенность Генмы в успехе передалась и Хаяте, и через полгода кохай действительно научился сохранять контроль над дыханием буквально в любой ситуации. И в первое время это вызывало вопросы у всех, кто работал с Хаяте, который всегда выглядел так, словно он постоянно находился на нулевом уровне проявления эмоций и пребывал в ином измерении, но потом и к этому привыкли. Головная боль и хронический кашель оставались с ним, но зато приступов удушья у него стало меньше. Генма целенаправленно пытался сделать хоть что-то с головной болью, потому что у него не было сил смотреть на эти всё ярче проявляющиеся на бледной коже синяки и круги под глазами его друга. Медики госпиталя назначали всякие таблетки, и они помогали первое время, а потом переставали, а что-то сильнодействующее при отсутствии точной причины иръёнины не назначали. И это было правильно, ведь при хороших анализах лечить что-то на авось было бы показателем непрофессионализма, но Генма же не являлся иръёнином, верно? Так что он, выделив лечебный тубокурарин из яда кураре, применил его сперва на себе, а потом вручил и Хаяте. И положительный эффект означал то, что у головных болей мышечный механизм, хотя сперва Генма предполагал боли из-за гипоксии. Хотя, конечно, исключить это до конца было нельзя. Ширануи опять бессмысленно пялится в карту местности по Восточной границе, всё ещё думая о том, что может помочь Хаяте. Это ведь плохо, что обычные исследования ничего выявить не могут. Значит, всё тяжелее, чем можно себе предположить. Что же ему делать? Генма потирает лоб пальцем, подпирая ладонью голову, и смотрит опять в карту, даже не видя перед собой маленьких квадратиков патрульных зон. Перед глазами список всех симптомов Хаяте, которые в итоге не складываются у Генмы в правильный пазл. — Генма, — Анко щёлкает перед его лицом пальцами, и тот отвлекается, поднимая взгляд на Митараши. — Разве у тебя не смена сегодня у Хокаге-сама? — Нет, сегодня Анбу в охране, — отвечает Генма, вздыхая. — Ты что тут делаешь? Анко работала в отделе лабораторий, занимаясь генетическими исследованиями, потому что она в прошлом работала с Орочимару, ниндзя-отступником, и хорошо разбиралась во всяких опытах и экспериментах. — С перерыва иду, — беззаботно говорит Анко, доставая порцию ботчан-данго. — Хочешь? — предлагает она клёцки Генме, но тот отрицательно машет головой. — Таким темпом ты скоро превратишься в данго, — флегматично отмечает Генма, подсчитывая, сколько примерно порций в день съедает подруга этих клёцок. Анко бурчит что-то невнятно, съедая сразу два шарика данго. — Мы с Аобой поругались, — жалостливо говорит Анко, и Ширануи вздыхает. Вот почему она пришла сюда. — Ненавижу его. Генма, как хороший друг, почему-то всё время выслушивает жалобы с обоих сторон: и от Аобы, и от Анко, а потом зачем-то раздает советы, хотя у самого не имеется никакого опыта в отношениях. — Он жалуется, что ты его контролируешь, — крутя ручку, говорит Генма. — А на то, что он ведёт себя, как придурок, он не жалуется? — сварливо интересуется Митараши. Генма отрицательно машет головой. — Почему бы вам просто не разойтись, если вы постоянно ругаетесь из-за всякой херни? — предлагает, на его взгляд, самую логичную модель поведения Генма. Вот есть Хаяте и Югао, которые друг в друге души не чают, и если они ругаются, то обычно это проходит так тихо и быстро, что Генма даже не успевает что-то там насоветовать. Слава Ками-сама, Хаяте не имеет привычки жаловаться. — Думаешь, мы не пробовали? — оскорбляется Анко. — Но я его люблю. Генма понятливо кивает, мол, да, как обычно. В голове у него проносится «как же вы достали». — А вот он меня нет, — тут же опрокидывает всю теплоту момента Митараши. — Если бы он тебя не любил, он бы не терпел твои пьяные выходки и твой контроль, — бесцветным тоном приводит аргументы в защиту друга Генма. Анко закидывает последний шарик в рот и выбрасывает в корзину палочку. — Это не контроль, Генма, он даёт мне повод для ревности. Вот как если бы тебя ревновала твоя девушка за твои улыбочки всему Штабу. Ширануи пожимает плечами. — Это запрещено? — Это повод для ревности. — Я не понимаю таких слов, Анко, — говорит он. — Не замечал, чтобы Аоба правда флиртовал с кем-то. Ну, не считая милых собак у кафешек, — добавляет он, перекатывая сенбон во рту. — Ками-сама, Ширануи. — Но и я с собаками бы тоже флиртовал, знаешь ли, — задумчиво продолжает вертеть ручку Генма. — Одолжи у Какаши-сана тогда, — закатывает глаза Митараши. — Ну, там бы я флиртовал и без соба… — начинает автоматически Генма, а потом обрывает себя, прикусывая сенбон. — Что? О, по какому тонкому льду он прошёлся сейчас. — Говорю, обязательно попрошу, — фильтрует свою шутку Ширануи, принимая вертикальное положение, когда видит, как к их столу идёт Тоширо-семпай. — Даже если Аоба пытается флиртовать, это больше выглядит как угроза тому человеку и его семье, — выполняет свои нормативы по сарказму за один диалог Генма, переводя взгляд на Анко. — Хватит страдать херней, просто либо женитесь, либо идите к чёрту. — Привет, молодежь, — говорит Тоширо, выглядя очень подавленным. Анко задирает голову, кивая старшему, а потом встает, махнув рукой Генме. — Патруль по западным границам уже проверили? Генма кивает, копаясь в своих бумагах, а потом протягивает их семпаю. — Спасибо. — Как Нацу? — из вежливости спрашивает Генма, и слегка хмурится, когда видит, как семпай весь напрягается. — Что-то случилось? — Эм, нет, — семпай криво улыбается, неловко взмахивает рукой и уходит из кабинета. Генма кусает сенбон, пытаясь припомнить, о чём он думал до появления тут Анко.

***

— Хокаге-сама, неужели вы не можете повлиять на их решение? — Тоширо сжимает руки в кулаки, излучая всем телом праведный гнев. — Это решение клана, Тоширо, их традиции, деревня не имеет права оказывать давление на Хьюга, — Хирузен выпускает из трубки дым, выглядя сочувствующим. — Мне жаль. Джоунин кивает сухо, а потом кланяется натянуто и выходит из кабинета Хокаге, кусая губу. Какаши, вызванный в кабинет Хокаге, сторонится коллеги, который не замечает перед собой никого, а потом внимательно смотрит тому вслед. — Вызывали, Хокаге-сама? — Да, проходи, Какаши, — Хирузен кивает джоунину. — Что ты надумал насчёт моего предложения стать джоунином-наставником? Какаши сохраняет нейтральное выражение лица, вновь отказывая Хокаге. — Меня вполне устраивает моя работа в Штабе, Хокаге-сама. К тому же, я пока не уверен, что готов брать на себя такую ответственность, простите. Третий вздыхает, вновь выпуская дым из своей трубки. — Я ожидал этого ответа и понимаю твое решение, Какаши. Хоть и считаю иначе. — Простите, Хокаге-сама, — склоняет голову Какаши. Хирузен машет рукой, мол, брось. — Надеюсь, чуть позже ты примешь мое предложение. Уверен, тебе есть чему научить своих будущих учеников, — с улыбкой говорит Сандайме, и Какаши кивает. Вообще-то, он понятия не имеет, чему ему учить генинов. Не быть настолько зацикленными на правилах, как он? Не быть настолько высокомерными? Не быть эгоистами? Да, наверное. Единственное, чему бы он хотел научить своих будущих учеников — это быть одной командой, а не как была их команда Минато-сенсея. Но, если быть честным до конца, Какаши не знает, как обучить этому тройку каких-то ошалелых генинов, ведь Минато-сенсей не смог обучить их этому. Ведь в итоге он сам думал до последнего о своих товарищах, как об обузе, пока не смог разглядеть за пустой болтовней и бездарностью Обито верного и преданного своим идеалам и товарищам шиноби, а за посредственностью и тихим нравом Рин искренность и отзывчивость, и смог раскрыть глаза только в момент их гибели. Так как этому обучить? Разве это в итоге не должно прийти само по себе? Нет, Какаши не хочет больше видеть гибели своей команды или своих товарищей.

***

— Что-то случилось? — Паккун появляется с характерным звуком. — Я тебя не звал, — Какаши сидит, согнув ноги по-турецки и глядя на бескрайнее изумрудное полотно леса с верхушки горы, на которую он только взобрался. — Но мы-то связаны, Какаши, помнишь, да? Я почувствовал изменение твоего запаха. Хатаке хмыкает, касаясь ладонью маски. — Это не тревога, Паккун. Я не ранен, — говорит он спокойным тоном. Паккун фыркает, потирая лапой свой нос. — Не понимаю. Какаши становится немного смешно: никто из этих восьмерых никогда не сталкивался с изменением запаха Какаши, носящего не-боевой характер. — Я просто общался с человеком. — Это не Гай, — Паккун опять поводит носом. — Это запах зелёного чая или топленого молока. — Угу. Это Генма, — с каким-то странным удовольствием говорит Какаши. Он тоже чувствовал этот запах от Генмы. — Раньше на тебе этого запаха не появлялось. Ты с ним тоже теперь соревнуешься? — Паккун серьёзно кивает. Какаши хмыкает, смакуя готовящийся ответ на языке. Появление чужого запаха на Какаши обычно было связано с попавшей на него чужой кровью во время боев, либо слишком близким касанием, что было только с Гаем, когда они тренировались или же соревновались, от чего Гай очень часто хватал Какаши за руки, ноги и вообще всё, до чего мог дотянуться. Появление запаха, связанного не с боем или тренировкой с Гаем, могло означать только одно для Паккуна: Какаши подпустил к себе кого-то очень близко. С нинкенами он всегда так непринуждённо себя вёл, потому что они единственные живые существа, которые скрашивали его одинокие дни дома, с того самого года, когда Какаши потерял отца. Так что с Паккуном он делится всеми мыслями откровенно, зная, что тот никогда не расскажет кому-то, да и знает он всё, что было в жизни Какаши: начиная лучшим и заканчивая худшим. — Нет. Паккун поводит носом, глядя в слегка прищуренный глаз Какаши. — Акино-то точно удивится, — наконец, справившись, видимо, со своим собачьим удивлением, говорит Паккун. — А я даже ждал этого. Какаши хмурится, а Паккун поднимает лапку, являя миру свои мягкие подушечки. — Клянусь своими подушечками, я почему-то так и думал. — Хочешь токпокки? — достаёт из нагрудного кармана он маленькую пачку, и Паккун становится максимально довольным, насколько мог позволить ему это его собачий диапазон эмоций. — Специально для вас купил, — Какаши открывает упаковку, зная, что его нинкены обожают это лакомство. Какаши же не мог есть их из-за этого запаха рисового теста, потому что его тонкий нюх не воспринимал рис ни в каком виде.

***

Генма возвращается домой раньше положенного, потому что его уставшая от жизни натура больше не желала контактировать хоть с кем-то из живых в Штабе, и он строил грустные глаза всему отделу, после чего со вздохом начальник первого отдела патрулирования Хаори отпустила того домой. Под возмущенные взгляды мужской половины отдела довольный собой Ширануи сливается с работы, заходя по пути в магазин и покупая такояки. А потом, чуть подумав, покупает поки и какие-то ореховые конфеты. Так, для души. Он достает из кармана брюк книгу, задумчиво сверля ту взглядом, а потом идёт в душ, насвистывая какую-то мелодию себе под нос. У него невероятно хорошее настроение, и даже то, что они с Какаши успели поспорить в середине рабочего дня, он успевает забыть. Важнее то, что они с Какаши-то теперь больше, чем друзья. К нему кто-то стучится, и он вздрагивает, торопясь вылезти из душа. Ну, кого там черти принесли? — Входи, — говорит Генма, предполагая, что это Райдо к нему заскочил. Он впопыхах вытирает полотенцем волосы, натягивает домашние брюки и выходит из ванной. — Какой я гостеприимный, — бурчит он сам себе под нос, открывая межкомнатную дверь. — Угу, — соглашается кто-то спокойным тоном из угла, в котором не положено находиться гостям, и Генму пробивает током от неожиданности. Он смотрит на Хатаке, который стоит уже у его подоконника, рассматривая семейную фотографию. — О, я думал, это Райдо, — говорит Генма, замирая с поднесенным к мокрым волосам полотенцем. — Даже не Хаяте? — флегматично отзывается Какаши, разглядывая остальные фотографии. Команда Чозы-сенсея, детское фото Генмы с Аобой, и фотография Гоеи Шотай с Йондайме-сама. — То Хаяте, то Райдо. — Ну, ты ко мне раньше не приходил, — вполне справедливо замечает Генма, всё же промакивая волосы полотенцем. — Теперь могу выделить время посещения моей комнаты и для тебя, — иронично заканчивает он. — Благодарю, — безучастным тоном отзывается Какаши, оборачиваясь и глядя на Генму. Тот вдруг чувствует себя смущенно полураздетым под пристальным взглядом Хатаке, поэтому он разворачивается и открывает шкаф, выуживая оттуда первую попавшуюся футболку. Вот когда Хаяте и Райдо приходят, или даже Анко с Аобой, он вообще может хоть голым шаблаться по комнате и чувствовать себя отлично, а под тяжелым взглядом Какаши ему вдруг становится некомфортно. Ладно, думает он, оглядывая помятую белую ткань критическим взглядом, главное, что полностью одет. — Так, если ты пришёл нудить над моим ухом, то уходи. Если пришёл просто так, то садись. Есть хочешь? Хатаке вежливо присаживается на край кровати, а потом смотрит на рабочий стол, замечая квадратный аквариум, в котором плавала рыба. — А что у тебя есть? — каким-то детским тоном осведомляется он, и Генма моргает. — Эм, я купил такояки, вот. Надеюсь, у тебя нет аллергии на осьминогов или кацуобуси, — предлагает Генма, роясь в своем холодильнике и выуживая на свет упакованные в пластиковые контейнеры такояки. На утвердительный кивок Генма с облегчением выдыхает. — Значит, жди тут. Я сейчас согрею их. — Почему ты не готовишь себе сам? — спрашивает Хатаке, стягивая маску, и замирает, глядя на ставшее странным выражение лица Генмы. — Что такое? Тот вдруг трясет головой, как мокрая собака, а потом молча выходит из комнаты. У него ощущение, что внутри него поместили маленькое солнце, и сейчас оно включилось, согревая Генму. То, насколько просто и непринужденно Какаши снял маску в его, Генмы, присутствии, почему-то сделало ему так хорошо, что он аж сам испугался. — Добрый вечер всем халявщикам, — декларирует Райдо, когда видит входящего товарища на общую для этажа кухню, где стояла микроволновка. — Мне уже трое пожаловались, что ты слинял с работы на час раньше, построив глазки падкой на смазливого Ширануи начальнице отдела патрулирования. О, у тебя тут еда? — Иди нахрен, — с удовольствием отвечает ему Генма. — Это не для тебя. И ты должен обращаться ко мне вежливее, ведь я мог оставить тебя вчера с твоим сломанным пальцем один на один, — он ставит на две минуты разогреваться такояки и включает электрический чайник. — Хватит жмотиться, — говорит Райдо, опрокидывая в себя кружку кофе разом. — У тебя есть девушка, пусть она тебя и кормит, — закатывает глаза Генма, зачесывая назад всё ещё влажные волосы. — Хватит зариться на чужое честно купленное. Райдо пожимает плечами, оскорблено цокая языком, а потом выскальзывает из кухни в форме, потому что у него сегодня патруль по деревне. — Предатель, — кидает он на прощание. — Привет, Ибики. Генма наливает кипяток в две кружки, а потом прихватывает с собой сахарницу, думая о том, что там предпочитает пить Хатаке. И уходит с кухни под прищуренным взглядом Морино. — Не пялься так на людей, если не планируешь их убивать, — даёт дружеский совет Генма, уже переступая порог кухни. Ибики степенно кивает. Честно говоря, Генме он всегда казался самым странным из выпуска. И, кажется, не зря, ибо Ибики считался сейчас лучшим допрашивающим Конохи. Сомнительная репутация, в общем.

***

— Что ты там делаешь? — спрашивает он с порога, видя, как Какаши ковыряется на его рабочем столе. — Раз в сколько лет ты у себя убираешься? — спрашивает Хатаке, поворачиваясь к нему. Генма с глухим стуком ставит еду на стол, недовольно щурясь. — Если ты там обнаружил одну пылинку, это не значит, что я не убираюсь. Я просто не убираюсь каждые полчаса, как ты, — безапелляционно заявляет Ширануи, усаживаясь на кровать со своей порцией такояки. — Эм, чай или кофе? А, ещё есть саке. Сливовое, вроде. — Чай, — чуть подумав, говорит Какаши, и Генма опять встает, доставая из настольного шкафчика зеленый чай. Под очередным осуждающим взглядом блюстителя чистоты Хатаке он игнорирует какие-то высыпавшиеся чаинки, захлопывая перед любопытным носом Какаши шкафчик. — У тебя там… — Ко мне пришёл мой парень или инспектор по уборке комнат? — не выдерживает Генма, щедро насыпая чая в кружку Какаши, и тот покорно смолкает. — Клянусь, ещё одно слово про чистоту, и я тебя… — Что? — вовремя вставляет свою реплику Какаши безобидным тоном, и у Генмы отвисает челюсть. Это сейчас точно Какаши? Может, это Анко под Хенге? Или Райдо? Генма серьезно смотрит на Какаши, который в ответ смотрит слегка вопросительно. — Что? — Откуда у тебя рыба? — быстро спрашивает Генма, прищуриваясь. — Что? — Какаши растерянно смотрит на него. — Ты же её оживил. — Ладно, — кивает Генма. — Просто никогда не замечал, что ты любишь издеваться над людьми. Лицо Какаши приобретает ещё большую растерянность. — Ладно, ешь, — говорит Генма, разламывая палочки и начиная кушать. — Просто. Молча. Ешь. Какаши, открывший было рот, опять закрывает его. — Приятного аппетита, — добавляет Ширануи. Привыкший есть в одиночестве Какаши и уже отвыкший Генма есть в чьей-то компании, действительно молча едят, пока Генма не слезает с кровати, топая босыми ногами по полу, и не лезет в холодильник, доставая оттуда поки и ореховые конфеты. — Я не знаю, любишь ты что-то сладкое, но если хочешь, — говорит он, кладя перед Какаши сладости. Тот внимательно смотрит на них, а потом переводит взгляд на Ширануи, который тихо отхлебывает чай из кружки. — Что ещё? — уже входя в режим наседки, осведомляется Генма. Какаши отрицательно машет головой, а потом берет одну конфету. Генма пытается делать вид, что он просто пьет чай, но боковым зрением он всё равно следит за Какаши, разглядывая его лицо и сильно заостряя свое внимание на его родинке, хорошо видимой в ярком освещении его комнаты. Почему-то она делает лицо Какаши каким-то слишком трогательным, совершенно не соответствующим его серьезному облику в целом. — Генма. — М? — Ширануи отрывает взгляд от этой родинки и поднимает взгляд выше, сталкиваясь со взглядом Какаши. Тот, оказывается, уже поел и сейчас просто сидел, глядя на то, как Генма по каким-то неведомым ему причинам пялится на его лицо минут десять. — О, так ты уже поел? — Угу, — Какаши встает со стула, и Генма поднимает на того вопросительный взгляд, складывая ноги по-турецки на своей кровати. — Можно я тебя поцелую?  — Кто вообще задает такие тупые вопросы, Хатаке? — пытаясь не выглядеть слишком обалдевшим от выпавшего на его долю счастья, спрашивает Генма, протягивая руки к Какаши. — Может, ты против, — отвечает Какаши, наклоняясь к Генме и прижимаясь своими губами к его. Генму вдруг прорывает, и даже если он всё ещё внутренне боится потерять вот это эфемерное чувство, даже если не хочет показать себя уж слишком зависимым от Какаши, он не может сдерживать свою улыбку в поцелуй, когда Какаши обхватывает его запястья своими пальцами. Генма может ощущать гладкую ткань перчаток своей кожей, может чувствовать какой-то древесный запах и запах металла, исходящие от Хатаке, и, честно, Генма никогда не разбирался во всех этих запахах, но ему нравится то, как пахнет Какаши. Он чувствует на твердых и горячих губах Какаши вкус ореховых конфет, которые тот только сейчас поел, и это ему кажется очередным наваждением. Одной рукой он стягивает с Какаши его хитай-ате, запускает эту же руку в его кажущиеся жесткими волосы, пропуская эти пряди сквозь пальцы, а потом тянет его на себя, не сильно, но уверенно, ожидая реакции Какаши. И тот подается вперед резко, тем не менее аккуратно прижимая Генму к стене, даже подставляя одну руку за его голову на случай того, если Ширануи слишком сильно ударится об неё, и Генма тихо смеется в поцелуй. Это же смешно, как страшный и пугающий всех Копирующий ниндзя Хатаке Какаши настолько внимательный и так боится делать больно такому же шиноби, который уж точно сталкивался в своей жизни с чем-то похуже, чем удар головой о стенку. И, Генма, конечно, не уверен, но ему кажется, что примерно как-то так должно ощущаться счастье. У него уже саднят губы и горят щеки, но Генма всё равно тянется к губам Какаши, словно это их последний день. Он повисает над лицом Какаши, когда тот уже лежит наполовину на его кровати, и тот дергает его за прядь волос, задевающую его лицо. Генме не знает, кто придумал поцелуи, но он согласен, что они чертовски хороши, если целовать кого-то любимого. — Кстати, ты читал эту книгу уже? — тихим голосом спрашивает Какаши, а Генма отрицательно машет головой. — Там прям что-то такое интересное, да? — отвечает вопросом Ширануи, а потом перелезает через Какаши, вставая на ноги и чувствуя, что у него кружится голова. Он хватает книгу за кончик, возвращаясь обратно на кровать и ложась ближе к стенке. — Какая там страница? Тридцать восьмая? Он пролистывает страницы, а Какаши наблюдает на ним, привычно прикрыв шаринган тонким веком. Свободная футболка открывает вид на ключицы, и Какаши смотрит на них, ползя ленивым взглядом вверх, на острую линию нижней челюсти, и выше, и замечает, что у Генмы довольно милые щёки. Он заостряет внимание на них, выделяя парочку мелких шрамов и две маленькие родинки. — Так, вот и она, — говорит Генма, с любопытством пробегаясь взглядом по странице. И замечает несколько выделенных слов. — Ситуативная тахикардия? Чего? — Это нормально, что я этого не чувствую? — серьезным тоном спрашивает Какаши, следя за бегающим по строкам глазами Генмы. — Типа, тут написано про то, что учащение сердцебиения может возникать у влюбленных пар и это называется «ситуативная тахикардия» и её не нужно лечить? Не знал, что этого кто-то не понимает, — ворчит Генма, а потом захлопывает книгу, разворачиваясь на бок к Какаши. — Правда не чувствуешь? Вот я иногда чувствую. Иногда от страха, иногда от волнения, вот когда с тобой раньше разговаривал, — честно решает ответить Генма, глядя в лицо Какаши. — Тогда…я даже не знаю. А что ты вообще чувствуешь? — осторожно интересуется он. — Спокойствие, — Какаши вдруг прикрывает одной ладонью глаз с шаринганом. — Обычно он всё время пульсирует, когда я держу его открытым рядом с кем-то. Поэтому я даже не могу спать, когда рядом кто-то есть. А сейчас, — Какаши отнимает ладонь, открывая глаз и глядя на Генму. — Сейчас он как будто уснул. Молчит. Даже сейчас. Какаши пару раз моргает, а потом опять прикрывает алый глаз веком. Генма внимательно слушает. — И, знаешь, ощущение, будто ты свет, за которым я иду, — голос у Какаши такой серьезный, что даже невольно пробегают мурашки по коже. — Маяк в море. Я уже это говорил, но ты как будто ориентир. Генма медленно моргает. — И я не чувствую этого сильного сердцебиения, я просто чувствую тишину и спокойствие. Вот, он всё ещё молчит, — Какаши опять открывает левый глаз, глядя разными глазами на Генму. — И ещё хочу вот так. Генма интуитивно облизывает губы, чувствуя, как бешено стучит сердце, грозясь пробить грудную клетку. Похоже, оно решило биться за двоих, не иначе. Какаши вытягивает правую руку из-под себя, находя на кровати левую руку Генмы и переплетая пальцы. Перетягивает к себе кисть Генмы и очень осторожно прижимается губами к тыльной стороне. Ширануи мелко выдыхает. Да, у них будет всё именно так: каждое слово будет осторожным, взвешенным, каждый шаг будет аккуратным, чтобы не задеть, не ранить, потому что потеряли слишком много, а каждое признание будет не простым признанием в любви, а признанием того, насколько невозможно будет существование одного без другого, и вообще, они должны будут идти шаг за шагом к тому, чтобы хотя бы на несколько ступеней стать ближе к сходству с обычными парами. Им нужно будет говорить и всегда объяснять простые вещи друг другу, а в сложных вещах они всегда будут молчать. Генма знал и тогда, насколько будет всё непросто в его отношениях с Какаши, и, может быть, им никогда не стоило и знакомиться друг с другом, потому что он сейчас четко осознавал, насколько он тонет в Хатаке и, наверное, никогда не выплывет наверх. Потому что устоять перед этой убийственной, невероятной искренностью и честностью Какаши у него не было шансов никогда. Ладно, у Генмы очень-очень-очень слабое сердце. И оно не может оставаться холодным рядом с этим человеком. Алый шаринган поблескивает, и Генме на секунду кажется, что тот молчит только потому, что не чувствует угрозы для своего хозяина от этого безвольного и слабого перед лицом Какаши человека. Кровавый шаринган определенно видит, насколько любит и боготворит его хозяина Генма, видит, насколько тот зависим от Хатаке, видит его готовность унижаться, отдавать всё, что у него есть ради Какаши, и видит то, насколько по факту беспомощен Ширануи перед лицом человека, которого он любил и, судя по всему, будет любить ближайшую бесконечность, так что шарингану даже не стоит переживать о чём-либо. — Знаешь, — говорит охрипшим голосом Генма, глядя в глаза Какаши. — Однажды я задушу тебя своей любовью. Какаши немного молчит, словно обдумывает его слова. А потом чуть крепче сжимает ладонь Генмы. — Интересно, кто сделает это быстрее.