Стань мне ближе горящих звёзд

***

Генма думает о том, насколько будет странно, если он предложит Какаши остаться у него сегодня, но, разумно рассудив, что для привыкшего к одиночеству Хатаке это будет слишком быстрое нарушение границ его личного пространства, даже если он сказал, что его жуткий шаринган устраивает наличие туши Ширануи в пределах его досягаемости, он молчит, а потом Какаши тихим голосом говорит, что к Генме сейчас придет Хаяте. И не успевает Ширануи вставить и слова, как Хатаке оказывается по противоположную сторону стекла. И, правда. Тихий стук пугает Генму, и он с невеселой усмешкой замечает, что стал уж слишком дерганным в последнее время. Напоминая себе спросить о том, когда Хатаке обзавелся способностями сенсора, Генма открывает дверь кохаю. — Заходи, — Хаяте входит в комнату, почему-то выглядя виноватым. — Что такое? — Вы никогда не закрываете дверь, семпай. Похоже, я вам помешал, да? Генма проводит рукой по волосам, нервно хмыкая. В последнее время он только и совершает действия, которые ему несвойственны. — Нет, я просто… Хаяте понимающе кивает, а потом переводит взгляд куда-то за спину Генмы, и Ширануи со слегка дрогнувшим сердцем думает о том, что на столе наверняка так и стоят две кружки. — Ко мне просто…эм, гости были, — поясняет скомканно Генма, разворачиваясь и начиная собирать всю посуду со своего стола. — Садись, я сейчас приду, — Ширануи выходит из комнаты под внимательным взглядом Хаяте. «Ты либо придумывай нормальные отмазки, либо убирай все улики за собой», укоряет сам себя Ширануи, скидывая всю груду посуды в кухонную раковину. Кухня к десяти ночи уже превратилась в бочку с селёдкой: Минако чуть не проливает свой чай на Генму, вылетая из кухни, ему салютует Анко, делающая арахисовое печенье с её напарницей из отдела исследований, и Ширануи, следуя зову инстинкта самосохранения, решает, что помоет всё позже. Он возвращается в свою комнату и хмыкает, глядя на то, как Хаяте насыпает корма Ойко, что-то ей там рассказывая. — Если он жалуется на меня, то не верь ему, — ни к кому особенно не обращаясь, говорит Генма. — Чего-нибудь хочешь? Хаяте с тихим смешком поворачивается к семпаю, ковыряющемуся в холодильнике. — Нет, спасибо, мы с Югао только поужинали. — О-о, вот это я люблю, а не как Райдо, которого явно не докармливают, — беззлобно отзывается Генма, закрывая дверцу. — Так, что там у нас? Он забирает протянутые ему бумажки из рук Хаяте, в очередной раз читая одни и те же заключения. — Знаешь, я думал над кое-чем, но попробовать мы сможем, только если ты уверен, что доверяешь мне свою жизнь, — Генма пытается вложить в эту фразу как можно больше иронии, но, на самом деле, он и сам понимает, что иронии тут мало. Благими намерениями вымощена дорога в ад, как говорится. Если с Хаяте что-то случится в связи с этими экспериментами Ширануи, и тому, и другому, придётся расстаться с карьерой шиноби в лучшем случае, а в худшем — с жизнью. — Конечно, я попробовал это на себе, но, знаешь, у меня нет такой проблемы, так что трудно сказать, как препарат подействует на тебя. — Ну, думаю, хуже не станет, — чуть помолчав, заключает Хаяте. — В прошлый раз мне же стало лучше. Генма, поразмыслив, соглашается, а потом берет руку Хаяте в свою, разглядывая очень светлые, еле заметные, паутины вен, скользящих под тонкой, почти как пергамент, бледной кожей. Он обратил на это внимание ещё когда Хаяте протягивал ему свои бумаги. Всё же, видимо, гипоксия имеет место быть. Генма может ощущать, насколько холодная по сравнению с его кожа кохая. И внутри него что-то неприятно скребётся: Хаяте только-только 19 лет исполнилось, а он уже только и делает, что сидит на таблетках, да пытается излечить болезнь, которую даже выявить не могут. — Семпай? — Хаяте осторожно подает голос, потому что ему кажется странным таким его старший. Это довольно непривычно видеть Ширануи задумчивым, серьёзным, каким-то не таким, каким видели его другие. — Да, тогда давай попробуем, — Генма отпускает его руку, а потом встает, доставая из своего шкафа какие-то склянки. — Из атропина с дикумарином и сапонином получаются хорошие спазмолитики. Хаяте без капли сомнения протягивает руку, слегка покашливая, и Ширануи на какой-то момент сам начинает сомневаться: то, как в последнее время все его одаривают своим безграничным доверием, пугает. — Лучше прими его сейчас при мне, ладно? Чтобы, ну, на всякий случай, — говорит Генма, дозируя препарат. Хаяте согласно кивает. Генма протягивает ему пробирку, и, чёрт возьми, либо это лекции Хатаке возымели на него эффект, либо его внутреннее предчувствие пытается его предупредить, но его прошивает током от осознания того, насколько верит в него Хаяте, раз без тени недоверия принимает из его рук препарат, делая глоток. Да, он пробовал на себе, но он-то здоров, вероятность, что сейчас эта хрень даст ему по голове или ещё куда-нибудь, очень низкая, всё же дикумарин сам по себе яд, хоть Генма и выделил из него только лечебный кумарин. Ему вдруг хочется трусливо по-детски выдернуть из руки Хаяте препарат, но тот уже выпил его, так что Ширануи с замершим сердцем начинает считать. По идее, через полчаса должно начать действовать. Хаяте смотрит на него с теплом в чёрных глазах, и Генма молча в ответ смотрит на него, опершись о край своего стола, даже не зная, о чём сейчас можно говорить. — Вы выглядите так, будто дали мне чистый яд, семпай, — с лёгким покашливанием говорит Хаяте. Ширануи криво улыбается, всё ещё глядя в глаза Хаяте. — Давай ты пошутишь после того, как тебе станет легче, — отвечает Генма, наконец, отводя взгляд от кохая. Хаяте несмело улыбается. — Кстати, вы, кажется, порезались, — говорит Хаяте безобидным тоном и без всякой задней мысли, но Генма, уже предчувствуя надвигающуюся на него панику, резко вскидывает ладонь к губе, прикрывая её. Он и сам это заметил, когда почувствовал легкое жжение на нижней губе и следующий за ним металлический привкус во рту. Кто же знал, что у Какаши такие острые клыки. — О, так, значит, это не порез? — невинным тоном осведомляется Хаяте, и Генма тихо хмыкает, убирая руку. — Возможно, — отвечает он, даже не пытаясь увиливать. Генма вполне считает равноценным обмен даже такой тайной на то, как Хаяте добросовестно выпил самодельный препарат Ширануи. — И даже не говорите ничего своим друзьям, — с легким укором говорит Хаяте, на что Генма качает головой. — И ты тоже ничего не говори. Мне-то без разницы, но не уверен, что ему хочется лишней болтовни за спиной, — пожимает Генма, всё ещё цепким взглядом наблюдая за изменениями в теле Хаяте, впрочем, пока не отмечая никаких патологических симптомов. Улыбка на лице Хаяте становится такой доброй, что Генме аж неудобно становится. — Неужели это, и вправду, Хатаке-сан? — спрашивает с нажимом кохай, и Генма моргает. — Сегодня, когда он зашёл в комнату отдыха, ну, помните, когда мы с вами там разговаривали, — опережает вопрос семпая Хаяте. — Я увидел, как вы на него посмотрели. Генма чувствует смущение. — Отлично, — бурчит он. — Но я подумал, что это, наверное, только мои домыслы, — продолжает Хаяте, пожимая плечами. — А потом мне Ибики сказал, что вы уходили с общей кухни с двумя кружками, ну, и вот это ваше странное поведение. — Какой ты внимательный, — с неудовольствием отмечает Генма. — Но, Хаяте… — Я понял, семпай, — тут же говорит кохай. — Я ни слова никому не скажу, — и опять улыбается. — Кстати, у меня перестаёт болеть голова. Генма тут же переключается на его слова. — Серьёзно? Они ждут ещё десять минут, и Хаяте говорит, что ему становится легче дышать и проходит головная боль, только кашель не уходит, а даже становится сильнее. Генма читал и изучал действие атропина, мать говорила, что они его применяют для изучения глазного дна для установки природы повреждения после различных техник. Логически поразмышляв, Генма подумал, что бронхи — это тоже гладкая мускулатура, а было написано, что атропин и расслабляет её, так что он решил использовать атропин, который было проще всего выделить без специального оборудования. Дикумарин содержал в себе кумарин, который помогал при кашле, это Генма вычитал в какой-то старой книжонке, когда искал новые яды, которые он мог бы вписать в свой список более-менее доступных, ну, а сапонины, являвшиеся обезболивающими веществами в медицинской практике госпиталя Конохи, и содержавшиеся в довольно большом количестве растений, он добавил, надеясь, что они помогут при головной боли Хаяте. — Возможно, усиления кашля связано с расслаблением бронхов и это хороший эффект, — предполагает Генма, записывая в свой свиток новые пометки. У него отлегает от сердца, потому что, ну, спасибо Ками-сама, что Хаяте мало того, что живой, так ещё и лучше себя чувствует. — Значит, вы ещё сделаете такое для меня? — спрашивает Хаяте тихо, касаясь своей груди и впервые чувствуя себя странно от того, что его не беспокоит это постоянное сжимающее обручем давление в грудной клетке. — Разумеется, — кивает Генма, достаёт вторую склянку, протягивая её кохаю не глядя. — По одной капле, концентрат веществ большой. Лучше использовать только по требованию, ага? — Спасибо, семпай, — улыбается Хаяте, с благодарностью складывая препарат в нагрудной карман. — И я всё ещё уверен, что вам стоит отучиться на иръёнина. Генма цокает языком. — Если бы я был сейчас иръёнином, ты бы не увидел от меня этих препаратов, потому что без выяснения причины я не имел бы права тебе назначать и, тем более, выдавать их. Так что радуйся, что я ленивая задница и не хочу пока учиться. Хаяте тихо смеется, а потом кашляет в кулак. — Нет, правда, чувствую себя лучше. Благодарю, доктор, — с еле заметной иронией добавляет он, а Генма разворачивается к Хаяте, прищуривая один глаз. — Вот сейчас верю, что ты чувствуешь себя лучше, — соглашается он, засовывая руки в свои домашние брюки. Хаяте кивает, а потом они одновременно поднимают руку и зачесывают свои волосы назад. Генма тихо фыркает. — У Югао забыл? — спрашивает он, ухмыляясь, и с садистическим удовольствием наблюдает за проявляющимся легким румянцем на щеках кохая. Ками-сама, встречаются эти дети уже два года, а до сих пор краснеют от логичных вопросов, как генины малолетние. — Угум, — соглашается Хаяте, а потом встаёт с кровати Генмы. — Ладно, я, пожалуй, пойду. Поздно уже. — Ага, — кивает Генма. — У тебя же вроде завтра миссия, да? — Да, в Страну Чая отправляемся, — соглашается Хаяте. — Спасибо, семпай. Генма отмахивается, мол, брось, для меня это мелочи. О том, что он сам Богу душу не отдал, пока ждал, когда у Хаяте появятся сдвиги, он предпочитает умолчать. — Да, далековато, — прикидывает Ширануи. И ему почему-то хочется ещё пошутить. — Тогда неудивительно, что ты такой расторопный, — ладно, он плохой человек, но как же это весело, смотреть, как взрослые люди краснеют от всяких намеков. О том, что ему теперь тоже может прилететь ответка, он почему-то не думает. — Семпай! — пытается выглядеть грозным Хаяте, сводя тонкие брови к переносице. — Я вам это ещё припомню, когда Хатаке-сан тоже отправится в какую-нибудь миссию, — вдруг находится он, оперируя полученной сегодня информацией. Генма театрально хватается за сердце, впрочем, чувствуя, что у него действительно что-то не так с сердцем от таких предполагаемых обещаний. — Не знал, что ты настолько злопамятный, Хаяте, — говорит он драматическим тоном. — И это твоя благодарность за мою помощь? Хаяте медленно выдыхает, поворачивая дверную ручку и выходя из комнаты. — Всё, спокойной ночи, семпай. — Удачи на миссии, — добродушно кивает Генма. Он закрывает дверь за Хаяте, а потом вспоминает, что ему надо помыть посуду на кухне. Вот чёрт. Недовольно помотав головой, Ширануи отпирает дверь, топая на кухню. — У нас завёлся добрый джашики? — спрашивает у пустой раковины Ширануи, углядев свою чистую посуду среди остальной. Вариантов, кто мог быть так добр, чтобы помыть не только свою, но и чужую посуду, было немного. — Ну, почти, — раздается позади него. Генма разворачивается на пятках, замечая в дверном проёме Какаши в форме. Он выгибает бровь. — Вызывали в Штаб. Ночная миссия, — поясняет он, читая вопрос в глазах Ширануи. — Джоунин и ночная миссия? — спрашивает недовольным тоном Генма, а потом себя осекает. — Надеюсь, Сандайме не решил возвращать тебя в Анбу? Какаши отрицательно машет головой, и Генма расслабляется. Кто же его знает, Хатаке же весь такой незаменимый, ещё, не дай Бог, Сандайме решит, что хватит, наигрались в штатских, пора и возвращаться в любимый образ тихих убийц. — Замена патруля на восточной границе Леса Смерти, кого-то ранили, — поясняет Какаши. — Это экзамен на чуунина так весело проходит? — хмыкает Генма, Какаши кивает и хочет что-то сказать, но замолкает, и они оба смотрят на сонно плывущую Минако, которая салютует им, заползает в холодильник на половину тела, а потом вылезает и уползает из кухни в таком же стиле, прихватив с собой три яблока. — Да, так что мне уже пора, — Какаши бросает взгляд на часы, висящие на кухне, и Генма кивает, а потом думает, что ему нужно что-то сделать. Он подходит к Хатаке, который мешкается на пороге, и втягивает его на кухню, быстро стягивает с того маску и целует в губы, от чего тот слегка дергается. От Какаши пахнет душем и ментолом, и Генма цокает, ладонью чувствуя всё ещё влажные волосы. Похоже, Хатаке второпях собирался на миссию, даже не просушив свою шевелюру. — Удачи на миссии, — больше по привычке, чем по нужде, шепчет ему в губы Генма, убирая ладонь с затылка Какаши, чуть задерживаясь указательным пальцем на сгибе челюсти, а потом отстраняется. Пусть уже время и позднее, но мало ли кто зайдет сейчас, как Минако. — Ага, — отвечает каким-то одуревшим голосом Какаши и разворачивается, уходя с кухни. Генма хмыкает сам себе под нос, а потом уходит следом.

***

— Доброе утро… ого, Нацу-сан, — начинает по привычке уважительно Генма, а потом удивляется, когда замечает на утренней разнарядке Нацу рядом с собой. — Что ты здесь делаешь? Девушка приветственно кивает головой. Он замечает боковым зрением, какими запавшими кажутся её глаза, от чего бьякуган казался ещё более пугающим, чем обычно. — Как…дела? — спрашивает он, скорее всего, по привычке, но, в принципе, он думает, что этот вопрос очень даже подходит. Тоширо-семпай, с которым Нацу встречалась, тоже выглядит в последнее время напряженным, и девушка сейчас своим видом отражала всю бренность бытия. — Всё в порядке, — говорит она натянутым голосом, даже не глядя в сторону Генмы. — Меня полностью перевели в ваш отдел. Вот. Обучишь? Генма автоматически кивает, вспоминая о том, что девушка служила в Анбу. Причины, по которым из Анбу переводили в Штаб, обычно либо заключались в профнепригодности, либо в добровольном уходе. Но, судя по виду Нацу, нельзя было сказать, что ушла она из подразделения сама.

***

До полудня Генма пытается что-то объяснить ей, а потом, сделав выводы, криво хмыкает, ударяя пачкой протоколов по столу, пугая Нацу. — Ты в курсе, да, что это не твоя работа? Тебя должны были отправить в тактику и стратегию, Нацу, — недовольным голосом говорит Генма. — Я сама выбрала этот отдел, Генма, — отвечает Хьюга, поднимая на Ширануи уставший взгляд светлых глаз. — Ты ведь тоже тут работаешь. — Это обязанность, я работаю при Хокаге, — парирует Генма, опираясь обеими руками о стол. — Ты бывшая Анбу, одна из лучших, Нацу, не понимаю, что ты вообще забыла тут? Хьюга вдруг грустно улыбается, выпрямляясь. — У меня сейчас смена в Гоеи Шотай, — говорит Ширануи, а потом перекатывает сенбон во рту, смеряя девушку прищуренным взглядом. — А потом расскажешь, что случилось, не люблю, когда над ухом грустно вздыхают. Нацу непроизвольно хихикает, заправляя прядь волос за ухо, и Генма улыбается краешком губ. — Ладно, я пока поработаю с Хаори-сан, — говорит она уклончиво, и Ширануи думает о том, что ему придётся ещё долго слушать тяжелые вздохи, если девушка не надумает поделиться своими проблемами. Конечно, вряд ли он сам ей чем поможет, но всё лучше, чем просто сидеть и гадать, чего там такое у Нацу приключилось. Они даже не особенные друзья, но Генма дружит с Тоширо-семпаем, и с Нацу они уже неплохо общались, а ещё у Генмы есть сердце, и он не любит, когда его приятели выглядят так, словно похоронили кого-то на днях, а Ширануи не в курсе. Когда Генма покидает отдел, сопровождаемый взглядами половины кабинета, Нацу поджимает губы и одёргивает штатский жилет вниз. Её карьера Анбу улетела к чертям собачьим, а её жизнь летела к чертям собачьим уже который год, и если ей раньше казалось, что хуже уже быть не может, старейшины и Хиаши-сама приносили новые сюрпризы. «Ты сейчас один из представителей Хьюга за пределами клана, Нацу. Помни об этом.» Она всё время помнила об этом, никогда не забывала, вела себя достойно имени Хьюга, прославляла имя клана и любила его, несмотря на все его прегрешения. С повышением ранга росло и её значение в клане, в ней признали достойную представительницу Хьюга. Да, Хиаши-сама и старейшины совершали много ошибок, да, ко многим они относились несправедливо, но ничего поделать с этим она ровным счётом ничего не могла. Приходилось мириться. Почти со всем, что происходило в клане, она мирилась. Как и остальные члены клана, как главной, так и побочной ветви. Но с тем, что происходило сейчас, с тем, как её жизнь ломали на её же глазах, мириться уже не получалось. «– Ты выйдешь замуж за Акайо, — говорит будничным тоном Хиаши-сама, глядя на склонившую голову Нацу. — Таково решение клана. Раз за разом, раз за разом они предлагают новую кандидатуру мужа для неё, разменивая её как драгоценный товар. — Хиаши-сама… — Это решение клана, — повторяет непререкаемым тоном Хиаши-сама. Нацу кусает губу, чувствуя горечь, наполняющую её из скопившейся усталости, злости и ненависти. Больше года она борется за право остаться не связанной узами брака с ненавистными ей мужчинами, с того самого момента, как Хиаши-сама и старейшины узнали о том, что Нацу встречается с Тоширо Хироуки, с джоунином не из клана. Больше четырех лет, думает она, больше четырех лет они сохраняли в тайне свои отношения, пока однажды кто-то из Хьюга не прознал об этом, и не сообщил главе клана. — Но я… — Мы знаем, что ты встречаешься с мужчиной вне клана, и именно это мы пресекаем, — подает голос Нобуо-сама, один из старейшин клана. — Доудзюцу должно остаться внутри клана, ты должна это понимать. — Прошу вас, — Нацу силится сдержать внутри себя разгорающийся пожар злости. — Я обещаю, что не выйду замуж. Ни за кого. Никогда, — от отчаяния, уже долгое время наполнявшего её, умоляет она сквозь зубы. — Я навсегда останусь Хьюга, обещаю, что буду служить клану до конца своей жизни, только, пожалуйста, позвольте остаться свободной. — Что, если ты не сдержишь собственного обещания? — скрипучим голосом интересуется Шичиро-сама. — Ты можешь родить ребенка, который будет нести в себе половину генома Хьюга. И что же тогда? — Я… — Нацу судорожно вдыхает воздух сквозь сомкнутые губы. — Этого не будет. Обещаю.» Вся жизнь в ограничениях, обещания, розданные от отчаянного бессилия, связали её по рукам и ногам. Теперь она навсегда заперта в клетке собственных слов, без возможности прожить свою жизнь полностью так, как она хотела. Её способности и силы отданы на алтарь службы имени клана, а любовь навсегда останется половинной. Тоширо просил у Хокаге-сама помощь, просил вмешаться, не портить и ломать жизнь своих шиноби, но Коноха не могла, да и не хотела создавать конфликт с нынешним сильнейшим кланом ради одного своего солдата. «Традиции есть традиции, мы не имеем права диктовать клану Хьюга свои правила». Он пытался поговорить и с Хиаши-сама, но Нацу знала: он сделает только хуже. Непоколебимость Хиаши-сама нельзя было уничтожить ничем, так ещё их лишат возможности даже быть просто вместе. Разумом Нацу осознавала, что требования клана не были бессмысленными: без лишней скромности она знала, что является одним из лучших пользователей бьякугана во всей Конохе и была женщиной, способной выносить нескольких детей с Кеккей Генкаем, а брак с таким же выдающимся чистокровным Хьюга мог подарить клану хороший боевой потенциал в будущем поколении. Клан действовал в своих интересах, не стремясь целенаправленно испортить ей жизнь, и, может быть, будучи главой, она бы поступала также, но она ею не была. Нацу просто хотела счастья. Пусть и немного. Пусть и в ограниченном количестве, просто чтобы понять, что она живёт не просто так. Что вся её жизнь — это не рождение и смерть в оковах имени клана и горящего костра Конохи, не принесенная в жертву ради эфемерного, возвышенного понятия о Воле Огня, а чувство вполне себе живого человека, из плоти и крови. До встречи с Тоширо она, может, и не против была умереть во имя деревни и Хьюга, но после их общения её стоический героизм и непоколебимая уверенность в том, что её смысл жизни — прославление имени Хьюга, дали слабину. Кто-то бы назвал это признаком слабого волей и духом шиноби, но она продолжала расти, став бунтайчо Анбу, тем самым привлекая к себе внимание всего клана и, в первую очередь, старейшин и главы. И, удивительно, как быстро клан забыл обо всех её достижениях на поприще шиноби, о том, как она всегда старалась ради Хьюга, когда узнал об её отношениях с Тоширо. И с тех пор Нацу стояла в конфронтации, незаметной для деревни, но очень громкой для клана, с главой и старейшинами. Её всегда хвалили за упорство и упрямство, положительные качества для шиноби, и именно эти качества она демонстрировала, раз за разом вынуждая её потенциальных мужей отказываться первыми от женитьбы. Выдать её замуж откровенно против её воли клан не мог: скандал мог выйти за пределы клана, и если Коноха сохраняла нейтралитет, не вмешиваясь, как им казалось, в не стоящий их внимания конфликт, то огласка заставила бы их всё же принять меры. Ну, и Нацу казалось, что всё же кто-то из старейшин был на её стороне, в противном случае, её могли бы связать и выдать замуж даже так. Теперь, демонстрируя клану полную готовность сражаться, Нацу сложила с себя полномочия бунтайчо, перейдя в разряд штатских джоунинов. Для капитана Анбу это шаг назад, для клана Хьюга — позор, для Нацу — протест. На случай провала она уже придумала ещё два плана. Демонстрация удалась, и Хиаши-сама со старейшинами вызвали её на собрание, где она пообещала, что не вступит в брак с Тоширо и не родит детей вне клана. Совет клана сказал, что подумает. И это могло стать спасением. — Ты не идёшь на обед? — Тоширо появляется во время обеда, вырастая словно из ниоткуда за спиной девушки, и Нацу оборачивается, улыбаясь своему парню. — Иду, — она складывает документы в папку, позволяет Тоширо взять себя за руку и увести из отдела патрулирования. Если в какие-то моменты Нацу сомневалась, стоит ли игра свеч, то сейчас, чувствуя тепло чужой руки, она не сомневается. Они обедают в парке возле Штаба, садясь под раскидистый тополь, когда Тоширо провожает остекленевшим взглядом Ко, Дазао и Наоки Хьюга, чуунинов из Штаба, уже возвращающихся с обеда, и Нацу опускает взгляд, даже не желая видеть никого из своего клана. Хьюга замечают их, но молча проходят, и Нацу знает, насколько они своим видом выказывают неодобрение. Возможно, если бы её конфронтация с Хиаши-сама была бы тихой, или если бы Нацу согласилась с требованиями сразу, то в клане никто бы не проявлял такой солидарности с политикой главы. — Ты уже говорила с ними, да? — спрашивает Тоширо, когда Нацу протягивает ему кусочек бунито. — Да, они сказали, что подумают, — отвечает Нацу, хмурясь. Тоширо хмыкает, прислоняясь спиной к дереву. — Но неважно, что они там скажут, если будет нужно, до конца жизни буду портить им статистику лучших выходцев из клана, — приподнимая брови, саркастично добавляет она. — Они ведут такой учёт? — смеётся Тоширо, а потом находит руку девушку и сжимает её. — Не знаю, но, почему-то, кажется, что да, — улыбается Нацу, кладя в рот ложку риса. — Генма сказал, что мне нужно переводиться в другой отдел, вроде тактики и стратегии, — бормоча с набитым ртом, говорит девушка. — И там видеть рожи твоих соклановцев? — неодобрительно косится Тоширо. Нацу пожимает плечами. — Генма же не знает об этом. Но мне нравится ваш отдел, особенно тем, как злится Акайо и Дазао, когда видят нас с тобой, — безжалостно заканчивает Нацу. Они обсуждают ещё какие-то мелочи, и Нацу забывает о том разговоре с Хиаши-сама и старейшинами. Да, Нацу всегда мечтала и о блестящей карьере, и о счастливой семейной жизни, но пусть она не стала лучшей из лучших, её имя не разносится по всем Пяти Странам, наводя ужас на противников, и пусть она никогда не выйдет замуж за Тоширо и не родит ему ребенка, тем не менее, она всё ещё Нацу Хьюга, джоунин Военного Штаба Конохагакуре, и они с Тоширо всё ещё могут быть вместе, а брак — это только условность, так ведь? Да, так и думает она, когда чувствует привычное тепло и знакомый запах, кладя голову на колени Тоширо.

***

Генма задумчиво смотрит в окно, наблюдая за уходящим Асумой, который дымит как паровоз, пытаясь не дышать на Куренай, а та агрессивно отмахивается от сигаретного дыма, пока его не зовёт Аоба. — Ненавижу патрулировать, — тянет недовольно Ямаширо, доставая карточную колоду из кармана брюк. — Скукота. — Если мы выпьем, не будет скучно, — говорит Тоширо-семпай, а потом лезет куда-то под стол. Генма и Аоба смотрят на то, как их старший выуживает из какого-то волшебного места две бутылки саке. Ширануи присвистывает. — Серьезно? Откуда это? — Аоба ныряет под стол, проверяя все потайные ходы и выходы. Тоширо низко смеется. — Тайна производителя, — загадочно отвечает он, откручивая крышку с бутылки. Генма щурится, склонив голову набок. — Вижу, вы слишком часто дежурили по Штабу, семпай, — хмыкает он, но от предложенной рюмки не отказывается. Вообще-то, да, у него проблемы с алкоголем, но немного-то можно. Тоширо опять смеётся, разливая всем по саке. Генма старается следить за количеством выпитого алкоголя, с неудовольствием замечая, что Хироуки перебарщивает. Он тянет руку, прикрывая свою рюмку, чтобы семпай больше не подливал, и смотрит на Тоширо пока ещё ясным взглядом. — Вам тоже хватит, мы дежурим, — говорит он. Аоба кивает, всё ещё контролируя себя. Они всё ещё на работе, и впереди вся ночь. — Мне тошно, Ширануи, — отмахивается Тоширо с тяжелым вздохом. — Не лечи, а, — а потом пьяно хрюкает себе в рюмку, подмечая иронию своих слов. Аоба с Генмой переглядываются. — Что случилось, семпай? — спрашивает Аоба, пока Генма мягко уводит из-под вытянутой руки старшего опустевшую рюмку. Хироуки хмурится. — Херово всё, — выдает он громче положенного. Ширануи выводит из игры полупустую бутылку. — Сколько мы с Нацу вместе? — криво хмыкает он, глядя в полированную поверхность стола. — Я не пьяный, если что, — он поднимает руки, глядя вполне осознанным взглядом на кохаев. — Верим, — отзывается Генма, укладывая лодыжку правой ноги на левое колено. Перекатывает сенбон во рту, оценивая серьезность грядущего рассказа старшего. Да, то, что не захотела рассказывать ему Нацу, сейчас выложит Тоширо. Кажется, очередные любовные ссоры. Интересно, это у всех так бывает? У них с Какаши будет так же? — Больше пяти лет, наверное, — отвечает сам себе Тоширо. Генма вздёргивает бровь. Как они все думали, Тоширо-семпай только год встречается с Нацу. Похоже, большая часть отношений прошла втайне? — Я же уже думал, поженимся мы. Аоба смотрит на Ширануи, и тот молча подаёт знак. — Но Хьюга не отдают своих чужим, вот так, — заключает Хироуки, ища взглядом стопку. — Разве мы не все тут свои? — интересуется риторически Генма, уже понимая, каков будет ответ. — Как же так, бьякуган и не в клане. Аоба понимающе кивает головой. Защита уникального Кеккей Генкая, да, обязывает к вступлению в только внутриклановые браки. Так было и раньше, но время-то идёт, можно ведь отступать от своих традиций хоть иногда. — Да я был не против и сам стать Хьюга, что уж там, — бросает Тоширо, взлохмачивая чёрные волосы. — Но нет, чистокровных Хьюга они хотят. Да, вообще, брак не обязателен и всё такое, мы-то всё равно вместе, но… — он взмахивает рукой, неясно что-то там бормоча себе под нос. Генма кусает сенбон, глядя на поникшие плечи семпая. Да, а он думал, тут ерунда какая. А получается, борьба клана за свои традиции и доудзюцу с парочкой, решившей пойти против законов. Ширануи вдруг становится горько: Хьюга не отступят. Они сейчас единственный клан с мощнейшим доудзюцу, сохранить который нужно было ради увеличения боевого потенциала и устрашения врагов Конохи. Нацу была одной из лучших куноичи, а значит, таких и выдают внутри клана за лучших мужчин, чтобы потом в дальнейшем была надежда на новое поколение гениев. — Вот вам только двадцать два, — опять вскидывает голову Тоширо, и в голосе непривычно прорезаются оттенки горечи. — А мне уже двадцать восемь и, чёрт знает, доживу ли я до тридцати, но я хотел ребенка, — Тоширо хмыкает опять. — Но они позволяют нам быть вместе только при условии, что Нацу не выйдет за меня замуж и не родит ребенка. Аоба хмурится, пока Генма давит в себе нервный смешок. — Но разве было бы не лучше, если бы она родила ребенка, даже если он не чистокровный Хьюга? — задается логичным вопросом Ямаширо. — Они боятся, что доудзюцу уйдет в чужие руки, если ребенок получит гены Нацу, — пожимает плечами семпай. — Потраченный потенциал, вот как говорят Хьюга. Генма с силой закусывает сенбон, нахмуренно глядя на старшего. — Вы не обращались к Хокаге-сама? — Обращался. Это не в его компетенции, мол, традиции таковы. Они не хотят ругаться с кланом, — отвечает Тоширо с разочарованием в голосе. Когда они делают рейд в три часа ночи, а потом в шесть утра, обе бутылки саке уже оказываются пустыми. Генма если и хочет остановить семпая, то у него язык не поворачивается, когда он глядит на то, как вечный весельчак и балагур Тоширо-семпай, выглядящий, как два Ширануи и три Аобы, чуть ли не со слезами на глазах говорит о том, что он хочет ребенка от девушки, которую он любит, и ему даже плевать, если ребенку скажут, что у него нет отца, или если он будет носить фамилию Хьюга. Генме кажутся такими чокнутыми эти идеи и заскоки, когда у них каждый день тут как последний, кто знает, кто вернётся, а кто — нет, с этих миссий. Но, клан есть клан, делай они поблажки, возможно, они бы уже давно растеряли свой геном. Впрочем, как Генме кажется, эти самые запреты и накладывают столь яркие отпечатки эмоций, и, если бы всё было просто, может, Тоширо бы и не мечтал о ребёнке, но у них с Нацу есть один огромный запрет на обыкновенную любовь, так что это и делает буквально каждый их момент слишком эмоциональным. — Знаешь, — говорит Аоба воодушевленно, когда они оставляют Тоширо-семпая у дома его друга, потому что тому что-то прям срочно понадобилось в шесть утра, и идут в общежитие, чтобы попытаться взбодрить себя холодным душем, двумя кружками кофе без сахара, и постараться при этом не умереть перед началом рабочего дня в Штабе. — Я думаю, что надо сделать предложение Анко. — Что? — вяло переспрашивает Генма, хлопая осоловевшими глазами. — После рассказа семпая стало чертовски грустно, и я подумал, что я безумно люблю эту чокнутую женщину, — поясняет Аоба, и Генма собирает глаза в кучу, нутром чувствуя, что Ямаширо говорит что-то важное. — А вдруг, завтра и ей запретят выходить за меня замуж? — Понятно, — Ширануи жалеет, что собирал свои последние клетки мозга для переваривания очередной бредовой мысли Аобы. — Делай что хочешь, потом не жалуйся только. — Не буду, — говорит Ямаширо, а потом улыбается. — Ты же будешь моим свидетелем? Свидетелем чего? Генма утыкает взгляд в расплывчатые полосы Млечного пути на просветляющемся полотне утреннего неба. — Ага, — вяло отвечает он. — А в свидетельницы, я обещаю, будет самая красивая девчонка Конохи, — говорит Ямаширо, не понимая, что даже если бы он сейчас взял с Генмы обещание, что тот обязательно получит квалификацию медика или станет Хокаге, то Ширануи с таким же успехом согласился. — Ну, или мальчик. — Ага, — повторяет он. — Чего, блин, ага? Тебе девочку или мальчика? — хмурится Аоба, поправляя свои очки. Они доходят до общежития, ныряя в привычную полутьму. — Ширануи, твою ж налево, не наступай мне на ноги, — пыхтит он, когда они на лестнице по перилам определяют нужное им направление. — Всё, пока, — машет Генма, направляясь к нужной ему двери. — Ты куда? Это комната Какаши-сана, — бросает ему Ямаширо, и Генму приводит в чувство только знакомое имя. — Твоя комната в другом конце коридора. Чего с тобой? Ты же вроде много не пил. — Я хочу спать, — бурчит Генма, стоя перед дверью с табличкой «29». — Так, это не моя комната? — Нет, — тихо отвечает Аоба, хватая Ширануи за локоть и тягая того за собой. — Ой, доброе утро, Какаши-сан, — с неким уважением говорит спецджоунин, глядя на Хатаке, уже одетого в идеально, как всегда, выглаженную форму, который выглянул из своей комнаты. — Доброе утро, Аоба-сан, — говорит Какаши смягчившимся тоном, глядя на Аобу, а потом переводит взгляд на осоловевшего Генму. — И тебе доброе утро. Генма моргает несколько раз. У него какая-то вата и туман в голове, но это просто от недосыпа. Он последние две недели мало спал. — Привет, — отвечает он. — Вы пили всю ночь? — спрашивает ровным тоном Какаши, а потом делает слегка недоуменный взгляд на отрицательные махи головой Аобы. — От тебя, Ширануи, прямо-таки разит саке. Судя по всему, апельсиновым. — Ну, он немного выпил, — поясняет Ямаширо, словно мама нерадивого ученика, извиняющаяся перед директором Академии за двойки тупого ребенка. — А так мы дежурили всю ночь. — Понятно, — слегка улыбнувшись, говорит Какаши, и, Генма, несмотря на не совсем адекватное восприятие реальности на данный момент, хмурится на эти реверансы в сторону Ямаширо. Он закрывает дверь в свою комнату опять. — Серьезно, Ширануи, пол-седьмого утра, через полтора часа в Штаб, а ты уже расползся, — Аоба запихивает друга в комнату, а потом идёт в свою 23 комнату. Генма еле-еле доползает до душа, включает холодный режим и только гипореактивность всех отделов его мозга спасает общежитие от прослушивания высокочастотных ультразвуковых писков на фоне получения бодрящей дозы ледяной воды в исполнении Генмы Ширануи. — Ками-сама, я так стар, я так стар, — бормочет он, выходя из душа, обмотавшись одним полотенцем вокруг бедер, а у самого зуб на зуб от дрожи не попадает. — Можно я не пойду на работу? — хнычет он, глядя на Ойко. — Тебе двадцать два почти, Ширануи, — раздается за его спиной, и Генма, взбодрившись после холодного душа, резко оборачивается. — Никто в таком возрасте не разговаривает с рыбами, — добавляет Какаши. — А тебе двадцать, Хатаке, — передразнивает его Генма, закатывая глаза. — Никто в таком возрасте не ворчит, как дед восьмидесятилетний. Он вертит головой, пытаясь понять, куда делась его форма. — Не это ищешь? — Генма смотрит на шкаф и замечает там свою форму. И когда он успел её повесить, ого. Он бросает её на кровать, а потом смотрит на Какаши. — Отвернись, — бросает он язвительно, но Хатаке всё также стоит, сложив руки на груди, явно намереваясь наблюдать за разворачивающейся на его глазах картиной. — Я что сказал? — Чем ты меня удивить там собрался? — интересуется безразлично Какаши. — Теперь хочу посмотреть, чем твоё тело отличается от моего, — пожимает он плечами, и Генма приподнимает брови. — Я не люблю, когда за мной наблюдают, пока я переодеваюсь, — парирует Генма. — Значит, привыкай, — говорит Хатаке, всё ещё стоя на своём месте. Нет, вы слышали? — Ты с утра прям слишком социальный, — недовольно бросает Генма, разворачиваясь обратно к своей форме, ожидающей момента, когда на неё обратят внимание. На самом деле, он тысячу раз переодевался и в присутствии доброй половины Штаба, если не больше, наверное, но, кажется, он уже упоминал, что Хатаке его смущает. Вроде ничего необычного, такой же человек, такой же парень, но, наверное, то, что Генма уже давно сформировал того в образ своего объекта обожания, как-то негативно влияло на его открытость. — А ты с утра уже пьяный, — в ответ говорит Какаши, когда Генма застревает головой в горловине водолазки. Тот натягивает на себя кофту, отплевывается от волос, попавших в рот, а потом разворачивается с недовольным видом. — Тебе, кажется, было сказано, что я не пьяный, пил я в часов двенадцать, сейчас я — сонный, ясно? — задает он вопрос, стоя в одной водолазке посреди комнаты. Он надевает штаны, всё ещё сверля невозмутимого Какаши максимально злым взглядом. — Значит, так ты провонял этим алкоголем, — говорит Какаши, а потом потирает пальцем кончик носа. — Твой запах потерялся из-за него, я сперва только саке уловил. Генма непонятливо моргает. — Какой ещё мой запах? — он подтягивает ткань водолазки к носу, но не чувствует ничего, кроме запаха порошка. Какаши поводит тонким носом. — Не скажу, — детским тоном говорит он. — Сейчас, кстати, запаха алкоголя уже не чувствуется. — Твои заявления странные, знаешь? — Ширануи вздергивает бровь, а потом щурится, вставая с кровати. Он ближе подходит к Какаши, а потом смотрит внимательно на лицо того. — Ну, а так? — Что так? — Скажешь? — Нет, — отрицательно качает головой Хатаке. Генма оскорбляется. — Вот, знаешь, я заметил и не понял, чего это ты такой любезный с Аобой был, а со мной как с тупым ребенком разговариваешь, — осуждающе говорит он. И не понимает, что меняется. Какаши вдруг моргает и отводит взгляд, и он почему-то становится подозрительно виноватым. О нет. — Ладно, это была шутка, — тут же поправляется Генма, про себя думая, что он реально тупой ребенок, раз говорит такие резкие вещи кому-то вроде Какаши. — Как хочешь, так и разговаривай, — заверяет он уверенно Хатаке. Тот хмыкает нервно. — Я просто…мне проще вести себя с тобой так, — поясняет Какаши, а потом поднимает чуть голову, и Генма с удовольствием отмечает, что он выше Хатаке. — Но если… — Нет-нет, если тебе так удобнее, то так даже лучше, — отвечает Ширануи торопливо. — Можно, да? — он смотрит на губы Какаши, и, получив молчаливое согласие, приникает к ним. За эти две недели в их поцелуях уже исчезли эти неловкость и смущение, и Генма дуреет от осознания того, что это кажется настолько привычным, что будто так всегда и было. Когда Какаши запускает пальцы в его волосы, Генму продирает разрывающим внутренности током, и он думает, что надо остановиться, пока ему не снесло крышу. — Работа, — говорит он, отрываясь от губ Какаши, и тот кивает, глядя слегка затуманенно из-под прикрытых век. — А ещё у меня сегодня миссия, — добавляет Хатаке. — Где-то на два-три дня. Генма недовольно стонет, пряча лицо в сгибе шеи Какаши. — Слушай, ты прям издеваешься над нами, — бурчит он и слышит тихий булькающий смех Какаши, которому щекотно от вибраций, идущих прямо в чувствительную кожу шеи. — Я чувствую себя таким бездельником из-за тебя, честное слово. — Ну, ты он и есть, — отвечает ему Какаши. Генма, всё ещё прижимаясь к Хатаке, аккуратно кладёт ладони на нижнюю часть жилета Какаши, ожидая реакции. Восприняв молчание как согласие, он пробует ещё, запуская одну руку под жилет, сжимая кожу через барьер водолазки, и вслушивается в дыхание Какаши, решив, что раз тот молчит, Ширануи будет адаптироваться под звуки. Очередная доза молчания, только дыхание чуть-чуть чаще, чем было, и Генма всё же решает коснуться кожи под задравшейся тканью водолазки, и тот тихий, еле-еле слышный, буквально на грани миллигерц, вздох, сорвавшийся с губ Какаши, когда Генма касается теплой ладонью горячей оголенной кожи, ему кажется самым громким звуком на свете. Он не решается зайти дальше, лишь слегка проводит кончиками пальцев по покрывшейся мурашками коже, слышит участившееся дыхание Хатаке, и, честное слово, он не знал, что это настолько приятно, осознавать, что твои действия вызывают такую реакцию. — Ты же сам сказал, что нам на работу, — выдыхает сквозь зубы Какаши, и Генма мысленно даёт себе затрещину. Честно говоря, он ждал, что Какаши его остановит, велит прекратить, поэтому он сам не знал, что всё пойдёт не по его сценарию. — Ага, — говорит он, выпрямляясь, но не убирая руки с живота Какаши, а потом смотрит в его лицо, и улыбается. — Так, о чём я говорил? Какаши хмурится, пытаясь сообразить. — Что? — А, ну вот, миссий много берешь, говорю, — ухмыляется Генма, почему-то наслаждаясь расфокусировкой взгляда Хатаке, а потом возвращает свою руку в более приличное место, то есть, на жилет Какаши. — Никто в Штабе так не работает. — Значит, я их мотивирую, — пожимает плечами Хатаке, вдруг понимая, что он стоит, прижатый Генмой к стенке, и его это даже не никак не напрягает. — О, если таким образом ты хотел промотивировать Штаб, то, спешу тебя огорчить, они только ещё больше поникли. Ты уронил самооценку всего джоунинского штата, — говорит Ширануи. — Ну, твоя-то, надеюсь, не падает, Ширануи, — отвечает блекло Какаши. Генме очень хочется неприлично пошутить, но он себя сдерживает и серьезно кивает. — Чувствую желание овладеть пятью видами природной чакры и стать отшельником, глядя на твой табель, — говорит Генма. Какаши закатывает глаза. — Теперь мне пора уйти из твоей комнаты, пока нас не заметили, — прислушиваясь к тишине коридора, говорит Хатаке, и Генма кивает, нехотя выпуская его из своего импровизированного плена. — Удачи на миссии, — уже по привычке роняет Генма и вопросительно поднимает брови, глядя на замершего посреди его комнаты Хатаке. — Ты куда? — В окно, в коридоре уже кто-то есть, — поясняет так просто Какаши, открывая окно и вылезая на карниз. Генма верит ему на слово, подходя ближе к окну. — Когда-нибудь ты отсюда свалишься, — замечает он, глядя на клумбы цветов внизу. — И ты меня вылечишь, — пожимает плечами Хатаке. — А потом меня оштрафуют за порчу чужого имущества, — едко добавляет Генма. Какаши уже тянет руку, чтобы натянуть маску на лицо, но вдруг резко оглядывается, и Ширануи уже пугается того, что их там кто-то увидел. Вместо этого Какаши вдруг тянется вперед и целует Генму в кончик носа. И пока тот хлопает глазами, он натягивает маску, взмахивает рукой и исчезает на карнизной полосе. Вот чёрт.

***

Пытаясь отвлечь себя от странного чувства ожидания внутри, Генма сосредоточенно проверяет протоколы второго отдела, щелкая ручкой и раздражая этим округу. — Ширануи-сан, ради всего святого, — взмаливается Каэтами, когда ей надоедает двадцатиминутное щёлканье над её ухом. — Ага, — рассеянно отзывается Генма, прекращая щелкать ручкой, правда, только на пару минут. — Что с тобой, мой друг? — Аоба роняет свою руку на плечо Ширануи, и тот чувствует неимоверное давление на свою ключицу. — Ты какой-то нервный в эти дни. — Много работы, — бубнит Генма, подводя под линейку график. — А вот чего ты не работаешь, хороший вопрос. — У меня обед. Тебе Саюри передала бенто, кстати, — Ямаширо вытаскивает на свет небольшой контейнер, кладя его на стол перед Генмой. — Спасибо, — автоматически отвечает Ширануи, а потом смотрит на бенто и вздыхает. — Она не поняла до сих пор, что ли? — Видимо, нет, — говорит Аоба. Генма проводит ладонью по лицу и опять протяжно вздыхает. — Что, кстати, сделал предложение Анко? — вспоминает вдруг про тот утренний разговор Ширануи. — Она сразу тебе отказала или помучила? Аоба качает головой. — Я ещё не сделал. Сделаю в воскресенье, — поясняет он, и Генма смотрит на того, одобрительно поджимая губы. — Что же, надеюсь, ты не пожалеешь. *** Заканчивался уже третий день, а Хатаке до сих пор не объявился в Конохе, от чего Генму уже начало продирать какими-то нехорошими предчувствиями. Он, конечно, не паникёр, и вообще сложно себе представлял, как с этим страшным и ужасным Копирующим ниндзя происходит что-то плохое, но почему-то под конец выжидательного третьего дня все эти картинки стали очень легко вырисовываться в его воспаленном мозгу. И когда посреди его комнаты, пока Генма с несвойственным ему тихим отчаянием надумывал себе всякого, с тихим хлопком из белого облачка появляется собака, Ширануи решает, что всё, пакуйте его в отделение для сумасшедших. — Ты же Генма, да? — спрашивает собака, и Генма, наконец, понимает, что перед ним одна из нинкенов, призыва Какаши. — И ты медик, да? Ну, когда у Генмы уточняет его сомнительный род деятельности нинкен Какаши, это могло означать только одно. Чёртов Хатаке Какаши как обычно набрал себе неприятностей, на свою, разумеется, очень симпатичную, но невезучую, задницу. — Какаши отказывается идти в госпиталь, — поясняет Паккун, когда они идут к комнате Какаши, и Генма закатывает глаза, уже готовя пламенную речь для этого идиота. — Поэтому я подумал, что нужно вызвать тебя. Какаши вроде был даже не против. — Ещё бы он был, — недовольно перекатывая сенбон из одного уголка рта в другой, говорит Генма, открывая дверь в комнату Какаши. Он находит выключатель, щелкает, и, когда загорается свет, с садистским наслаждением смотрит на сморщенную физиономию Хатаке, восседавшего на своем стуле. — С возвращением на родную землю, Хатаке, — бросает Генма, уверяя себя вести спокойно. Выходит не очень. Какаши ожидаемо молчит, но Генма знал, что тот даже не чувствует себя виноватым, небось, ещё правым себя считает, который вот сидит тут такой страдалец вселенский, крови натекло на пол, мама, не горюй, а то, что Генма за него переживает, так ему плевать, у него тут свои галактики, ему не до всяких Ширануи. — Раздевайся, — приказным тоном говорит он, раскатывая свой набор юного иръёнина, который он собирал иногда в свободное время с фанатизмом и усердием, вот как знал, что пригодится. — Хочешь силой? — уточняет Генма, не замечая никаких движений со стороны Какаши. Вяло повозившись, Какаши снимает свой жилет и водолазку, а следом и сетчатую футболку, являя взгляду искушенного медика широкую с не сходящимися краями рану, но, к счастью, не глубокую, проходящую от седьмого ребра справа до нижнего края печени. Увернулся всё-таки в последний момент. Только всё равно первичным натяжением не заживёт, придётся сшивать. — Почему в госпиталь не пошёл, а? — Генма спрашивает даже без надежды на ответ. — Садись боком, — говорит он, дергая стул. Он достает растворы антисептиков, готовит шприц с лидокаином, чтобы обезболить зону операционного поля, слава Ками, теперь Генма обзавёлся хорошими анестестиками. Какаши молча претерпевает все манипуляции анестетиком, только тяжело дышит сквозь маску, и Генма смотрит на того исподлобья. — Пару минут, и подействует, — говорит Генма, касаясь чакровым скальпелем раны, и осматривает её. — Сильно болело? Хатаке отрицательно машет головой, а потом опускает её и смотрит на Генму косым взглядом. — Что? Тот опять машет головой, от чего его пряди волос покачиваются, прилипая к взмокшей коже лица. Ширануи заливает антисептиком рану. — Сейчас буду лечить, возможно, ты будешь чувствовать, — предупреждает на автомате Генма, понимая, что уж кому-кому, а не Хатаке объяснять, что такое боль. Генма концентрирует в ладонях чакру, направляя её вглубь раны, и Какаши чуть морщится, но молчит. Генме хочется наговорить всякого про безответственность и глупости всякие, но он знает, что Какаши точно сделал это не просто так. Сидит, наверное, в очередной раз в чём-то винит себя, Ширануи даёт руку на отсечение, так и есть. Мерное жужжание чакры успокаивает, наполняет комнату и пространство вокруг них теплой вибрацией, и Паккун, бросая напоследок, что оставляет Какаши в надежных руках, исчезает с тихим хлопком. — Края раны не сойдутся сами, так что я буду зашивать, — поясняет Генма, касаясь рукой на пробу очищенных краев раны. Хатаке даже не возражает, всё такой же молчаливой статуей сидя на стуле. Генма достаёт иглу с викриловой нитью, ловя задумчивый взгляд Какаши. — Это гражданский метод ушивания, — говорит он, разматывая нить. — Тоже хорош. Генма опять осторожно касается краёв раны, чувствуя пульсацию артериол на кончиках пальцев, а потом на пробу продевает один стежок и смотрит на лицо Хатаке, наблюдая за реакцией. Тот кивает головой, и Генма продевает на противоположной стороне раны ещё один стежок, сводя края. — Если не будешь дергаться, то получится очень даже неплохо, — будничным тоном сообщает Ширануи, и Какаши кивает опять. Формируя ушивание простым непрерывным швом, Генма делает это увереннее, чем мог себе представить. — Даже следов не останется, — сам себе сообщает Генма, а потом поднимает голову, глядя на профиль Какаши, который сейчас закрыл глаза, опустив голову. — Выпрямись, я перебинтую. — Генма, — впервые за эти сорок минут подает голос Хатаке. — М? — Я убил ребенка, — говорит Какаши. Генма продолжает бинтовать, делая второй тур вокруг торса Хатаке. Какаши продолжает смотреть на него, и Генма останавливается, поднимая голову и глядя на лицо Хатаке устало. — Что я должен сказать? — Что ты думаешь, — хрипло говорит Какаши. — Что я думаю? — Генма криво хмыкает, вновь возвращаясь к бинтованию. — Я думаю о том, что ты идиот, который даже не пошёл в госпиталь, истекая кровью. О том, что я переживал за тебя эти три дня, и о том, что надумал себе всякого, потому что ты сказал «два-три» дня, и я ждал тебя ещё вчера. И о том, что мне, правда, так плевать, кого ты убил. Вот что я думаю, — заканчивает он с формулировкой своей мысли и бинтованием. Какаши молчит, и Генма убирает бинты и все инструменты в свою разгрузку. — Надо кровь вытереть, где у тебя тряпки? — спрашивает Ширануи, глядя на темно-алую, подсыхающую местами дорожку крови у стула и под ним. Он встаёт с колен, намереваясь найти какую-нибудь ненужную ткань, как Какаши хватает его за запястье и тянет на себя обратно, усаживая того себе на колени. — Какаши, ты чего? У тебя сейчас швы разойдутся, — предупреждающе говорит Генма, когда оказывается повернутым спиной к Хатаке. — И вся моя работа насмарку пой…. — он прерывается, потому что чувствует губы Какаши, касающиеся выступающего под кожей шейного позвонка, и у него резко заканчивается воздух в легких. Тот выдыхает мелко, и у Генмы мурашки по коже вдоль позвоночника пляшут электрическими разрядами. Его руки крепко сжимают Ширануи поперек живота, и пальцы слишком впиваются в кожу под домашней футболкой, и Генма, как бы ему не было приятно и хорошо, всё же понимает, к чему сейчас вот это всё приведет. — Какаши, стой. Тебе нельзя, — взывает он, а потом кладет одну руку на ладонь Какаши, с силой отодвигая её и высвобождаясь из плена Хатаке. Поворачивается к нему лицом и смотрит серьезно в глаза Хатаке. — Нельзя сейчас, говорю. Не знаю, чем ты сейчас руководствуешься, но так или иначе, тебе нельзя сейчас активно двигаться. Ложись спать, ладно? — Генма чувствует себя наседкой, но он обхватывает руками лицо Какаши, и смотрит в его наполненные какими-то трудночитаемыми эмоциями глаза. Чёрт, небось, его шаринган и запомнил все эти смерти. — Тебе надо выспаться. — Останешься со мной? — спрашивает Какаши, и Генма кивает. Он, вообще-то, и так не может отказывать Какаши, а в такой ситуации уйти к себе — незакрытый гештальт. Ему нужно проследить, чтобы тот уснул и не натворил ещё каких глупостей. Он находит пару тряпок в душевой, вытирает кровь, с неудовольствием замечая, что та где-то уже присохла, а потом садится на кровать Какаши, глядя на то, как тот ложится на спину. — Аккуратнее, разойдется, — говорит Генма. — Ложись, — тянет Хатаке, глядя из-под полуприкрытых век на Ширануи. — Пожалуйста. Ками-сама, Генме нужно научиться говорить Какаши «нет». — Спи на спине, — автоматически говорит Генма, укладываясь осторожно рядом с Хатаке. — Не двигайся лишний раз. Какаши кивает, а потом находит вслепую ладонь Генмы на постели, переплетает пальцы и тянет к себе, прижимаясь губами к кончикам. У Ширануи лопается сердце от переизбытка эмоций. — Спасибо, — одними губами шепчет Хатаке, закрывая глаза. И впервые за долгое время он спит без кошмаров.