Стань мне ближе горящих звёзд

***

Ожидаемо, что нормально уснуть у Генмы не получается. Первым делом он следит за тем, как Какаши засыпает, чтобы контролировать его амплитуду движения, а потом он просто смотрит, как последний идиот, на подрагивающие во сне длинные ресницы, на приоткрытые губы, слушает тихое мерное сопение, и ему кажется ненормальным то, как чувство маленького солнца в его груди превращается в самый настоящий пожар. Это абсолютно нормально, Ками-сама, дышать и сопеть во сне, но Ширануи как спятивший вслушивается в эти тихие вдохи, и чувствует себя счастливым. Ладно, говорит он сам себе, это пройдет. В первое время всегда так бывает, всё гиперболизируется и гипертрофируется, так успокаивает себя Генма, подкладывая руку под голову и разглядывая расслабленное лицо Какаши. В итоге, проворочавшись в чужой постели добрую половину ночи, Ширануи сам не помнит, когда к нему подкрадывается сон. Зато отлично помнит, как просыпается: на его шее смыкаются чужие пальцы, и Генма, спросонья забыв, где он находится, перехватывает чужую руку, а потом промаргивается и смотрит в прищуренные глаза Какаши. И у обоих в глазах проступает понимание. — Прости, — хрипло тянет Какаши, ставший инициатором утреннего нападения, разжимая пальцы и давая Генме возможность судорожно вдохнуть воздух. Генма с сонной иронией подмечает, что Какаши, порывающийся убить его, это прям классика жанра, а о том, что он сам приготовился сломать Хатаке кисть, он старается забыть. И пока пребывает в своих невеселых размышлениях по поводу их радужного будущего с перспективой попасть под разряд «домашнее убийство», Какаши тычется своим холодным носом ему в ключицу, то ли извиняясь, то ли издеваясь, и выдыхает мелко. В груди что-то передергивается, опасно вспыхивает, и у Генмы кровь отливает от лица, потому что он чувствует горячее влажное дыхание на своей коже, и понимание того, что сейчас они с Какаши находятся слишком близко, Хатаке сейчас так непозволительно рядом, что просто бери и… — Давай вставать, — говорит сквозь зубы Генма, чувствуя, что ещё немного, и его мозг точно отключится, и тогда он наделает всяких глупостей, за которые Какаши его убьёт либо в процессе создания глупостей, либо после. Хатаке бубнит что-то ему в ключицу, а потом, слава Ками-сама, откатывается от Генмы. И Ширануи с обречением понимает, что гештальт закрыт, и ему бы быстро свалить отсюда, пока Какаши не обнаружил, насколько сильно он оказывает всякого рода давление на Генму просто одними прикосновениями. О том, чтобы попробовать перейти черту сейчас, и речи быть не могло. Хатаке точно утренней подобной инициативы не одобрит, а Генма ещё и рискует навсегда получить запрет подхода к Какаши ближе, чем на расстояние противоположного конца коридора Штаба. — Рана как? Какаши на пробу потягивается, и Генма отводит взгляд, рассматривая фотографию команды Минато-сенсея, стоящую на подоконнике, потому что, ну, вы знаете. — Нормально, спасибо, — говорит Какаши хриплым голосом. — Почти не болит. — Тогда сделаем вечером перевязку, и, думаю, с тебя хватит, — как можно небрежнее бросает Ширануи, сползая с кровати Какаши. Да, думает он в сотый раз, сбежав из комнаты Какаши со скоростью Хирайшин, даром, что ли, обучался этому, и стоя под душем, вот угораздило же его влюбиться в Хатаке. Генма с неудовольствием понимает, что его хваленая выдержка и отсутствие патологического желания переспать с любым мало-мальски симпатичным человеком на протяжении его двадцати с хвостиком лет ускользают вместе с потоками воды в стоке душевой, потому что простая физическая близость, даже без намека на переход в нечто большее, с Какаши превратила его в извращенца, который заводится с пол-оборота. В очередной раз подумав, что Какаши доведёт его до ручки, он поворачивает кран и выходит из ванной.

***

Когда он зачесывает пальцами волосы, глядя на свою недовольную мину в отражении зеркала, Генма ловит себя на мысли о том, что скоро пора будет бриться. Завязать протектор, прихватить сенбон, не умереть по дороге в Штаб, стандартный ежедневный список дел, и Ширануи мельком смотрит на часы. Он успеет даже зайти в Охари, чтобы купить что-нибудь себе на обед. К слову, он теперь умеет себе готовить кацудон, если делать без лука, оякодон, если приготовить без яиц, и Генма с каким-то экзистенциальным ужасом понимает, что природа обделила его кулинарными талантами ровно настолько, насколько это было возможно, в принципе. Потому что кацудон, который его мама готовила за час, он готовит два с половиной часа и только под надзором Анко. В противном случае джоунинское общежитие вдыхает миазмы подгоревшей свинины или полностью сгоревшего лука. — О, Ширануи, — Генма ловко огибает летящую на него тушу Соры. — Что, даже не обнимемся? — Ты что здесь делаешь? — спрашивает он весьма тактично, и девушка выгибает бровь. — Сдаю отчёт, хотела поприветствовать своих друзей, но, как вижу, меня тут кто-то не рад видеть, — цокает девушка, а потом всё же сгребает Генму в охапку и прижимает к себе. — Это что? Генма тут же отодвигается, заметив в голосе девушки какое-то странное изменение. — Что? — вопросительно смотрит он на неё. — На тебе появился какой-то запах, Ширануи, и он не твой, — девушка поводит носом, как охотничья собака, и Генма холодеет внутренне. — Собачница ты чёртова, — отмахивается от девушки Генма, уже с обречением понимая, что Инузука, чёрт бы их побрал, не ошибаются, и Сора уже точно не отцепится от него. — Так-так, вижу, за этот месяц, пока меня не было, у тебя произошли какие-то сдвиги, да? — девушка хитро ухмыляется, поигрывая бровями, и Ширануи перекатывает сенбон в другой угол рта, а потом молчаливо огибает куноичи и уходит в свой отдел. — Ну, и ладно, спрошу у Анко! Генма криво хмыкает. Ну-ну, спросит она. — Доброе утро, Генма-сан, — Саюри обращает на себя внимание Генмы в отделе, хотя бы тем фактом, что здесь ей не место. — Доброе, — ему не хочется казаться сволочью, поэтому он изгибает уголки рта в подобии улыбки, проходя к своему рабочему месту, когда Хаори-сан сообщает ему, что Гоеи Шотай сегодня вызваны к Хокаге. Предчувствуя неспокойный рабочий день, Генма вздыхает, посылая к чертям и отдых, и запланированную с Райдо тренировку, потому что инициативный Намиаши, фонтанируя в последнее время прямо-таки блестящими идеями, придумал какую-то новую схему на прошлой неделе. — У меня сегодня день рождения, хотела вас пригласить на вечеринку в Шочин после работы, — куноичи мило улыбается и закусывает губу, и Генма пару мгновений непонятливо смотрит на неё. А потом, всё же улыбается в ответ искреннее, чем до этого, и кивает. — Поздравляю, — интересно, ей сколько лет вообще? Двадцать? Она вроде ровесница Какаши. Или его ровесница? — Я… — Не отказывайтесь, — тут же торопливо говорит девушка, и Генма кусает сенбон. — Я буду вас ждать, — она кланяется, тихо говорит «спасибо» и уходит из отдела. Генма вздыхает, цокая. Вот как ему избавиться от неё? Самой не надоело бегать за ним? — Ты ей уже говорил, что она тебе безразлична? — спрашивает Каэтами за его спиной гробовым голосом, и Генму аж током прошивает. Ничего себе, Каэтами впервые заговорила с ним просто так, а не по делу. — Ага, ещё в прошлом году, — отвечает он, силясь припомнить. — Да, и вообще, я думал, это очевидно. Коллега хмыкает в свои бумаги. — Ну, мало ли, я уточняю, а то бегает туда-сюда, как собачка, — говорит простуженным, сиплым голосом Каэтами, и Генма потирает бровь. — Ну, это не моя вина. — Может, просто уже трахнешь её, чтобы она успокоилась? — убийственно безразличным тоном предлагает Каэтами, и Генма поперхивается собственной слюной. Он и не знал, что Каэтами умеет говорить о чём-то, кроме работы. — Эм, нет, — прикидывает он, а потом забирает свой табель, чтобы свинтить из отдела поближе к Хокаге-сама. Каэтами приподнимает брови, понятливо моргая. — Ну, я предложила действенный способ, как избавиться от навязчивых поклонников, — говорит она. — Не хочешь, как хочешь. — Эм, спасибо, — перекатывает опять сенбон Генма, а потом выходит из отдела. День только начался, а у него уже несколько неприятных открытий. Проходя мимо Изумо и Котецу, он слышит бормотание о том, что Хатаке-сан опять опаздывает, и криво ухмыляется. Это удивительно для всего Штаба знать о том, что перфекционист Хатаке Какаши опаздывает, да? — О, кажется, я опоздал? — Генма прищуривается, бросая взгляд на настенные часы, а потом переводит ехидный взгляд на дежурных, следящих за учётом рабочего времени джоунинов. Ну, что, отчитаете его? Ширануи любит поржать, так что он останавливается за спинами дежурных, прислоняется к стенке, засовывая руки в карманы. А поржать будет над чем, он знает, потому что, ну, кто из вас, ребят, сообщит Какаши-сану о том, что он опоздал и, вообще-то, рабочий день начался час назад? И кто из вас сделает ему выговор? — Доброе утро, Хатаке-сан, — роняет дежурный чуунин по имени Игао. — Д…нет, всё в порядке. Ваш отдел, вроде, ещё даже не начал работать. Ухмылка на лице Генмы становится шире. Ну да, ну да. — Отлично, — подает голос слегка извиняющимся тоном Хатаке, и Генма ждёт. Ожидаемо, больше никто ничего не говорит. — Ты, главное, на свои похороны не опоздай, — решает завершить этот наполненный невысказанных слов и эмоций спектакль Ширануи. По стоящим по швам дежурным можно уже точно сказать, что никто из них больше не попытается в храбрость. Хатаке проходит мимо чуунинов, кидая неясный взгляд на Ширануи, ухмыляющегося и ехидно глядящего на джоунина-императора-пунктуальности. — Ну, раз на похороны нельзя, то придётся на свадьбу опоздать, — отвечает бесцветным тоном Какаши. Генма слегка вскидывает брови, сбиваясь со своего саркастичного настроя. Вот как, значит, мы умеем на людях, да, Хатаке? — Твоя избранница не оценит такой инициативы, — заканчивает он обмен любезностями, потому что знает, что на них смотрят дежурные, похлопывает Какаши по плечу, а потом уходит вперёд, бросая на вздрогнувшего джоунина хитрый взгляд. *** — О, вот и Ширануи, — Райдо стоит посреди коридора, что-то рассказывая Иваши, и тот кивает старшему. — Отлично выглядишь. — Ну, кто-то же должен, — бросает Генма. — Чего не работаем? — Тебя ждём, — честно отвечает Иваши, и Ширануи хмыкает. — У меня сегодня подтверждение квалификации. Чего? — Чёрт, — Генма цокает. — Я забыл. — Оно и видно, — Райдо ухмыляется. — Давай, Иваши, удачи, — он похлопывает Татами по плечу, и тот благодарно кивает головой. — Удачи, — Генма виновато улыбается, кусая сенбон, и провожает слегка озабоченным взглядом младшего. — А это что такое? — он кивает на царапину на лице Райдо. Намиаши многозначительно хмыкает, потирая шею. — Веселая ночь? — Генма прошагивает мимо Намиаши к кабинету Хокаге-сама. — Ага, — Райдо хмыкает. — Не помню, правда, как зовут. Генма приветственно кивает Вагараши-сану, выходящему из кабинета Хокаге. — Эм…не Нанами? — Нет, — Генма удивленно приподнимает брови. Стоп. — Я думал, ты на ней жениться собирался, — говорит он перед тем, как открыть дверь в кабинет Хокаге. *** С Райдо они сопровождают Сандайме в Моэруёна, в столицу, для встречи с даймё-сама, чтобы обсудить возможность финансирования для Конохи постройки новой военной лаборатории и создания особого отряда для работы в ней. В перерыве они прогуливаются по столице, и Генма присматривается к какому-нибудь подарку для матери на её близящийся день рождения. — Вот красиво же тут, — говорит Намиаши, и Генма кивает, рассматривая на одном из прилавков коралловый серебряный хираучи-джифа с капсулой на одном конце. Очень удобно будет в использовании для шиноби-иръёнина, думает он, покупая его. На торговых улицах яблоку негде упасть, и им приходится огибать почти каждого человека. Солнце близилось к закату, над некоторыми лавками и увеселительными заведениями уже загорались фонари. Всё громче становились выкрики уже изрядно опьяневших клиентов иджикая, мимо них проходят три юдзё из квартала Ёшивара, и Райдо что-то бормочет себе под нос, пока Генма смотрит на чёрные гэта, надетые на босые ступни девушек. Он отстраненно подмечает, что на белоснежной коже явно выделяются кровоподтёки, натёртые тяжелой обувью, а потом скользит взглядом вверх, по красному кимоно, и когда случайно встречается с игривым взглядом одной из девушек, заметившей его внимание её ногам, Генму пробирает до костей. Вот это взгляд. — Нам пора возвращаться, — говорит он сквозь зубы, отводя взгляд от юдзё. Райдо смотрит на другую, в светло-зеленом кимоно, с небрежно откинутым воротником набок, слишком уж откровенно даже для юдзё, и Ширануи пихает того в плечо. — В следующий раз, Намиаши, пошли, пора домой. — Жаль, что не ночуем тут, — говорит Райдо, а потом поправляет на мизинце металлическое кольцо. Генма оглядывает сияющие вывески над различными увеселительными заведениями, откуда из-под легких рисовых занавесей доносился пьяный гогот и переливающийся хрусталем веселый смех клиентов, пестрящие самыми разными цветами кимоно и рабочей одежды горожан, и он понимает, что устал. Коноха ни в какое сравнение не шла с Моэруёна, по сравнению со столицей она была тихой гаванью. — Ага, — говорит Генма, убирает кандзаши в разгрузку и надеется, что возвращение в Коноху пройдет спокойно.

***

Возвращаются они за полночь, и, хотя Генма очень хочет спать, на краю отключающегося сознания он думает о том, что ему нужно зайти к Какаши, чтобы сделать перевязку. Вариант о том, что Хатаке не маленький и может сделать это сам, если уже не сделал, потерявший фокус мозг не предлагает. Они с Райдо не разминаются, как это бывало обычно на центральной лестнице, и Намиаши смотрит на Генму тяжелым взглядом, когда тот проходит к 29 комнате, а не идёт в свою. — А вы… — Нет, — говорит Генма, стучась в дверь. — Я перевязку хочу сделать. Райдо округляет рот в понятливом «о», и его лицо приобретает такое глупое выражение лица, что Генма фыркает, несмотря на то, что его сознание колеблется между «уснуть прямо сейчас» и «уснуть, когда Какаши откроет дверь». — Ну, и рожа у тебя, — бросает насмешливо Генма, а потом дверь открывается, и он молниеносно втягивается в комнату, не успев сказать «спокойной ночи» Райдо. — Ты не спал? — Ты где был? — Я первый спросил, — Ширануи оглядывает Какаши в безрукавке, а потом складывает руки на груди. — Перевязку не делал? Какаши отрицательно машет головой. — Тебя ждал, — отвечает он, и Генма вдруг опять чувствует себя не умнее рыбы в банке, стоящей на краю стола. — Есть бинты или мне свои принести? — спрашивает он после многозначительного молчания. На положительный ответ и последующее выуживание на свет двух упаковок стерильных бинтов, Генма удовлетворенно кивает. — Садись на кровать, — подумав, Ширануи решает помыть руки для обеззараживания, ну, всё-таки, перевязка свежей раны, все дела, а он не для нагноения вчера два часа изображал из себя медика высшей квалификации. — Мы в Моэруёна с Хокаге-сама были, — отвечает он запоздало на первый вопрос Какаши. Тот рассеянно кивает, начинает снимать свою безрукавку, и Генма сосредоточенно смотрит на свои руки, разрывая упаковку бинтов, а потом думает, ну, что за идиотизм, и делает максимально нейтральное выражение лица, вытаскивая изо рта сенбон и убирая его в карман. — Не болела сегодня? Какаши машет головой. Ну, справедливо предположив, что нормальный болевой порог для Хатаке и остального населения немного отличаются по восприятию, Генма довольствуется и этим ответом. Он присаживается на колени сбоку от Какаши, разрезает старые туры бинтов, оглядывает их на наличие крови, скептически осматривает рану, с облегчением не замечает никаких признаков нагноения швов, расхождения краёв раны или что-то ещё вроде такого из разряда нехороших симптомов, и наливает щедро антисептика на квадратный пласт бинта. — А тебе не будет удобнее…ну, отсюда? — спрашивает Какаши, и Генма поднимает на него вопросительный взгляд, а потом кивает, чуть подумав. Он перебирается вперед, усаживаясь меж разведенных коленей, и, да, отсюда обзор лучше из-за прямого света потолочной лампочки, да и обработка тут больше не локальная, а так, чтобы хуже не стало. — Теперь не дергайся, — говорит Генма, прикладывая марлю и обильно смачивая раневую поверхность. Края чуть пузырятся, Какаши морщит нос только слегка, Генма наливает ещё антисептика. Разрезает бинт, и тонкий нюх Хатаке улавливает этот хорошо знакомый запах крахмального клейстера, а потом очередной пласт укладывается на рану, придавливаемый теплыми пальцами. Какаши опускает автоматом руку, придерживает пластырь, и Генма убирает свою, беря бинт для перевязки. — Всё же придётся ещё раз завтра сменить. Какаши кивает, глядя сверху вниз на занятого своим делом Ширануи. Тот сосредоточенно ведёт первый тур, вынужденно придвигаясь к телу и касаясь своими прядями волос его кожи, от чего Какаши немного щекотно. — Ты чего дёргаешься? — Генма прекрасно замечает то, как инстинктивно втягивает живот Хатаке, когда он случайно касается его тела то соскользнувшими пальцами, то, ну, это не его вина, честно, кончиком носа, потому что обхватить на расстоянии торс Какаши ещё надо постараться. — Сейчас ещё один, и всё. Не дёргайся, — в подтверждение своих слов Генма отстраняется, затягивая узел бинта спереди. — Готово, — он отпускает кончик, роняет неосторожно свой взгляд, но вместо того, чтобы сделать то, что собирался, Ширануи на какой-то предательский момент сам отказывается от своих слов. Громкий вздох сквозь зубы, и ладонь соскальзывает вниз, обжигает не хуже техники Катона, проводит пальцем по замеченному в ярком свете лампы шершавому молочному шраму, идущим кривой линией до выпирающей тазовой кости. Его переклинивает, та часть, которая всегда пряталась и не являла миру свою больную фантазию, побеждает, и, Генма, в довесок теряя и последние крупицы сознания вместе с приличием, не даром на часах три ночи, тянется вперёд, касаясь рубцовой ткани дрожащими от сумасшедшего искушения пересохшими губами. Судорожный, прерванный вздох теперь срывается с губ Какаши, который покрывается весь мурашками от этого зашедшего слишком далеко в своей откровенности прикосновения, у него перехватывает дыхание горячими, как губы Генмы, которые скользят выше по шраму до прикрытого повязкой нового, пальцами где-то на уровне кадыка, и жаром обдаёт с ног до головы. И это чувство он испытывает впервые в своей жизни: ещё никогда чужое дыхание не казалось ему настолько громким, а чужие касания — настолько обжигающими. Он опускает взгляд на Генму, который, словно поняв, что вытворяет, быстро отстраняется и поднимает действительно виноватый взгляд на Какаши, чьё личное пространство нарушили так стремительно и бесстыдно, что достойные оправдания даже не успевают сформироваться в мозгу и отправиться на язык. — Прости, — заканчивая шепотом на последнем слоге, говорит Генма сбивчиво, глядя снизу вверх на Какаши, и уже готов встать, но подсознание Какаши работает быстрее, чем сознание, и его рука дёргается, хватая отступившего Генму за подбородок, фиксируя жёстко пальцы на линии нижней челюсти. Ширануи замирает, глядя напуганным зверем на Какаши. И что он с ним сейчас сделает? Ударит? Убьёт? Что? Пока мозг теряющего свой запал недо-иръёнина лихорадочно готовит сыплющиеся скомканные оправдания и объяснения, а та часть, которая всегда за боевую готовность и осторожность, параллельно придумывает путь отступления, Какаши думает о том, что Генма слишком красивый для этого мира с этими расширенными от предварительного испуга и выжидающего напряжения янтарными глазами, и сведенными в тонкую линию губами, которые только что касались его тела. Наверное, услышь каждый из них мысли того, кто напротив, им было бы обоим смешно, но вот Генма всё ещё стоит на коленях, а пальцы Хатаке всё ещё на его челюсти, и ему как-то не до смеха. — Ты либо уже бей, либо отп… — начинает Генма, который привык бросаться на амбразуру в случае не обнаружения грамотных путей отступления. А отступать тут некуда. И опять замолкает, морща своё лицо, когда чужие пальцы фиксируются такой железной хваткой, что он чувствует себя тем пленником, которого им как-то с Какаши пришлось допрашивать. Да уж, неприятно ему было, заключает невесело Ширануи, а потом ему становится не до умозаключений, потому что над ним слышится тихий выдох, и чужие губы с неизвестной ранее Ширануи стремительностью накрывают его, острый клык проходится неаккуратно по нижней губе, от чего Генма быстро открывает рот, пытаясь адаптироваться под норовящие то и дело всковырнуть какую-нибудь мягкую ткань на его лице клыки, впрочем, поздно: он уже чувствует этот привкус соли и металла, распластывающегося на языке. — Не кусайся, — посреди чересчур уж громких вздохов и выдохов слышится обиженное от Какаши, когда Генма в отместку кусает его за язык. — Продолжишь в том же духе — у меня разовьётся анемия, — отвечает ему Генма, шумно выдыхая куда-то в скулу, потому что замечает на верхней губе и щеке Хатаке кровавые дорожки после его поцелуев. — Прости, — говорит Какаши судорожно, и Генма стремительно поднимается с колен, успев запомнить последнюю мелькнувшую мысль, определенно отдающую чем-то нездоровым, о том, что если вот так и перед Хатаке, то да, он не против постоять на коленях ещё. Он помнит, что там рана, нужно осторожнее, поэтому он даже не опрокидывает Какаши на его кровать, а мягко тычется тому губами в подбородок, слизывает тут же кровавый след на нём, заставляет лечь настолько аккуратно, что мать бы обязательно похвалила его за мифически выполненный долг иръёнина перед каким-то там отцом медицины, если бы только видела, и нависает над Какаши дамокловым мечом. А потом фыркает севшим голосом, облизывая свои губы. — Ты весь в крови. — Ты тоже, — отвечает Генма, удобнее расставляя бедра в стороны, чтобы не балансировать на краю кровати. Хатаке смотрит мутными глазами, кладёт руку на затылок и тянет к себе Генму, чтобы слизать с его левой щеки и нижней губы кровь. — Ты больной. Какаши улыбается так легкомысленно, что Ширануи на мгновение сомневается, что это правда Какаши. — Останешься? — спрашивает он в ответ, пока Генма старательно уничтожает эти кровавые разводы на светлой коже, а потом фыркает, когда язык Ширануи скользит по линии нижней челюсти, опять касаясь шеи. — Райдо следит за мной, так что нет, — Генма дует ему в ухо, и Какаши поводит плечом. — О, так вот почему я чувствую чьё-то присутствие напряженное, — Какаши нравится то, как легкие цепочки поцелуев Генмы проходятся теплым следом по его коже, и ему становится теплее внутри от них. Ему приятно от любых прикосновений Генмы. Тот что-то ему мычит в многострадальный изгиб челюсти, и этот тихий звук, когда Ширануи отстраняется с последним поцелуем и смотрит в лицо Какаши, заставляет то странное чувство растекающегося мёда в грудной клетке повториться в своём исполнении. — С каких пор ты сенсор? Какаши хмыкает, так просто превосходительно, что Ширануи вспоминает очень хорошо времена Академии и это прозвище «маленький гений», которое он дал Какаши за глаза. Хотя, и не за глаза тоже. — Судя по тому, что в твоих глазах опять эта бренность от вынужденного общения с идиотом, ты меня сейчас удивишь, — говорит Генма, опять чувствуя себя тем посредственным студентом Академии на фоне гениального Хатаке. Какаши закатывает глаза. — Я просто чувствую запахи, вот и всё, — говорит он, морща свой точёный нос, и Генма приподнимает брови. — Сильнее, чем вы. На лице Генмы проступает понимание. — Вот почему ты тогда мне что-то про запахи задвигал? — Естественно, — цокает Какаши, и вид у него определенно тот самый высокомерный, который из детства. Генма встает на коленях, а потом смеряет Какаши подозрительным взглядом. — Прямо вот все-все запахи чувствуешь? Как выясняется, да. Хатаке чувствует и запах страха, и волнения, и радости, почти все оттенки эмоций, как он поясняет учительским тоном, а чувствовать запах человека для него — обыденность. Маска, кстати, помогает притупить чужие запахи, говорит он. И это, как он предполагает, их клановая особенность, и, возможно, призыв нинкенов тоже связан именно с этим. Потому что появились они в момент, когда Какаши вообще ни о каком призыве и контракте не думал. — А ты пахнешь зеленым чаем, — заключает Какаши, глядя прищуренным глазом на Генму. — Ну, я его и пью всё время, — пожимает плечами Ширануи. Ему почему-то очень неуютно от мысли, что Какаши чувствует буквально все запахи. Он уверен, это довольно тяжело. — Теперь иди, запах напряжения усилился, — говорит Какаши, резко обрывая разговор. Генма чувствует себя хулиганом из Академии, когда воровато и смазано целует Какаши в уголок губ, и выходит из комнаты. Он прошагивает демонстративно мимо комнаты Намиаши, а потом качает головой. Шум за дверью слишком явственный, и никогда Райдо не отличался особой скрытностью, даром, что шиноби. Решив, что он подумает с утра о том, почему Намиаши так ревниво следит за тем, чтобы Генма с Какаши ни-ни, а отношения их оставались сугубо дружескими, как его мама, Ширануи касается пальцем саднящей губы и шипит. Вообще, конечно, он мог бы сейчас её залечить на раз-два, но Генма этого не делает. Пусть сама заживает. Если успеет, с мазохистским удовольствием додумывает он, раздеваясь и заваливаясь на свою кровать. Надежда на «выспаться» тлеет вместе с багровеющей полоской неба на горизонте, но Генма с храбростью камикадзе закрывает глаза, отсчитывая три часа для сна. *** После чего некоторые не выдерживают. Я устала. Генма резко открывает глаза, садясь в кровати. Впервые за долгое время ему приснилась Махиру. И это странно. Она ему снилась после смерти, иногда где-то на периферии сознания являлись во сне пустые глаза, но прошло уже без малого четыре года. Генма выдыхает, зачесывает спутавшиеся пряди волос назад, и встаёт. Да, говорит он сам себе, наливая чай в кружку. Да, теперь я тебя понял, Махиру. Теперь Генма понимает, о чём говорила тогда Махиру, и почему тогда слова Амааши так хорошо запомнились. Не потому, что Махиру не была убийцей, нет, она была. Не потому, что за этим преступлением стоял кто-то другой, была какая-то загадка, нет. Генма был и в старой комнате Махиру, в которой та жила в приюте, и общался с Мирэ, и со всеми, кто когда-то знал Махиру Накаяма. Он искал ответ в чужих словах, в своих воспоминаниях, в действиях Махиру, в сухих отчётах отдела допросов. А его и не надо было искать. Стоило лишь воспринять её слова тогда не как бред сумасшедшей, а всерьёз. Она устала, и это был исчерпывающий ответ. А Генма и не понял тогда, что имела в виду его подруга. Война, которая пахнула ей в лицо затхлой гнилью и высохшей кровью, которая лезвием прошлась по её несформировавшемуся сознанию, вскрыла сосуды и подменила понятия, с ядовитой усмешкой направила её оружие на такую же живую кровь и плоть. С учительской наблюдательностью следила, как по её приказу Махиру резала чужие глотки, смотрела в пустеющие глаза напротив, касалась руками холодеющего тела, и повторяла раз за разом одно и то же, превращалась в мясника, безжалостно кромсающая с хрустом чужие кости. Махиру не выдержала войны. Вот и весь ответ. Рядом с ней никого не было, кто смог бы помочь, поддержать, протянуть руку, убедить, что однажды тьма закончится, и когда-нибудь забрезжит свет. Она не сошла с ума, она сдалась. И этот ответ становится настолько простым и очевидным, что выбивает почву из-под ног. Перед глазами яркими вспышками слова и осмысленный взгляд Махиру, навсегда изувеченная под слоями бинтов правая половина тела и изуродованное сознание Амааши, многочисленные, невидимые чужому глазу, шрамы и остекленный барьер Какаши, всё это так легко всплывает перед глазами, наконец, собираясь в единую мозаику. Махиру сломалась, Амааши удачно выбралась, Какаши чудом и собственной силой воли уцелел. Генма внешне бессмысленно пялит в стену, сжимая в руках кружку с чаем, пока в голове рушится привычное и выстраивается новое. Такова судьба половины его поколения, встретивших войну. Кто-то выжил и теперь сосуществовал со своими внешними и внутренними уродствами, смирившись с неизбежностью приближающейся судьбы реликта, кому-то повезло умереть за сверкающий костёр Конохи, оставив после себя высеченное имя на Мемориальном Камне и став одним из героев нудных лекций сенсеев в Академии. Единицы, как Гай, сумели сохранить своё «я», продолжая бороться за свои идеалы. Генма не знал, к какой категории он смог бы отнести себя. Думал ли он иногда о том, что умереть было бы намного лучше, позволив своей семье приходить оплакивать его на Камень Памяти? Много раз. Когда просыпался в первые месяцы после окончания войны в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, боясь очередного нападения, боясь узнать, что кто-то из близких и знакомых больше не открыл глаза. И он знает, что он не был никогда один в этих своих ночных кошмарах и страхах. Такое же поколение внезапно переброшенных из теплых рук родителей на взращенные кровью цветущие поля сражений, много ещё месяцев и лет просыпалось от страха, не веря, что война закончилась. Но Генма справился, потому что у него остались родители и братья, которые видели в нём своего сына и старшего брата, а не врага, занесшего руку для последнего удара по сонной артерии. А кто-то, как Махиру, не справился, навсегда застряв сознанием в том периоде Третьей мировой войны шиноби. Людская привычка думать, что шиноби — иные, не люди, не испытывают тех чувств, кособоко глядела своим одним глазом, не принимая во внимание, что не все. Ну, думает Генма, допивая чай и полоская кружку, теперь-то да, теперь шиноби будут иными, ведь теперь никого насильно не заставляют становиться ниндзя, страна не воюет, и нужды в быстром притоке военной мощи нет. Ширануи никогда не отличался особой сентиментальностью, если не делать исключение, да, но ему хочется верить, что следующее поколение, сейчас растущее среди цветущей сакуры и сливовых деревьев, заботливо окруженное вниманием целого отряда прирожденных учителей, будет иным. И таких судеб, как у его особо невезучих сверстников, будет меньше, чем в его поколении, где через одного можно насчитать добротное количество послевоенных травм психики и вызывающего тошноту искаженности восприятия. Ты не героиня, Махиру, но и не преступница. Не ты одна виновата в своей сломанной судьбе. А справедливости, как таковой, в мире шиноби и не существует. Покойся с миром. Мёртвых не вернуть своими признаниями, но у Генмы словно падает груз с сердца, когда он с чистой совестью позволяет оставить в своей памяти только хорошие воспоминания о мёртвой подруге.

***

Райдо что-то громко выясняет с Нанами, стоя под раскидистыми ветвями тополя. И они переходят на крик, когда Генма входит на территорию Штаба, поэтому Ширануи со вздохом идёт успокаивать товарища, пока их ссора не дошла до рукоприкладства. Девушка разъяренно пролетает мимо Генмы, сильно ударяя волосами того по лицу, когда тот вырастает рядом с Намиаши, предупреждающе сжимая его плечо. Райдо выглядит взбешенным, и Генма отпускает того. — И что это, Намиаши? — Она закатила истерику, — выплевывает гневно Райдо. Взрывной характер напарника доставлял неудобство в миссиях двойкой, хоть он и демонстрировал его крайне редко на людях. Иногда Генме казалось, что их держали в двойке только из-за того, что самого Генму очень трудно вывести из себя, если только вы не его брат или Хатаке Какаши. Генма перекидывает сенбон, засовывает руки в карманы, и отходит в стороны, позволяя яростно раздувающему ноздри другу пройти мимо него. Он раздраженно цокает языком, разворачивается на пятках, бросая вслед «не создавай проблем» спине Райдо, и прищуривается. Вероятность, что дело не дойдет до драки, маловата, судя по воинственной походке Намиаши, взлетевшего по лестнице в здание Штаба вслед за куноичи. *** Он не знает, чем заканчивается в итоге разборка между Райдо и Нанами, очевидно узнавшей о том, что её жених опять гуляет с юдзё, потому что его вызывают к Хокаге, вручая миссию B-ранга в команде с двумя чуунинами, среди которых он видит Саюри. Предвкушая потрясающее времяпрепровождение, Ширануи с неохотой принимает командование, смотрит на девушку, которая, вот сюрприз, выглядит очень отстраненной. Сюрприз приятный, Генма надеется, что она будет сохранять такой же настрой до конца миссии. И, о, чудо, девушка действительно ничего не говорит, не навязывается, не задаёт лишних вопросов и не лезет под руку, и Генма выдыхает с огромным облегчением. Наконец, до неё дошло. А потом на обратном пути она заговаривает. И неприятный холодок ползёт вдоль позвоночника, когда Саюри извиняется перед Генмой. — Что? — на мгновение ему кажется, что он ослышался. — Вам стоило сразу сказать, что у вас уже есть кто-то, — Ширануи чуть не спотыкается о сук дерева. Девушка уходит вперёд, больше не сказав ни слова, и Генме только остается смотреть на её спину и думать о том, откуда она узнала.       А потом по хитрым глазам штатского иръёнина Токумо, который два месяца назад пришёл на смену ушедшей Хаимо-сан, он понимает, откуда Саюри узнала. Привычный профосмотр на этой неделе, видимо, что-то выдал в Генме. И тот даже догадывается что. Честно, он даже не задумывался проверить себя на наличие подозрительных отметин, никогда не приходилось, да и не думал он, что медбрат будет болтать. Когда он критически оглядывает себя вечером в своей комнате, то да, замечает оставшиеся боевые раны от вездесущих клыков Какаши на задней стороне шеи и по линии плеча. На секунду Генма думает, что даже и не планирует ничего с этим делать, что в этом плохого-то, вот, Яманака отвадить получилось. На следующей неделе Генме исполнится двадцать два года, и он смотрит на своё отражение в зеркале, криво хмыкает, думая, что Саюри нашла в нём, а потом выходит из комнаты. Многих удивляло резко сменившийся настрой общения Генмы и Какаши, но, в целом, ничего ведь плохого в том, что попеременно они вваливались друг к другу в комнаты каждый вечер, нет. Вон, Изумо с Котецу вообще вроде в сдвоенных комнатах живут, и ничего. Но, как объяснила Анко, всё дело в людях, ведь одна половина Штаба профессионально мечтала оказаться на месте Генмы, чтобы стать хорошим другом для лучшего джоунина Конохи, наводящего жуткий трепет и священный ужас на любого работника Штаба, а вторая половина мечтала непрофессионально оказаться на месте Какаши-сана, потому что Ширануи. И Генма тогда про себя хмыкнул, решив, что не будет пока сообщать Какаши, что его попытка в поведение обычного штатского, не светившего на людях ни своим еженощно пополнявшимся списком новых дзюцу, ни легендарным шаринганом, вводившего с пол-оборота в средней степени гадости гендзюцу, пока ещё терпит неудачу. И это хорошо, что ещё никто не видел его шарингана, и такой чести удостаивался пока только Генма, потому что, кто же знал, что в моменты чрезмерного расслабления из-за тактильного контакта Какаши тяжело контролирует подаренноё доудзюцу. Так что после того, как его во второй раз погрузили в параллельное измерение, Генма решил, что пора научиться противостоять гендзюцу, или не смотреть Хатаке в глаза, но это давалось сложнее и, если рассеивание гендзюцу у него хромало, то попытка не смотреть Какаши в глаза при таком раскладе вообще не ходила. Он вежливо стучится в чужую дверь на глазах проходящих новеньких жителей общежития, а потом толкает её, когда те уходят. — Ты мне должен за ущерб, — бросает Генма, закрывая за собой дверь и глядя на сидящего на полу в окружении своих многочисленных свитков Какаши. — Какой? — За рваные раны от твоих зубов, — поясняет Ширануи, расстёгивая жилет и бросая его на кровать Какаши, с садистическим удовольствием глядя на дернувшегося джоунина. — Нельзя бросать вещи на кровать, — говорит ровным тоном Хатаке. Генма молчит, легкомысленно глядя в окно. Он знает, что когда-нибудь доиграется, и педантичный Какаши его задушит очередной дезинфицирующей салфеткой или заставит убираться, но пока этого не происходит, и Какаши с непроницаемым лицом отставляет свиток, тянется за жилетом и кладёт его на стул. — Я всегда так делаю, — отвечает Генма. У Какаши дёргается бровь, и он возвращается к своим свиткам. — Я заметил, — отвечает он прохладным тоном. — Хочешь есть? Ширануи кивает, усаживаясь рядом с Какаши и глядя на его исписанный свиток. Пока Какаши ходит туда-сюда, разогревая окономияки и чай, Генма изучает заметки джоунина. — Не пробовал ещё? — спрашивает он, когда Какаши возвращается в комнату. Тот качает головой. Если спросить их, никто не сможет ответить, с каких пор комната Какаши заделалась зоной буфета и обучения для Генмы. Просто в один день Какаши приготовил ужин не на одного, а на двоих, а Генма в какой-то вечер притащил свои свитки и книги, в числе которых была та, которую Хатаке презентовал по случайности пару месяцев назад. — Тебе, кстати, ещё бы стоило обучиться навыкам первой помощи при неотложных ситуациях, — говорит Генма, и Какаши пожимает плечами, присаживаясь опять в окружение своих бумаг. Генма ест молча, наблюдая за Хатаке, согнувшегося над своими аккуратными записями. Тот создавал какую-то новую технику, поэтому Ширануи знал, что лучше просто сидеть и наслаждаться едой. Обычно они так и занимались каждый своим делом: Какаши придумывал какие-то техники, а Генма всё ещё корпел над созданием антидотов к своим же ядам. «Какой смысл в созданных тобой ядах, если ты же не можешь их нейтрализовать», отметил как-то Какаши, и Генма был вынужден согласиться. Все его труды над ядами могут идти насмарку, если он даже не может потом избавиться от их действия. Часто приходил Гай, всё норовя вызвать Какаши на какое-нибудь соревнование, и Генма вспоминал годы генинства, потому что он, как правило, являлся судьей в этих идиотских соревнованиях. А Какаши же иногда каким-то непостижимым образом сводил весь пыл Гая на ноль, низводя его Силу Юности до Силы соревнований в камень-ножницы-бумага, и отправляя того восвояси побежденным. Генме приходилось вести учет их раундов, но, слава Ками-сама, хотя бы не на улице и не отжимания. — Почему Райтон? — всё же задает волнующий его вопрос Генма, когда Какаши отвлекается от своей разработки. — Учитывая то, что ты владеешь тремя стихиями, ты мог бы и… — Четырьмя, — автоматически поправляет его Какаши. — Очень приятно слышать, — недовольно отвечает Генма, потягиваясь. — А завтра уже окажется, что пятью? Хатаке пожимает плечами, и Генма закатывает глаза. За дверью слышится какой-то шум. — Ладно, четырьмя, так четырьмя. Почему Молния? — Это моя природная стихия, — отвечает Какаши, переводя взгляд на Генму. — Остальные же были скопированы шаринганом, так что в их развитии я ограничен. Например, твои техники Футона я скопирую, но по мощности они будут твоим уступать. Ширануи подпирает кулаком подбородок, задумчиво сверля взглядом стол. — Разве Земля не твоя стихия? Мне кажется, что ты как-то упоминал, что у тебя два вида своей чакры. Какаши чуть молчит. А потом берет ручку, что-то исправляя в свитке. — Молния мне нравится больше, — говорит он. Генма неодобрительно косится на него одним глазом. — Потому что она калечит тебя, знаю, проходили уже, — недовольно тянет Ширануи. — И вот что мне с тобой делать? — задает риторический вопрос он. Хатаке ожидаемо молчит. Генма видел, какие порезы оставляет использование Чидори на правой ладони Какаши. Но не отчитывать же Генме его, шрамы не убрать, да и ничего не сделаешь с Хатаке, такой он уж человек. Эта фраза «такой он уж человек» становится главным оправдывающим Какаши кредо для Генмы, который пытается смириться с этими установками Хатаке. Пусть ходит каждый день к могиле Рин, к Мемориальному Камню, могилам Минато-сама и Кушины-сама, пусть считает себя виноватым, ничтожным, бесполезным и каким там он себя называет, пусть просыпается через ночь в холодном поту и с дрожащими руками. Генма знает, что легче и лучше Какаши не станет после таких закидонов, но и пытаться менять его нельзя, если Какаши не хочет. Бесполезно это всё, пока Какаши не поймёт, что он жив, нужен Генме именно таким, каким он родился и каким стал в тот переломавший его во всех местах промежуток своей жизни. Подстраивать Какаши под себя ради собственного удобства, перекраивать его, чтобы Генме было легче, нельзя. — Ты сказал, что нужно научиться первой помощи, — отвечает Какаши, и Генма моргает, возвращаясь в свою реальность. — Не думаю, что у меня это получится. — Это не иръёниндзюцу, а, знаешь, всякие такие вещи, которые просто руками делают, — объясняет с готовностью Ширануи. — До прибытия в госпиталь или самих иръёнинов. Какаши хмурится. — Это можно назвать гражданской медициной, — добавляет Генма. Он в последнее время слишком уж увлёкся боёвкой, что даже смог найти книги и по обычной медицине, потому что, ну, знаете, когда ваш парень ходит по миссиям раз в неделю стабильно, иногда возвращаясь с балансирующим на грани отключения сознанием, у вас появляется определенная нужда в усовершенствовании медицинских навыков. У Какаши так много плохо заживших шрамов как раз по этой причине: он редко обращался в госпиталь, латая себя сам худо-бедно, даже не стараясь. Но Генма никогда не терпел все эти геройства и страдания, не понимая, зачем в их итак несладкой жизни лишний раз добавлять себе проблем, поэтому теперь Какаши ходил исправно в пластырях и бинтах. И обоим казалось, что так и должно быть. — Ладно, — соглашается Какаши, поворачиваясь к Генме. — Объясняй. *** Заканчивают они с базовыми навыками к десяти ночи, и об этом напоминает им Гай, который вваливается в комнату Какаши буквально на руках. Генма предлагает ему услуги врача, если у того отказали ноги, не зная, почему он ещё надеется, что хотя бы к двадцати годам у Гая поубавилось желания постоянно тренироваться. На заверения Майто, что он просто тренируется, Генма обреченно кивает. — Сегодня я патрулирую в деревне, — заявляет Гай. — Не желаешь посоревноваться со мной, мой вечный соперник? — Откажусь, пожалуй, — бесцветно отзывается Какаши. Совсем не поникнув, Гай выбегает на руках из комнаты, напоминая жуткого зеленого таракана, и Генма хмыкает нервно. — Не приведи Ками-сама увидеть такого Гая ночью у себя в комнате, — говорит он, внутренне содрогаясь. — Ладно, раз мы закончили, пора бы и мне честь знать, — он потягивается, смотрит на Какаши, скручивающего свои свитки, и, чуть подумав, тянется вперёд, губами касаясь алого языка пламени на плече Хатаке. Тот вздрагивает, но не отстраняется, и Генма улыбается, скользя вверх губами по литым мышцам, линии ключицы, а потом кусает сгиб шеи, и кожа Какаши покрывается мурашками. — Ты чего? — спрашивает он изменившимся тоном. — Я же говорил, ты мне должен, — отвечает Генма, а потом добирается до линии челюсти и целует её. Наблюдения Генмы позволили ему считать, что вот здесь у Какаши очень чувствительная зона. Тот опять мелко вздрагивает, в руках сжимая не до конца собранный свиток. — Спокойной ночи, — он резво поднимается на ноги, хватает свой жилет и выходит из комнаты.

***

Через неделю его вызывают в Стол назначения миссий, давая приказ на миссию в Стране Демонов вместе с Тацуджи Каноэ и Юичиро Уширомия под командованием Хатаке Какаши. — Страна Демонов? — Райдо хмурится. — Ни разу не бывал там. — Мне кажется, это первый заказ от этой страны, — говорит Иваши, и Генма кивает, замечая в поле зрения Какаши, которого вызвали в кабинет Хокаге. — Хатаке-сан, добрый день, — Иваши резко меняется в лице, непроизвольно выпрямляясь. Генма хмыкает себе под нос, кивает джоунину, провожает того взглядом, а потом замечает внимательный взгляд Намиаши. — Какаши не съест тебя, если ты станешь попроще, — по-издевательски ободряюще бросает Генма, похлопывая расслабившегося кохая по плечу. Тот слегка смущается. — Не могу, не знаю, он же герой войны, — поясняет сбивчиво Иваши. — И, вообще, о нём такое рассказывают… Генма криво ухмыляется, перекатывая сенбон. — Если тебе что-то рассказывают про Какаши, дели правдивость этой истории на пять, — говорит он, доверительно открывая эту тайну младшему. — Ну, не все, — тут же вставляет Райдо, и Генма вздёргивает бровь. Они молча обмениваются нечитаемыми взглядами, Иваши говорит про время смены, замечая подходящий отряд Анбу, и Генма отводит взгляд первым, приветствуя Анбу. Иваши уходит вперед, и Генма хватает Райдо за плечо, притягивая того к себе. — Какого чёрта ты взъелся на Какаши? — спрашивает он бесцветным тоном, правильно растолковав фразу Райдо. — Как ни заведем о нём разговор, ты только всё усугубляешь. — Я просто парню правду говорю. Это ты у нас втюхался в Хатаке, так что твоим словам тоже верить нельзя, — глухо отвечает Намиаши, а Генма сжимает его плечо сильнее, всерьёз начиная злиться. — Райдо, ты… — Вы чего? — Иваши смотрит на обозлённых старших прищурено, вовремя заметив, что идёт в одиночку, и Генма разжимает пальцы, отпуская плечо Намиаши. — Отвали от Хатаке, — бросает тихо Генма, уходя вперед. Он и сам не знает, чего Райдо такой недовольный стал: в последнее время он всё время бросается буквально на всех, невозможно даже поговорить спокойно на какую-нибудь тему. С Нанами они вроде как помирились, кто-то что-то там наобещал, только Намиаши всё равно злой, как чёрт. И Генме бы всё это было бы побоку, если бы Райдо не проезжался по Какаши каждый раз, стоило в их компании заговорить о нём. Ширануи подозревал, конечно, что дело в том, что он помнит ещё ту историю с нападением в Лесу, но и об этом уже можно было бы забыть. Они и хуже дел творили.

***

На небе уже повисает белый месяц, когда команда делает полноценный перевал. Какаши с Генмой дежурят первыми, проверяя местность. — Мы должны встретиться с заказчиком в портовом городе Кумиро, к завтрашнему утру будем там, — Какаши поправляет разгрузку, а потом осматривает местность. — Вагараши-сан сказал, что заказчик странный, — вдруг добавляет он, и Генма переводит на него внимательный взгляд. — Сказал, что в сопровождении должны быть только мужчины. — Может, заказчик мужчина? — Нет, принцесса Страны. Её посол сказал, что заплатят больше за миссию, но самое важное, чтобы все были высококвалифицированными шиноби-мужчинами. Генма саркастично хмыкает. — Это очень странное требование для принцессы, — озвучивает он их общую мысль. — Угу, — Какаши согласно кивает, а потом переводит взгляд на напарников из Штаба, о чём-то переговаривающихся. Две недели миссии в Стране Демонов, чтобы сопровождать принцессу Страны на какой-то там фестиваль. Звучит слишком переоценено для задания на четырех человек, но Генма пока не берется судить, кто знает, что там за тайны в этой неизведанной для Конохи стране. — Двадцать восемь, — говорит Какаши вдруг, и Генма поворачивает к нему голову. — Что? — он смотрит на Хатаке, который подходит ближе, а потом кивает в сторону четвертой зоны Леса. Генма следит за направлением его взгляда. — Ты считаешь деревья, серьёзно? — Чем ещё заниматься, — пожимает плечами Какаши, и Генма оглядывается, замечая в отдалении, скрытых за стволами тополей и сосен, улегшихся в спальные мешки сокомандников. — Я знаю, чем, — быстро говорит Ширануи, вставая с камня, на котором он отсиживался последние двадцать минут. И Какаши то ли не успевает возразить, то ли не хочет, но он очень быстро оказывается прижатым к ближайшему стволу тополя. Генма немного переборщил, и он с глухим стуком ударяется спиной о шершавую кору дерева, а потом Ширануи стягивает с того маску, целуя его. — Патруль, — придушенно шепчет Хатаке, когда Генма отрывается от его губ, спускается ниже, кусает за кадык, и Какаши шумно выдыхает, чуть не застонав вслух. — Чувствуешь кого-нибудь или что-нибудь? — Генма отстраняется, заглядывая в лицо Какаши, и тот мотает головой. — И я нет. Он возвращается к своему делу, спуская горловину водолазки Какаши ниже, открывает себе доступ к шее полностью, языком скользит по выступающей мышце, целует ярёмную впадину, и Какаши с силой сжимает волосы на его затылке, от чего Генма кривит лицо. Контролировать себя становится тяжелее, Генма выставляет вперед колено, просовывая его меж ног Какаши, и тот глухо стонет, пока Ширануи ставит засосы на ключицах. Он не знает, что на него так действует, то ли ночное время, вся эта чёртова атмосфера леса, которая всегда значила для них двоих достаточно много, то ли эта пьянящая близость Какаши, вседозволенность, прикрывающая их своей темнотой и густотой ночного леса, которой никогда не было в Конохе. Одно Генма знает наверняка: если его сейчас не остановят, у него точно сорвёт крышу. А Какаши не помогает, прижимаясь губами к его, опять царапает клыком, тяжело дышит ему в рот, и тихо то ли стонет, то ли вздыхает. — Тайчо! — голос Юичиро сперва доносится как из вакуума, и Генма даже не реагирует на него, а потом тот повторяет оклик громче, и Ширануи отстраняется от Какаши. — У нас сообщение от Конохи, — добавляет чуунин, всё ещё не видя семпаев, и Генма с тяжелым вздохом принимает свою судьбу, всё же успевая обхватить лицо Какаши ладонями и мазнуть неосторожным поцелуем в скулу. Тот выравнивает дыхание, натягивая маску, и отвечает негромко «идём». — Нам нужно держаться друг от друга подальше на миссии, — почти жалобно говорит Генма, потому что ему сейчас трудно удержать свои мысли на плаву рядом с Какаши. — Ага, — соглашается тихо Какаши, а потом быстро сжимает его ладонь в своей и отпускает, подходя к напарникам. Ага, как же. ____________________________________________________________________ Юдзё — собирательное название проституток и куртизанок, существовавших на протяжении всей японской истории. Ходили в обуви гэта (японские деревянные сандалии в форме скамеечки) всегда на босу ногу, этим отличаясь от обычных молодых женщин: те носили таби (носки). Квартал Ёшивара — самый известный квартал развлечений в Японии, «район красных фонарей», где проживали юдзё, высокопоставленные куртизанки (таю и ойран), гейши и кагэма (японские юноши-проститутки).