Стань мне ближе горящих звёзд

***

Взрыв. Генма вздрагивает, а потом кутается в походный плащ, выдыхая маленькое облачко пара, глядя на сверкающие залпы фейерверков вдалеке. Страна Демонов встречает их пушистым снегом и промозглым ветром. Проводник от заказчика везёт их к дворцу Пальгосан, откуда они должны начать выполнять свою миссию по сопровождению принцессы в Акума-сай — духовную столицу Страны Демонов для празднования фестиваля Сэцуки. Как объясняет их проводник, это традиционный ежегодный фестиваль, в ходе которого жрицы Акума-сай осуществляют подношения Ками-сама для обеспечения защиты страны и дальше от духа демона Морьё, заточенного в храме. Это самый важный праздник для Страны, обретшей покой несколько лет назад. Ранее Её правящее высочество сопровождали охрана дворца и самураи, но в прошлом году они подверглись нападению со стороны Болот, и только принцесса выжила чудом, остальные же погибли, поэтому в этом году было решено обратиться за помощью к шиноби из ближайшей страны из Пяти Великих Наций. — Вот и приехали, — сообщает проводник, соскальзывая с повозки и потирая замерзшие руки. — Прошу. Генма задирает голову, разглядывая дворец Пальгосан. Острые козырьки деревянных гонт уходили вверх, прячась в белоснежном тумане, металлические фурин взлетали от резких порывов ветра, бесперебойно звеня в зимней тишине. На тяжелых дубовых воротах был изображен дракон, держащий в зубах акуму, как полагал Генма, Морьё, и при знаке от проводника ворота разъехались, позволяя повозке проехать внутрь. — Подождите здесь, — говорит проводник, а потом степенно прошагивает вперёд, в церемониальную залу. Какаши поводит плечами, разминая замерзшие плечи, оглядывает высокие потолки, скользит внимательным взглядом по молитвенным трактатам, опоясавшим красными чернилами все стены, и переводит взгляд на Генму, разглядывавшего статую ками Инари, вырезанного прямо в стене. — Что, так интересно? — тихо спрашивает Какаши, замечая, что Генма аж голову набок склонил, разглядывая статую. — У него руки нет, — сообщает будничным тоном Генма, не отводя взгляда от изображения ками изобилия. — Я думал, мне показалось. — Наверное, так и задумано, — говорит Юичиро, и Ширануи кивает. За стеной слышится копошение, к ним подходят двое слуг, одетых в зеленые кимоно, прося их следовать за ними. Проводник оглядывается на них два раза. — Не беспокойтесь, мы знакомы с правилами этикета во дворце, — заверяет уверенным тоном Какаши того, понимая правильно тревожные оглядывания. Тот облегченно кивает. Генма чуть хмурится: он не уверен, что помнит всё правильно. — Просто молчи, — чуть погодя добавляет тихо Какаши, когда они входят в зал для аудиенций. — Это-то я помню, — отвечает Генма, стараясь не закатить глаза. Когда широкие сёдзи с изображением журавлей разъезжаются, шиноби склоняются в глубоком поклоне перед вошедшей принцессой. — Вы можете взглянуть на меня, — говорит принцесса. Тон мягче, чем шелест шёлка на её жёлтом кимоно, и когда шиноби поднимают голову, Генма уверен, что эта принцесса любима своим народом. Светящееся лёгкой улыбкой приветливое лицо быстро оббегает теплым взглядом фигуры присланных для её защиты охранников. — Я — принцесса Ранами. Мы очень признательны Стране Огня, что они согласились помочь нам в этом деле. Прошу вас позаботиться о моей сестре. Сестре? Так, значит, не её нужно будет сопровождать? — Разумеется, Ваше Высочество, вы можете на нас рассчитывать, — спокойно отвечает ей Какаши, ловя очередную теплую улыбку в свою сторону. — Её Высочество… — Да, она сейчас прибудет, заканчивает собрание вельмож, — отвечает принцесса. — Если вы не против, выдвинуться стоит сегодня вечером. — Разумеется, как будет угодно вам, — таким же прохладным тоном отвечает Какаши. Генма поджимает губы, думая о том, что эта принцесса чересчур мягкая, раз уточняет у исполнителей их мнение. Принцесса Ранами улыбается опять, а потом оглядывается, когда слышит звук разъезжающихся сёдзи. — Это правящая принцесса, Ранао-сама, — тихо шепчет им в спины проводник, и все присутствующие вновь склоняются в глубочайшем поклоне. Тихий шелест многочисленных подолов кимоно и ровный отстук тканевых коттсин от деревянных полов нарушают гробовую тишину в зале. Поклон в шестьдесят градусов затягивается, и Генма уже чувствует явную разницу между прибытием принцессы Ранами и нынешней. — Поднимите головы, — говорит принцесса Ранами, а потом поворачивается к сестре, смягчая повисшую тяжелую ауру своей улыбкой. Когда Генма поднимает голову и смотрит исподлобья на принцессу Ранао, он замирает, чувствуя пробежавший неприятный холодок по спине. На красивом лице две льдины — чёрные пустые глаза и было что-то звериное в этих чётких, словно нарисованных карандашом, чертах. Она была красивее своей сестры в деталях и неприятнее в выражении. — Выдвинетесь вечером в девять, как и планировали, — говорит Ранами, а потом переводит взгляд на шиноби. — А сейчас, если позволите, я бы хотела отправить их отдохнуть и подкрепиться перед дорогой. Путь неблизкий, к тому же, погода неблагоприятная. И Генма, и Какаши замечают сквозящие в каждом слове принцессы Ранами ноты уважения и дистанцирования. Они сёстры, но общение правительницы и подданной, пусть и немного привилегированной. — Пусть идут, — впервые заговаривает Ранао, и Генму пробирает ещё раз. Теперь он чувствует почти осязаемо в её коротком ответе не безразличие, не высокомерие, свойственное всем правящим особам, а неприятие и что-то близкое к отвращению. Какаши замечает, как скользит по ним своим колючим взглядом Ранао-сама, задерживая его на секунду на Генме, а затем — намного дольше — на Юичиро. И этот жуткий взгляд, брошенный на его сокомандника, ему не нравится.       Их размещают в одной из многочисленных комнат дворца, предоставляя обед и четыре спальных футона. Отсчитав до выдвижения ещё семь часов, после обеда, Какаши вытаскивает на свет карту местности и их маршрута, объясняет построение и схему движения. — С нами будут ещё четыре дворцовых охранника, — добавляет капитан, складывая карту в нагрудной карман. — Поэтому наше построение может и меняться. Но пока так. Все сухо кивают, и Какаши предлагает лечь спать до наступления вечера. — Надо будет следить за Юичиро, — говорит Генма тихо, когда укладывается на свой футон, снимая жилет. — Ты тоже заметил? — спрашивает Какаши, сидя на футоне и проверяя рюкзак. — Не знаю, может, её переклинило просто, но выглядела она весьма плотоядно, — Генма криво хмыкает, а потом закладывает руки за голову, разглядывая резной потолок. Они оба бросают взгляды на копошащегося чуунина. — Подъём в 8 вечера, — сухо бросает Какаши, сворачивая какой-то свиток и складывая его в рюкзак.

***

— В этом году, говорят, Ранао-сама будут сопровождать шиноби, — служанка прикрепляет ещё один фонарь, сделанный из красной бумаги, к балке у острого края крыши. — Да, мы вчера начали готовить дополнительные апартаменты для них, — отвечает ей вторая девушка, закончившая со своей работой. — Интересно, как выглядят шиноби? — Я тоже хотела их увидеть, мне нээ-сан говорила, что они намного сильнее, чем самураи, и выглядят не как люди. — А как? — вторая девушка, со смешными встопорщенными косичками удивленно округляет глаза, склоняясь к подруге. — Ацуко! Тами! Немедленно за работу! — старшая служанка ударяет по затылку первую попавшуюся из учениц и отправляет помочь остальным установить шатры. Но и там Ацуко умудряется рассказывать всем небылицы, пугая впечатлительную Тами жуткими рассказами. — Так, значит, это правда про сопровождение из ниндзя? — Юи убирает готовые жареные бобы в кастрюлю, а потом выпрямляется, вытирая пот со лба. Мимо них проносятся слуги с паланкинами и установками для токонома. — Ага, видимо, это из-за нападения в прошлом году, — соглашается Суно, доставая новые бамбуковые стебли, чтобы доплести остальные корзины для подношений. Он вдыхает влажный душный воздух в помещении, где они готовили еду для ритуальных пожертвований, и повторяет движение Юи, вытирая рукавом капли пота с лица. — Очень жаль. Я надеялась, что в этом году ситуация повторится, — хихикает Юи, бросая сырые бобы в кипящую воду. — Только уже с логичным завершением, — добавляет служительница храма из Акума-сай, Каору, и маленькая кухонька сотрясается под хохотом нескольких работников в ней.

***

С приближением к Акума-сай становилось теплее, и, когда принцесса с сопровождением добирается до столицы, над заснеженными вершинами гор и сияющим белым покровом города устанавливается яркое солнце в чистом голубом небе. — Добро пожаловать в Акума-сай, Ваше правящее высочество, — на подходе к городским воротам их ждёт главная жрица храма с вереницей служителей, склоняясь в глубоком поклоне перед принцессой. Генма уже думает, что Ранао-сама даже не явит лика из своего паланкина, но, к его удивлению, древесная задвижка разъезжается, и принцесса выходит на хрустящий снег, протягивая свою бледную кисть, которую главная жрица целует. Задаваясь вопросами о приоритете земных лидеров над божественными в этой стране, Генма пропускает половину разговора правящей принцессы с храмными служителями. И приходит в себя только когда Ранао уже залезает обратно в паланкин, и их цепочка движется вперед, входя в город, который встречает их яркими украшениями домов и зданий. Главный храм виден с самого начала, занимая свою территорию в высокогорье. Недавно выпавший снег хрустит под ногами, в воздухе временами слышна музыка ветра от больших храмных фурин, а на улицах пусто, видно, у них не принято привечать свою принцессу скандирующей толпой. Они поднимаются в гору, где остаются снаружи, пока принцесса вместе с главной жрицей скрывается в манящем полумраке храма. Отсюда прекрасно виден заснеженный город, сейчас украшенный к их главному празднику. — Красиво, — Тацуджи присвистывает, оглядывая разноцветные фонари, покачивающиеся на ветру, и яркие молитвенные флажки, развешенные по всему периметру города. Но, несмотря на пестроту цвета и кричащие отголоски праздника, у Какаши было стойкое впечатление, что всё это больше похоже на предсмертные крики. Или успокаивающая обложка, прикрывающая наложенным сверху слоем отчаянный страх. Возможно, Какаши всё это лишь казалось, возможно, из-за того, что вся эта миссия с самого начала казалась слишком переоцененной, или из-за того, что были выдвинуты странные требования, или тот взгляд, брошенный принцессой, он не знал, что, что так сильно напрягало его во всём этом. Юичиро кивает, соглашаясь с Тацуджи, восторженным взглядом смотря вниз, и Какаши вдруг думает, что они с Генмой в чём-то похожи. Внешне. И он уверен, именно по этой причине принцесса задержала на них взгляд. *** Празднование фестиваля начнется с сегодняшней ночи и будет длиться два дня. После чего всё завершится ритуалом, и им будет необходимо вернуть принцессу назад, вновь напоминает всем Какаши, когда они прибывают в центральное место празднования. Жизнь здесь кипит, тут и там снует народ, мороз смягчается, только временами цепляет за щеки, да вырывается клубами пара изо рта, словно и природа приготовилась радоваться вместе с людьми. Им выделяют место для ночлега в одном из шатров, рядом с центральным токонома, где размещается принцесса Ранао. — Распределение: на всё время празднований двое наблюдают издалека, двое рядом с принцессой, по ночам будем дежурить рядом с её шатром вместе с дворцовой охраной. Их по двое и нас двое на половину ночи, — Какаши раскладывает карту местности города, предлагая всем остальным ознакомиться и примерно запомнить расположение всех важных точек фестиваля. — Сегодня у них какая-то ритуальная ночь, спать она не будет, так что я и Генма рядом, Юичиро и Тацуджи, держитесь поодаль. С утра сменимся. Всё ясно? — остальные кивают. Когда остальные раскладывают свои вещи, разбредаясь по разным угла шатра, Какаши сворачивает карту: он уже запомнил всё с первого раза. — Что же, теперь наша миссия официально началась, — через 10 минут оповещает всех сухим тоном капитан, вставая со своего футона.

***

Когда они выходят наружу, огромные городские часы отбивают девять часов вечера. Ритуал Сэцуки начнется в десять ночи и продлится до десяти утра. — Юичиро, держи связь с нами через чакровый центр, — короткими обрывками приказывает Какаши, а потом чуть смотрит на Ширануи, поглядывающего на виднеющийся вдалеке токонома. — Лучше со мной. У Генмы он сбивается при связи. Генма закатывает глаза, громко цокая. — Вас понял, тайчо, — кивает Юичиро, а потом они с Тацуджи снимаются с места. — В каком месте тебя просили заговаривать про мой чакровый центр? — недовольно отзывается Генма. Вообще-то, у него, правда, легко сбивается он, но это из-за построения Хирайшина, и этим страдают и Райдо с Иваши. Но говорить об этом команде Какаши не стоило, Генма вообще не любит кому-то рассказывать об этом. Просто как-то обмолвился при Хатаке, а тот вон всё на ус мотает. — Лучше пусть знает, чем грозит беспрерывное вмешательство в твой чакровый центр, — пожимает плечами Какаши, становясь вровень с Генмой и шагая к шатру принцессы. — Вот как хорошо работать с Яманака, — мечтательно произносит Генма, возводя глаза к небу. — Связываются сразу с мозгом, а не эти тревоги по чакре. — Они, наверное, тоже счастливы с тобой работать, — после недолгого молчания говорит Какаши. Генма не успевает что-то ответить, потому что перед ними вырастают фигуры дворцовых охранников. — Её правящее высочество приказала привести вас, — сообщает важным тоном охранник. — Прошу. Промолчав об одном и том же, шиноби входят внутрь шатра, склоняясь перед принцессой, сидящей на деревянном токонома, скрестив ноги. — У вас есть какие-то пожелания? — осведомляется вежливым тоном Какаши, поднимая голову. — Её правящее высочество просит вас переодеться в эту одежду, — говорит одна из её личных служанок, и две девушки выступают вперед, протягивая им комплекты традиционной одежды. — Чтобы не выделяться. Повисает тягостное молчание, нарушаемое лишь звуками веселья снаружи. — Прошу прощения, Ваше правящее высочество, это не имеет смысла, — подает голос Какаши спокойным тоном. Тишина. — Это вынужденная мера, — вдруг торопливо поясняет служанка, выступая вперед, а потом ловит ледяной взгляд черных глаз и опускает голову, возвращаясь на своё место. — И наша форма тоже вынужденная мера, — говорит вежливо Генма, глядя на сохраняющую бесстрастное выражение лица Ранао-сама. — Ваше правящее высочество, — добавляет он. Принцесса продолжает молчать, держа обе руки на подлокотниках своего трона. — Для того, чтобы обеспечить вам лучшую защиту, нам нужно оставаться в привычном нам обмундировании. Если мы его сменим, нам будет тяжелее ориентироваться в своём же оружии, — объясняет Какаши, понимая, что принцесса ждёт пояснений. — К тому же, я не думаю, что на столь ярком фестивале мы сильно выделяемся, — добавляет Генма, вспоминая ту аляпистую кляксу, в которую превращена сейчас улица Акума-сай. — Тогда снимите свои протекторы, — вдруг говорит низким, ледяным тоном, словно промерзшие вершины гор её страны, Ранао-сама. Генма бросает быстро взгляд на Какаши, который мелко дергается. — Это могу сделать я, — отвечает, чуть помедлив, Генма. — Но капитан не может. — Разве вы не должны выполнять мои приказы беспрекословно? — интересуется таким же ледяным тоном принцесса. — Снимите свои протекторы. Это лишнее. — Вынужден возразить, Ваше правящее высочество, — удивительно хорошо балансируя между извиняющимся и убедительным тоном, отвечает Какаши. — Мы не ваши подданные. Мы — нанятые вами шиноби. Мы подчиняемся тому приказу, который был озвучен заказчиком — ваша физическая защита на протяжении определенного времени. И мы выполняем только этот приказ. То, что мы должны выполнять все ваши требования, не было оговорено. Мы вынуждены отказать вам в этом требовании, — заканчивает он, слегка улыбаясь. Ранао-сама вглядывается в его лицо хищным взглядом. А потом Генма замечает, как ярче выступают костяшки на её ладонях от того, что она сжала подлокотники. Отлично, она разозлилась. Проходит ещё минута напряженного молчания, пока Какаши стоически выдерживает её взгляд. А потом она переводит его на Генму, и выражение лица принцессы меняется настолько сильно, что это было бы заметно не только приученным считывать даже самые мелкие эмоции шиноби, но и простому обывателю. Если на Какаши смотрела недовольная его возражением принцесса, то от взгляда на Генму она превратилась в кровожадного монстра, так сильно её лицо источало нечеловеческое возбуждение и безумную ненависть. — Завтра ночью требуется защита одной из участниц ритуала, — говорит, наконец, принцесса бесстрастным тоном. Так, словно не её лицо только что было превращено в нечто безумное, а сама она не была недовольна ответом Какаши. — Я могу вас об этом попросить? — неуловимо её тон становится спокойным, словно шторм уложился в мгновение. — Что вы подразумеваете под защитой? Ей что-то угрожает? — вежливо осведомляется Какаши. — Нет. Всего лишь нужно будет её посторожить. С четырех до восьми утра. И я бы хотела попросить об этом вас, — говорит Ранао-сама, глядя прямо на Генму. Генма мысленно напрягается, сохраняя внешнее безразличие. Какаши быстро прогоняет все события последних дней, собирая их в пазл. И, если так припомнить, все разы, когда о чём-то просили лично Генму, не заканчивались ничем хорошим. Он молчит, понимая, что сейчас принцесса настроена слушать только ответ Генмы. — Если так решит капитан, — наконец, выдает после недолгого молчания Ширануи. Трудно придумать более логичный ответ, ведь так или иначе все его действия должны выполняться после согласования с Какаши. — Причина выбора? — Вы же будете сопровождать в это время меня, — отвечает принцесса, и её плечи расслабляются, совсем незаметно для гражданских, но бросается в глаза шиноби даже под слоями кимоно. Да, если выбирать между тем, что Генма будет охранять четыре часа неизвестную им участницу ритуала, и тем, что саму принцессу, явно испытывающую какие-то негативные эмоции к Генме, то, конечно, лучше выбрать первый вариант. А если она вздумает что-то сделать, то… Какаши осекает себя, понимая, что звучит слишком предвзято. Во-первых, с чего бы принцессе пытаться навредить своей же защите, а во-вторых, Ширануи сам шиноби и уж защитить себя сможет. *** — Ты мог отказаться, — говорит Какаши, когда они стоят поодаль от принцессы, восседавшей на своём троне на токонома. Генма бросает на того взгляд. — Ты ведь дал разрешение, — он покачивает на губе сенбон, а затем перекатывает его. — Потому что не было причин отказывать. И, тем не менее. — Ты мой капитан сейчас. Я должен подчиняться тебе и твоим приказам, — пожимает плечами Генма. — Да, с ней что-то не так, но это же не объяснение. Они обмениваются долгими взглядами, а затем Ширануи переводит взгляд вперед, видя, как собирается народ вокруг помоста. Какаши обводит взглядом местность позади, кивая Юичиро и Тацуджи, приблизившихся к лобному месту.       Скоро должна была начаться церемония инициации ритуального фестиваля, и Какаши с Генмой отступили в тень, выполняя свою главную роль на этой миссии — бесшумные теневые защитники. Дворцовая охрана обступает трон принцессы, на котором та восседала в окружении многочисленных подолов шелкового сапфирового кимоно. Расположение справа от её трона открывало Генме основной вид на сложно убранную причёску принцессы, и его внимание привлекает сверкнувший драгоценными камнями в свете лампадных свечей хираучи-дзифа в её волосах. Обычно представители монархии не носили подобные кандзаси, но, очевидно, либо у принцессы действительно были настолько пугающие враги, что она уподоблялась женам самураев, нося оружие в волосах, либо же у неё была паранойя по поводу своей безопасности. Сбоку он хорошо видит утонченный профиль, и игра света бросает на её лицо отблески, придавая её лицу ещё более устрашающий вид. За внешней благостной аристократичностью скрывалось нечто неприятное. Прежде чем он мог понять сам, что его так напрягало в Ранао-сама, он отвлекается на шум. Звук первых тронутых струн сямисэна разрывает трескучую тишину под сводами деревянного шатра, и весь зал, набитый донельзя разномастными жителями Акума-сай и гостей из других селений, погружается в атмосферу ритуала, дыша вместе с дрожащими под тонкими пальцами музыканта струнами. Следом за заговорившим сямисэном тишину разрывает тоскливая песнь нокана, и постепенно всё громче становится отзвук деревянного цудзуми, а затем хор всё полнится новыми инструментами, новыми звуками, подводя первую песнь фестиваля к её пику, всё громче взвивается струна сямисэна и нокан с отчаянием взрывается на последней своей ноте, резко смолкая. Своды высокого шатра молчат, а затем наполняется нестройным хором шепчущихся молитв, опадаемых у ног молящихся. Первое таинство ритуала закончилось. Генма не знает, почему эта музыка осела в груди тлеющим пеплом, и у него появляется странное чувство растущего волнения. Он понятия не имеет, к чему этот фестиваль, эти странные изгибания людей, присутствовавших здесь, все эти карикатурные молитвенные воздаяния, но внутри всё равно что-то задевается. Он никогда не был особым любителем ни музыки, ни чего либо ещё из искусства, и большинство всяких музыкальных фестивалей в Конохе он пропускал, либо же обозначал себя только физическим присутствием, думая о чём-то другом. Здесь же, видимо, в силу обязательного присутствия он проникся атмосферой, иных объяснений этому странному чувству горечи, распластанного на языке, у него не было.

***

На часах показывало пять утра, когда к концу подошёл ритуал подношений. Маячащие люди отбрасывали уродливые тени на стены шатра, бросали в разгорающийся костёр жареные бобы, готовый рис, а затем принцесса влила что-то, подозрительно похожее на кровь, в сердце костра, и Генме показалось на секунду, что она обожгла свои ладони, иначе бы она не добралась до середины, но нет, когда она вернулась на место, её руки были целы. Они переглядываются с Какаши, и понимают, что оба думают об одном и том же. Третий акт их первой ночи инициации подходит к концу. Всё смолкает, и слышны только треск догорающего костра и шуршание подолов церемониального кимоно главной жрицы, когда на помост выходят несколько танцовщиц. Зал оживляется, кто-то выкрикивает что-то нечленораздельное, и Генме с Какаши становится понятным то, что официальная часть первой ночи подошла к концу. Сямисэн вновь заводит песнь, музыка разносится по шатру, и звуки флейты несутся вслед взметающимся широким рукавам кимоно танцовщиц. — Гейши? — Похоже, — отвечает Какаши, с привычным безразличным видом глядя на танцующих на помосте девушек. Танец приобретает всё более немыслимые обороты, в руках танцовщиц сменяются то веера, то вакидзаси, и толпа уже гудит, мало походя на то сдержанное молчаливое эхо, бывшее до этого. Тамбурин отбивает громкие звуки, и сямисэн взвизгивает, вдруг переходя на плавное течение, словно воды бушующего океана вдруг превращаются в тонкий ручей. Белые кимоно трёх танцовщиц, чьи цвета демонстрировали окружающим достоинство и чистоту, сменяются алыми, напоминающими сияющий рубин в багряном свете уходящего солнца, оттеняя белизну снежных вершин. В середину помоста взлетает фигура в шёлковом иссиня-графитовом кимоно, привлекая к себе внимание и вызывая громкоголосый резонанс в сводах шатра. Видимо, это из тех гейш, что удостаиваются чести выступать на публичных мероприятиях, делает вывод Генма, и она, видимо, любимица народа. Музыка сменяется, становится всё более пронзительнее, и из фурисодэ гейши появляются два веера. Когда она вскидывает голову, бросая взгляд в толпу из-под чернильных ресниц, сердце у Генмы пропускает один удар. Перед собой Генма видит, пожалуй, самую красивую женщину на свете из всех, которых он встречал. Его взгляд приковывается к белоснежной коже оголенных предплечий, когда танцовщица вскидывает веера, и широкие фурисодэ её кимоно спускаются вниз. Шелковое кимоно вскидывалось чёрными волнами на расписанных подолах, штормило в круговороте стремительного танца. Бамбуковый лес тянется вверх, вслед за взмахом сменившего веер сёто, сосновые стебли на спине качаются вместе с гибким телом танцовщицы. То, с каким придыханием весь зал смотрел на её исполнение, Генма мог понять. У девушки чёткие, как вышедшие из-под руки талантливого скульптора, точёные черты лица, накрашенные густым алым цветом губы, разъезжающиеся в игривой ухмылке и обнажающие белые ровные зубы. Металлическое остриё сёто скользит вниз, вдоль белоснежной кожи лица, поддевается юрким розовым языком, а потом скрывается в многочисленных складках шуршащего кимоно. Взгляд ярких светло-серых глаз сиял жемчугом в свете костра и окружающих помост лампадных свечей, вскидываясь то вверх, возносясь в космические глубины, то падал вниз, скрываясь от людских поедающих взглядов под пушистыми ресницами, припорошенных застывшими снежинками. Иногда её взгляд смотрел прямо в толпу, вызывая у половины, как минимум, судорожное придыхание и желание задержать на себе этот мимолетный взгляд. Но танцовщица управляла человеческими эмоциями так же ловко, как и своими инструментами: её взгляд был то соскальзывающим тающим от тепла маслом, издевательски перепрыгивающим с одного человека на другого, то лезвием обоюдоострого кинжала, вспарывающего грудную клетку несчастного, угодившего в ловушку бездонных томных глаз. Угольные паутинки ресниц шальными взмахами уводили взгляд, давали тонувшему шанс на спасение, а затем возвращались и утягивали в порочные глубины безоговорочно. В танцовщице не было ничего аристократично сдержанного, она вся была воплощением бесстыдства и маслянистой порочности, и те приоткрытые алые губы, по которым скользили попеременно то розовый язык, то лезвие сёто, вдруг вызвали в Генме странное стойкое ощущение омерзения. Наваждение от первого впечатления смыло как ледяной водой, и он нахмурился, понимая, что дьявольская соблазнительность гейши чуть не утянула и его. — Мы можем смениться с Юичиро и Тацуджи, — говорит Какаши бесстрастным тоном, и Генма вздрагивает. Он поворачивает голову к нему, по взгляду понимая, что тот смотрит на него уже долгое время. Что-то скользкое скручивает внутри, когда Ширануи думает о том, как он выглядел всё это время, наверняка бессмысленно пялясь на танцовщицу. И с замершим сердцем думает о том, что Какаши всегда отлично умел читать его эмоции по лицу. — Я не… — Уже утро, Генма, — говорит неясным тоном капитан. — Всё равно скоро смена. И он подает знак ждущим сокомандникам, пока Генма смотрит вслед уходящей спине Хатаке. С каким-то странным чувством он следует за Какаши, входя в их шатёр. — Я хо… — Ложись спать, сменимся через четыре часа, — прерывает его капитанским тоном Какаши. Генма тяжко вздыхает, проходит к своему футону и садится на него. Чего он так на него разозлился? Ну, попялился он немного, но, вообще, у него никаких даже мыслей не было, ну, то есть, красивая, да, танцует красиво, но…и всё. Он смотрит на укладывающегося Какаши, привычными, скупыми движениями поправляющего всё вокруг, проверяющего разгрузку в сотый раз. Генма складывает руки на груди, смотрит на капитана, который ложится на бок, демонстрируя своё настроение просто выполнять приказы. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Думает о том, что вся эта миссия ему уже чертовски вымотала нервы. Смотрит. Ну, же, давай. Какаши вздыхает, сдаваясь, а затем разворачивается на спину, протягивая свою руку Генме. И тот, сдерживая рвущуюся наружу улыбку, хватается своей, и перемещается на футон Какаши, целуя того в уголок глаза, вызывая тихую усмешку. Пальцы стягивают маску, губы по наитию находят чужие, и у Генмы все остальные мысли выветриваются из головы, потому что Какаши податливо приоткрывает свои губы, впуская чужой язык в свой рот. Потому что он позволяет оставлять легкие поцелуи на щеках, скулах, подбородке. Обнимает одной рукой, и Генма чувствует ткань перчаток кожей на затылке, вздыхает, прикрывая глаза, и позволяет оставлять влажные отпечатки губ на дрожащих ресницах, вдоль старого шрама. И Генму отпускает. *** На вторую ночь, как и договаривались, Генма отправляется сторожить неизвестную участницу ритуала, а Какаши охраняет принцессу у храма, пока Тацуджи с Юичиро спят перед дневной сменой. В воздух взлетают искры от разноцветных фейерверков, слышится гул и топот довольных зрителей, и морозный воздух разрывается от ярких залпов, освещающих молочный туман вдалеке и заснеженные горные вершины. Какаши выдыхает облачко пара, а потом поводит замерзшими плечами под плащом. Из-за власти снежной стихии ночной темноты тут нет, и белая степь и горы вдалеке видны как на ладони, открывая хороший обзор на случай нападения. Дворцовая охрана переговаривается между собой, бросает изредка взгляды на скучающего шиноби, и Какаши, за неимением иных дел, вдруг вспоминает прошлую ночь. Первым делом в голове всплывает то выражение отсутствия на лице Генмы, когда тот смотрел на танцующую ойран, а потом и те четыре часа, час из которых они безответственнейшим образом не спали, занимаясь чёрт знает чем. Какаши сам не знал, какое чувство вызвало у него выражение лица Генмы, когда он заметил, как тот не отводит взгляда от танцовщицы. Можно было бы сказать, что ему не понравилась потеря бдительности, кощунственная для шиноби, но он знал, что это не будет честным ответом. Сам Какаши даже не смог сконцентрироваться на танце или завораживающей, да, он признавал, красоте ойран, потому что шаринган изредка пульсировал, мол, где-то рядом опасность. Однако оной так и не было обнаружено. И сейчас его шаринган тоже подавал сигналы, и Какаши отогнал свои мысли непрофессионального характера, сканируя внимательным взглядом тихие просторы степи.

***

Генма крутит головой, разминая затёкшие плечи, а потом засовывает руки в карманы брюк, глядя на сверкающие звёзды в бледном небе. Этой необходимой участнице ритуала выделили отдельный шатер, а не комнату в окия, и Генма отсчитывает ещё три с половиной часа, когда двое слуг из окия, тоже отправленных охранять девушку, засыпают у подножия балок. Многие из персонала окия и храмных служителей так и засыпали на ходу, явно не первую ночь без сна, ведь подготовкой они и занимались. С неохотой Генма толкает одного из слуг, и тот смотрит на него осоловевшими глазами. — Простите, — тут же вскакивает парень, пихая друга в плечо. — Вставай. Генма смотрит на их невоодушевленные лица с неким подобием жалости и снисхождения. — Простите, мы так не засыпаем, просто сегодня что-то…устали, — борясь с огромным зевком, бормочет второй слуга. — Вижу, — со смешком отвечает Генма, присаживаясь перед ними. — Что за особа тут? — он кивает на шатёр. — Леди Сейрин, — с готовностью отвечает один из слуг. — Наша главная ойран. Вы её, наверное, видели, она танцевала в конце Сайшо но Ёру, — добавляет он. — Мы должны в восемь утра её собрать на ритуал. — Танцевала? — уточняет ещё раз Генма, получая кивок в ответ. — Самая…популярная наша ойран. И самая красивая. Так, значит, она не гейша. Ойран. Ясненько. От ответа слуг ему становится ещё более непонятным его нахождение тут: если ей ничего не угрожает, а они тут выполняют только функцию шикоми, то зачем необходимо наблюдение шиноби? Слуги встают на ноги, нарезая круги вокруг шатра, чтобы не уснуть, и Генма задумчиво кусает сенбон, думая о том, что вся эта странная чертовщина ему не нравится. Краем уха он цепляет шум отодвигаемых фусума, и оборачивается. — Леди Сейрин, что случилось? — один из слуг кидается к девушке, облаченной в белый шелковый халат, очевидно, не подходящий под зимнюю погоду Акума-сай. Та выходит босыми ногами на снег, и Генма смотрит на её бледные ступни с неким вопросом об адекватности этой ойран, а когда поднимает взгляд, опять столбенеет. Ойран не белят лицо, он знает об этом. И эта Сейрин не белила: оно само по себе светлее рисовой бумаги и снега, в котором утопали сейчас её ноги. — Зачем вы вышли на снег босой? — шикоми вскидывается, бросаясь в шатер, и ища её гэта. Ойран смотрит на лицо Генмы, опираясь рукой о створку фусума. — Вы кто? — По просьбе Её правящего высочества должен за вами наблюдать сегодня, — отвечает Ширануи сухим тоном. — Шиноби? — ойран вскидывает тонкую бровь. На кивок она ведёт носом, а потом поднимает стеклянный взгляд серых глаз вверх. — Опять снег, — она вытягивает ладонь, ловя падающие снежинки на неё. Те не тают. — Зайдите обратно, пожалуйста, леди Сейрин, — бормочет один из юношей, подавая ей гэта. — Либо же обуйтесь, вы же стоите перед мужчиной. Да, точно. Сейрин отталкивает одной ногой гэта, а потом смотрит на Генму. — У меня есть для вас кое-что, — девушка разворачивается, маня тонким пальцем Генму. Он вздыхает, вновь засовывая руки в карманы. — Уверен, это срабатывает на ваших клиентах, но я не выполняю ваши приказы, — бросает устало он. Сейрин поворачивается в шатре, и Ширануи опять бросает взгляд на её лодыжки, уже не замечая белизны кожи, а видит пробивающиеся алые кровоподтёки на припорошенных снегом ступнях. — Я должна вам дать это по приказу Её правящего высочества, — говорит она спокойным тоном, наклоняя голову и являя изгиб тонкой изящной шеи внимательному взгляду шиноби. — Прошу, — она приглашающим жестом вытягивает руку и в каждом её движении сквозит натренированность и соблазнение. И это как профессиональная деформация Генмы, когда они с Какаши пытаются попеременно убить друг друга каждое утро, только деформация элитной проститутки. Ширануи входит за порог, ловя предостерегающие взгляды со стороны юношей-шикоми. Разумеется, Райдо как-то говорил, что мужчина не может быть на территории ойран, если он не является клиентом. Думая о том, позволяет ли устав ойран или что там у них есть, находиться рядом с мужчиной-шиноби по долгу службы, Генма так и стоит, не замечая изучающего взгляда Сейрин. — Так, и что у вас для меня? — Генма оглядывает шатёр сверху донизу, всё же не решаясь смотреть прямо в глаза этой девушки. Он не знает, использует ли она опять эти свои дьявольские чары, как было вчера, против которых, как оказалось к его вящему недовольству, у Ширануи не так много имеется в запасе сил. Девушка тянет свою руку к нему, от чего Генма её тут же перехватывает, сжимая чужое тонкое запястье. — Прошу обойтись без лишних нерегламентированных прикосновений, — сухим тоном резюмирует он, отпуская её руку. Ойран хмыкает, но не криво, а очень красиво и настолько соблазнительно, что Генму коробит. Сейрин откидывает свои блестящие, наполовину уложенные в причёску, волосы, а потом мягкой походкой идёт к своему футону. Там ковыряется в каких-то сундуках, а потом переползает от одного к другому, обнажая белое округлое бедро — случайным ли — движением, и Ширануи опять чувствует это липнущее ощущение. От какой-то странной пустоты в голове до сбивающего с ног омерзения. Что-то в ней было не так. — Вот оно, — девушка встает на ноги легким движением, возвращается к Генме, скользя по его жилету игривым взглядом, а потом протягивает маленький свёрток. — Что это? — Это тайна. Вам нужно это передать Её правящему высочеству, — нараспев произносит девушка. — Таков был её приказ. Я не могу ослушаться его, — изгибает уголки красных губ ойран, а потом её рука скользит вперёд, касаясь воротника жилета Генмы, и тот опять перехватывает её кисть. — Я уже говорил, — бесстрастным тоном напоминает Генма, чувствуя странное вязкое послевкусие на своём теле после её касания. — Ох, да, простите, — ойран не выглядит виноватой, но она кусает губу, а потом шальным взмахом чёрных ресниц вскидывает на него маслянистый взгляд, навевая воспоминания о вчерашнем выступлении, и подаётся вперед, с тихим вдохом прижимаясь ледяными губами к уголкам губ Генмы. В голове появляется какой-то белый шум, и что-то вязкое, мускусной нитью прошивает его черепную коробку, и он даже не отстраняет инициативную ойран, пытаясь совладать с собственным сознанием. Сейрин не теряет время даром, укладывает руку на шею, тянет ближе к себе, опасным движением огибает привычный металлический сенбон, пытается углубить поцелуй, и вакуум в голове Генмы рассеивается. Нечто нечеловеческое отступает, человеческие эмоции проступают ярче, и он откидывает её от себя, со злобой сжав чужое плечо, из-за чего красивое лицо перекашивается в гримасе боли, а потом Генму прошивает очередная порция отвращения, и он чуть не плюет сенбоном в сонную артерию ойран, еле сдерживая себя от этого. Ты не бьёшь гражданских, напоминает он сам себе, а потом крепко сжимает кулак. — Держите себя в руках, леди, — говорит он с холодной яростью, глядя в искривленное лицо. Вытирает свободной ладонью губы, и выходит из шатра, вдыхая морозный холод, который заползает иглами в легкие, выдавливая это странное склизкое чувство изнутри. Юноши-шикоми молча стоят поодаль, тревожно глядя на него. Генма успокаивающе кивает им, а потом смотрит на сверток в руке, и засовывает его во внутренний карман теплого плаща. Под конец этой смены его несколько раз накрывает этой странной волны стыда и отвращения, когда он думает об её прикосновениях, об её ледяных губах. Что же с ними всеми тут не так? *** Тацуджи с Юичиро заступают с восьми утра. Фестиваль уже близился к своему концу, улицы всё ещё горели яркими публичными выступлениями, разными ярмарками, залпами многократных фейерверков. Генма возвращается в их шатёр, после того, как передает принцессе свёрток, стараясь не думать об этом злобном взгляде, которым она его окидывает, и замечает Какаши, разворачивающего свой футон. Они смотрят друг на друга пару мгновений, и Генму опять окатывает, словно из ведра. Всё нарастающее напряжение между ними никуда не хотело уходить, и Генма вспоминает инцидент с этой чокнутой ойран, и стыд опять острыми иглами пробегает по артериям, а потом входит медленно в шатёр. — Поешь, — говорит Какаши нечетко, одёргивая жилет. — Поспим четыре часа. — Ага, — отвечает ему Генма, раскатывая свой футон и беря в руки контейнер с едой, приготовленной слугами из городских. Он присматривается к еде. — Она не отравлена, — словно почувствовав спиной, что делает Генма, говорит Какаши. — Я проверял. Ширануи кивает, доставая палочки. Он опять чувствует это повисшее напряжение. И для любителя упрощения Генмы это ужасно тяжело. Он ест, пока Какаши прямо сидит, и напряжение нарастало, продолжая нагнетать обстановку. Когда Генма заканчивает с едой, он отставляет в сторону контейнер, и под ложечкой опять начинает сосать. Какаши всё ещё сидит, выпрямившись, ничем особенным не занимаясь. — Какаши, — начинает тихо Генма, словно боится, что если скажет громче, то обязательно произойдет что-то непоправимое. И оно происходит. Какаши по инерции разворачивается, потому что Генма подходит к нему сзади, присаживаясь на колени, и тянет к нему руки. Между ними тонкая льдина барьера, и Какаши опять, опять, за стерильным стеклом. И у Генмы ощущение, что сейчас сквозь пальцы утекает что-то важное. — Пожалуйста, — вдруг выдыхает Какаши, когда чужие руки обвивают его торс, а чужие губы прижимаются к виску, потому что Генма может потрогать это сквозящее напряжение от Хатаке. — Генма, пожалуйста, — выговаривает сквозь зубы медленно и тихо Какаши. — От тебя пахнет этой женщиной. Ширануи замирает. И ему вдруг становится до рези в глазах смешно. Ну, да, это же Хатаке Какаши. Верно, он все запахи чувствует. Начиная от запаха кожи вплоть до запаха эмоций. Вот почему, вот откуда берётся это напряжение. Потому что Какаши всё прекрасно чувствует. У Генмы вдруг возникает пустота в голове. Ему вдруг нечего объяснить, он даже не знает. Ему очень хочется сказать что-то, пояснить, что вот она сама, что он ничего не делал, он не хотел, он, правда, чёрт возьми, не хотел, но он словно проглатывает язык и смотрит в чужие глаза, надеясь прочесть в них понимание. Ну, же, Какаши, мы с тобой всегда отлично друг друга понимали, мы с тобой и до всего этого были похожи. Пойми сейчас, что я не хотел. Правда. Всегда зная, что сказать в любой неподходящий момент, Генма вдруг не находит ни одного внятного объяснения сейчас. В самый нужный, в самый важный момент, когда каждая секунда молчания стоила ему тепла в самых любимых глазах напротив, он ничего не может сказать. И это самое ужасное. Они так и смотрят друг другу в глаза, и каждый пытается найти что-то своё. Генма не находит. Ему вдруг становится так понятно, когда он сталкивается с серебристыми льдинками в чужих глазах, и Ширануи понимает, откуда взялось напряжение. Не из-за этой миссии, нет. Оно взялось уже давно. Наверное, даже с самого начала. Просто Генма не хотел этого видеть. — Скажи мне сейчас честно кое-что, — наконец, заговаривает он, не сводя внимательного взгляда с лица Какаши. Какаши не моргает, глядя ему в глаза. — Помнишь, я у тебя спрашивал, нужно ли тебе это всё, Какаши? — интересуется Генма. В ответ молчание, лишь в глазах чужих мелькает нечто странное. И это странное, то, что мелькнуло так быстро, что было бы незаметно в любой другой ситуации, расставляет все точки в голове Генмы. Это нечто странное — сомнение. И это бьёт Ширануи под дых с такой силой, что он сам удивляется. Какаши всё ещё сомневается, нужно ли ему это всё. — Так вот, ответь мне сейчас очень честно, Какаши. Нужно ли тебе это всё? В сводах шатра повисает молчание, и впервые за столько времени Генма чувствует, как холодно в этой стране. — Генма… — Отвечай на вопрос! — рявкает Генма с такой бессильной злостью, что самого себя хочется ударить. Ведь Какаши не виноват. Никто не виноват, кроме Генмы, который не захотел увидеть очевидного. Так ведь? Он так ясно это осознает, что это сваливается и вываливается наружу, как снежный ком. — Не лги мне сейчас, слышишь, Хатаке? — шепчет злобно Генма, хватая Какаши за ворот жилета. — Будь, чёрт возьми, честным уже до конца. Какаши смотрит на него тем самым, умоляющим не задавать вопросов, взглядом. — Какаши, отвечай на вопрос. Отвечай на вопрос, не оглядываясь на меня и мои чувства. У тебя нет никаких обязательств передо мной. Я хочу знать, чего хочешь ты, — чеканит жестким тоном Генма. Он смотрит ему в глаза, ищет в них хотя бы одну долю эмоций, которая была бы нужна ему, чтобы Ширануи мог взять себя в руки. Но не находит, и у него опускаются руки. Он уже говорил, что всё должно быть вместе. Никто не умеет тащить на себе всё, особенно, когда второму это особо и не нужно. — Я не знаю, Генма, — выдавливает из себя Какаши гробовым голосом. Да, так он и думал. — Я просто… — начинает он, но Генма вдруг чувствует, что ему нужен выход эмоциям. И он заводит руку, со всей силы заезжая в скулу Какаши. Того уносит назад, и он шипит, прежде чем сесть на деревянный пол, прижимая руку к поврежденной кости. — Хватит, твою же мать, Хатаке, оправдываться! — с ненавистью выплевывает Генма, вставая на ноги. — Ты должен был с самого начала сказать это. Всего лишь одно слово «нет», Хатаке! Что в этом сложного было? — переходя в свистящий шепот, спрашивает Ширануи, а потом он сжимает руки в кулаки и выходит из шатра, со злобой задвигая фусума. Вокруг снуют люди, и Генма приказывает себе успокоиться. Он на миссии, они на миссии, и даже если ему немного хреново, это не значит, что он должен истерить. Соберись, приказывает он сам себе, проводит ладонью по лицу, выдыхая. А потом думает, что он идиот. Да, полнейший идиот, начиная с отношения к Какаши и заканчивая сегодняшним днём. Генма криво хмыкает, а потом вспоминает слова Асумы, и думает, что он сейчас был бы не против закурить. «А чего ты хотел? Правды? Так вот она, правда, Ширануи. Напросился сам на честный ответ. Чего теперь на Какаши гонишь? Чего ты вообще от него хотел? Чтобы он принимал твою больную зависимость от него? Так он принял. А про то, чтобы она делилась надвое, о таком разговора не было.» Да, верно. Генма сам просил честного ответа, и он получил его. Разве Какаши виноват в том, что он не разделяет таких же чувств? Генма проводит ещё раз ладонью по лицу, вдыхая морозный воздух. Холод отрезвляет его, и он чувствует вину.

***

Возвращается в шатёр он куда позже, послонявшись по округе, попутно ища подозрительных людей, и, когда входит, замечает, что Какаши всё ещё сидит, видимо, уже не намереваясь спать. Он вскидывает голову. — Прости, — слетает с губ Генмы быстрее, чем Хатаке открывает рот. Он садится на свой футон, скрещивая ноги, а потом смотрит мягким взглядом на Какаши, улыбаясь ему. — Не за удар. Вообще. За всё. Это моя вина, если быть честными, да? Я не должен был давить на тебя. Ладно, Хатаке, хоть раз в жизни признай, что да, тебя заставили, — уже видя, как собирается возразить Какаши, опережает того Генма. — Сперва я заставил тебя своим признанием, а потом всеми этими обещаниями. Я взял на себя слишком много, я понял. Возомнил себя спасителем, особенным, который сможет тебе помочь во всём, и, кажется, немного переборщил? — Ширануи поднимает на него слегка виноватый взгляд, пытаясь сгладить мягкой улыбкой острые края собственных слов, которые его самого режут не хуже заточенного кинжала. — Всё в порядке, Какаши. Мы вернемся к исходной точке, как я и обещал тебе ещё в начале, — говорит Генма, чувствуя, что от этих слов ему словно под ребра загоняют кунай. — Мы всё ещё друзья, ладно? — он пытается выглядеть искренним, и не знает, получается ли это у него, но он надеется, что да. Он хочет донести до Какаши, что тот не виноват, и вообще, смысла уже винить кого-то нет. Не конец же света всё-таки. — А ты… — начинает сиплым голосом Хатаке. — Всё в порядке, — повторяет Генма. — Ты ничем мне не обязан. Вон, Ширануи же как-то жил со своими безответными чувствами пять лет, проживёт ещё столько же. — Нам пора присоединиться к ребятам, да? — Генма встает с футона, опираясь о колени, а потом смотрит на Какаши, вдруг хмыкая. — Сделай лицо попроще, Хатаке, а то как будто на похороны пришёл, — он по инерции тянет руку, мешкается, а потом неловко слегка похлопывает его по плечу, и выходит на улицу первым, упорно игнорируя саднящее чувство в грудной клетке. Какаши смотрит ему вслед, и Генма знает, что тот не верит этому всё в порядке. Но это уже неважно. Какаши так будет намного лучше. _______________________________________________________________________ Ойран — высший ранг куртизанок в Японии. Элитная проститутка, образованная и начитанная, танцующая и поющая, как правило, доступная только зажиточным самураям и феодалам. Гонт — деревянная черепица, в эпоху Эдо (которую я беру за основу в фф) была кровельной основой императорского дворца. Фурин — традиционный японский колокольчик из стекла или металла. Акума — «демон». Отсюда и название вымышленного города. Морьё — демон, которого заточили в храме Страны Демонов, информация из 4 фильма «Наруто». Токонома — ниша в стене, является местом для гостя высокого ранга. Хираучи-дзифа — это собирательное слово из кандзаши. Дзифа — именно название шпильки-оружия. Сямисэн — трёхструнный национальный инструмент японцев, японская лютна. Нокан — разновидность японской флейты (фуэ). Использовалась артистами из театров. Цудзуми — японский малый барабан. Вакидзаси (сёто) — короткий японский меч. Тамбурин — старинный музыкальный барабан цилиндрической формы. Фурисодэ — кимоно с длинные рукавами. В тексте использовала именно как обозначение «развевающихся рукавов» Окия — дома, где проживали гейши и, иногда ойран и таю. Шикоми — слуги в них. Фусума — разъезжающиеся двери.