Стань мне ближе горящих звёзд

***

Одно из правил шиноби: не показывать свои эмоции. А есть ещё одно, которое Ширануи любил и которому часто следовал: приоритетность командного над индивидуальным. И сейчас он демонстрировал полную верность принципам шиноби, — ведя себя максимально непринужденно рядом с Какаши. «Всё в порядке», твердил он сам себе, когда его взгляд неосторожно, просто уже по привычке, находил капитана среди остальных. «Вы теперь просто друзья, это не конец света», говорит он, когда они остаются наедине и ему хочется привычно коснуться его, поцеловать, Ширануи не знает, чего ему хочется на самом деле. И ему непривычно от того, что теперь нельзя. Генме просто стоит остаться хорошим другом, сдержать своё гребаное обещание, которое он, чёрт знает зачем, давал в самом начале его конца. «Идиотизм. Ты — шиноби», про себя повторяет он, сохраняя флегматичное выражение лица, когда их с Какаши опять приглашают в шатер принцессы, и они вынужденно три минуты идут наедине. Но у Генмы хватает выдержки, чтобы переброситься какими-то ничего не значащими фразами, и даже когда принцесса опять просит приглядеть за Сейрин, прося об этом лично Юичиро, Генме удается сохранить бесстрастность в её чистом виде, хоть внутри он хочет послать эту принцессу со всей чокнутой, под стать ей, свитой. — Держись подальше от этой Сейрин, — бросает Генма товарищу, когда тот направляется к ней. — Она чокнутая, — добавляет он напоследок серьезным тоном. — Вас понял, — кивает Юичиро, хлопая своими большими глазами. У Генмы появляются сомнения в том, что тот сможет приструнить эту ойран: как правило, такие цветочки и попадаются очень быстро на удочку профессиональных соблазнительниц. Сомнений в том, что она повторит свой трюк, у него почему-то не было. *** Юичиро возвращается в восемь утра. Генма с Какаши заступают на свою смену последнего дня фестиваля. Они сопровождают принцессу на встречи с городскими вельможами, горожанами, к ним присоединяются отдохнувшие Юичиро с Тацуджи, и в два часа ночи Ранао-сама отправляется в храм для проведения главного ритуала. Мимо отряда охраны проводят двух девочек и двух мальчиков, облаченных в красные ритуальные одежды, а за ними следуют трое юношей, сопровождавшие двух девушек в белых кимоно. Со странным чувством Генма узнает в одной из девушек Сейрин, ступавшей босыми ногами по хрустящему снегу. — Я думал, что ойран не впускаются в храмы вообще, а они даже в ритуалах участвуют, — говорит Какаши тихо, и Генма вздрагивает. — Я тоже так думал, — отвечает он дрогнувшим голосом. Через некоторое время на широкой лестнице, ведущей в молитвенный зал, появляется белокурая женщина, главная жрица храма, и позволяет ввести в помещение всех участников ритуала. Вся охрана остаётся ждать снаружи, вслушиваясь в звуки, исходящие из таинственно замолчавшего храма. На молочно-туманном полотне неба горели яркие звёзды, параллельно им на земле по периметру территории храма зажглись три тысячи лампад, и тонкий нюх Какаши улавливает первым этот специфичный запах топленого масла. Тихая музыка звенящих фурин и громких молитвенных напевов вместе с приглушенными ударами тамбурина и низкими нотами ритуального сямисэна расслабляет охрану, и каждый отстраненно думает о своём. И когда посреди спокойного течения музыки слышится тихий вскрик, напряженность Генмы по известным причинам позволяет ему услышать его, как и Какаши, только по причине сосредоточенности на миссии. Блеск взметнувшегося кинжала бросается в глаза первым в ярко освещенном костром зале, и Генма по привычке выпускает изо рта заряженный чакрой сенбон, на секунду останавливая движение кинжала, и этой секунды хватает Какаши, чтобы переместиться за спину нападающего и блокировать его движение, приставив к горлу кунай. Принцесса глубоко дышит, опираясь руками о каменные плиты пола, а потом отползает, вставая на ноги. Тацуджи окидывает цепким взглядом всю залу, больше не замечая подозрительных вещей. — Что здесь произошло? — Какаши отводит чужую руку назад, отбирая заточенный кинжал и рассматривая его: обычный кинжал без опознавательных знаков для шиноби.  — Прошу отойти вас всех, — Генма окидывает взглядом всех присутствующих в зале людей. Нападавшим являлся один из тех юношей, сопровождающих Сейрин и ещё одну девушку, так что, вполне возможно, что он здесь не один. Принцесса разворачивается на пятках, от чего широкие подолы взметаются вверх, а потом вперивает настолько разъяренный взгляд на задержанного похитителя, что внимательного следящих за ней шиноби передёргивает. Её лицо искажается настолько сильно, вытягивается и словно теряет своё человеческое обличье, и когда она открывает рот, из её груди предварительно вырывается пугающий клёкот. — Это она тебя отправила? Да?! Отвечай! — в её голосе больше нет льда, только звенящая разбитыми осколками ярость и разгорающийся огонь гнева. Крылья наглухо застёгнутого воротника разлетаются от шумного и частого дыхания, и принцесса издаёт тихий вой, и когда Генма бросает взгляд на толпу храмных служителей и остальных, он понимает, что для них это нормально. — Она хочет от меня избавиться! Вот почему она позвала вас! — вскидывается взбешенная принцесса, бросая испепеляющий взгляд на шиноби. — Если бы не вы… — Пустите меня, — шепчет юноша, поднимая голову и глядя на руку Какаши, которой тот сдерживал его. — Вы не понимаете. Вы не понимаете! Вы должны защищать не её! Защитите нас…или позвольте мне убить её. У Какаши чуть дёргается глаз. То, с какой решительностью и уверенностью говорит этот парень, заставляет его поднять внимательный взгляд на принцессу. — Ваше правящее высочество, — говорит он, а потом отпускает руки юноши, и когда тот рывком бросается вперёд, складывает ручную печать, после чего парень падает на пол, связанный по рукам и ногам металлической леской. — Объясните, в чём причина нападения на вас? И почему вы обвиняете в этом нас? Наша задача — защитить вас, однако, если вы не объясните всю суть, боюсь, нам придётся тяжелее, — спокойным тоном предлагает он. В тишине, прерываемой лишь треском взлетающих искр ритуального костра, слышится глубокое и неровное дыхание принцессы. — Вы совершаете ошибку! — вдруг вскидывается парень. — Не позволяйте ей вновь сделать это с нами… — Убейте его, — вдруг говорит низким, грудным голосом Ранао-сама, разворачиваясь к людям. — Он напал на меня, поэтому немедленно покончите с ним, — чеканит она, переводя взгляд с одного на другого шиноби. — Это ваша задача — защищать меня, — напоминает она, вновь успокаиваясь в одно мгновение. Какаши не двигается с места, всё ещё терзаясь внутренними сомнениями. — Ну, же, — Ранао-сама сводит брови к переносице, а затем бросает взгляд на Юичиро, слегка кивая, и Генма, сосредоточенный на её взгляде, замечает только одно: то, как он ему знаком. — Юичиро, стой! — Какаши, не ожидавший такого действия от собственного товарища, вскидывает руку, когда тот перемещается к связанному, уже готовясь нанести ему решающий удар. Ранао вздрагивает, чувствуя дуновение воздуха от человеческого перемещения, и ведёт головой. — Стоять, — ойран замирает, чувствуя остриё куная, упирающегося в ход её сонной артерии, и слыша чужой жёсткий голос над собой. Генма прижимает кунай к её шее сильнее, не сводя взгляда с принцессы. Повисает тишина. Какаши смотрит на Юичиро, также зависшего с кунаем над лежащим юношей, а потом переводит взгляд на Сейрин и с неё на принцессу. Ранао дёргает мелко рукой, схваченная ойран зеркально отражает её действие, и Какаши приподнимает хитай-ате, открывая шаринган. — Отойди от него, Уширомия, — приказывает резко Какаши. — Я не давал тебе приказа на его убийство. И следит за реакцией главных действующих лиц. Шаринган позволяет увидеть, как изменился поток чакры в теле Юичиро, и, прежде чем он смог понять что-то, тот вскидывается, разворачиваясь и бросаясь на Какаши, но тот уклоняется, и кунай проходит в миллиметре от шеи. — Прекрати! — взвизгивает принцесса, и Юичиро автоматически подчиняется, останавливаясь, как вкопанный, и Какаши бросает на неё взгляд: сквозь шелковую ткань воротника просачивается кровь. Откуда? — Так, значит, — слышится сбоку от него, и мозг Какаши пронзает одна немыслимая догадка: он бросает взгляд на Генму, чей кунай всё ещё был прижат к горлу ойран, и замечает кровавую дорожку на белой коже. — Думаю, теперь нам есть о чём поговорить, — заключает Какаши, смеряя внимательным взглядом напуганных принцессу и ойран, и замершего Юичиро. — Советую без глупостей, — качает он головой, предугадывая шаринганом чужие действия. По залу вдруг проносится пораженный вздох, и Сейрин обмякает в руках Генмы, от чего тому приходится её подхватить. — Поток её чакры изменился, — констатирует Какаши, сканируя шаринганом местность и остальных людей. — И из всех присутствующих он удивительно схож с вашим потоком, Ваше правящее высочество. Принцесса вдруг вытягивается, её плечи начинают трястись, и она сжимает кулаки, смотря в глаза Какаши. — Что вы имели в виду, когда сказали, что мы здесь для того, чтобы помешать вам? И кто хочет вас убить? — Что это за глаз? — спрашивает в ответ принцесса, вглядываясь в узор шарингана. — И кто ты такой, раз делаешь такие выводы? Значит, он правильно догадывается. — Думаю, вам стоит отвечать на мои вопросы, — уже без особого намека на вежливость отвечает Какаши. — Кто и зачем планировал на вас нападение? И почему же трое в этом помещении обладают одинаковым потоком измененной чакры? — Это не ваше дело, — отвечает Ранао, явно теряя облик той ледяно-отстраненной принцессы. Её лицо в свете тлеющего костра приобретает странное свечение, и Какаши чувствует нутром её отчаявшееся приближение. — Но я не позволю себе умереть так просто, — шепчет она себе под нос. — Вы не испортите моё дело! — восклицает она, бросаясь к Сейрин, но останавливается одним чётким движением руки Какаши, и тот ощущает, насколько ледяная у неё кожа под слоями задранного томосодэ, несмотря на жар в этой зале. — Пусти! — она хищным взглядом вгрызается в его лицо, пытаясь вырваться. — Успокойтесь, — Какаши крепко держит чужую руку. — Ваше высочество, стойте. — Вы уже опоздали, шиноби Конохи, — впервые за долгое время подает голос главная жрица, не сводя взгляда с тлеющего костра. — Сердце не успело. — Чего? Какое, к чёрту, сердце? — Генма чувствует, как в его руках зашевелилось тело Сейрин, и он смотрит на неё, приходящую в себя. А Какаши фиксирует взглядом всё усиливающееся исходящее от принцессы свечение, не отпуская её руку. Та тяжело и загнанно дышит, не сводя растерянного взгляда с Сейрин, а потом её хватка на чужом предплечье слабеет. С гулким шорохом смятых подолов принцесса падает на колени, подхватываемая одной рукой Какаши. Наступает звенящая тишина. — Она должна была успеть принести новое сердце, взамен старому, — произносит с тяжелым вздохом главная жрица, глядя на бессознательную принцессу. Какаши быстро скользит взглядом по её лицу, подмечая неестественные голубые прожилки на прозрачной коже и словно нанесенные красными чернилами волны, окольцовывающие шею Ранао. Он поднимает взгляд на жрицу, пока Тацуджи подходит к стоящему неподвижной статуей Юичиро. — В этом вы опоздали. У Генмы дёргается бровь, и он переводит взгляд на Юичиро, отпуская пришедшую в себя окончательно Сейрин, которая касается рукой свое шеи и смотрит на окровавленные пальцы. — Хотите знать, кого вы защищали всё это время? — интересуется шелестящим шепотом Сейрин, глядя в спину подходящему к товарищу Генме. — Ненавидимую своим народом и своей же сестрой узурпатора трона, отцеубийцу и просто убийцу. — Она умерла? — интересуется кто-то из горстки молчащих храмных служителей. Какаши опять смотрит на принцессу, следя за грудной клеткой. Никакого движения. Неужели?..Он прислушивается. — Вы оба, — жрица поднимается на ноги, подходит к принцессе, опускаясь на колени и забирая её тело к себе с рук Какаши. — Похожи на её отца, — она касается одной рукой чужого лба и проводит ладонью по лицу принцессы, закрывая её остекленевшие глаза, а потом смотрит на Генму и Юичиро. — Которого она, по мнению большинства, убила. — Он жив? — сохраняя бесстрастность, уточняет Какаши, наблюдая за действиями женщины. — Да, если это можно так назвать, — говорит она, спускаясь ладонью ниже, касаясь окольцовывающих шею бездыханной принцессы полос. — В прошлом году она забрала сердца двух молодых людей, чтобы продлить его жизнь, а затем убила всю свою охрану, чтобы выставить это как нападение. И в этом году, чтобы уничтожить её, правительство решило нанять тех, кого убить будет не так просто. Выбор пал на вас, шиноби, — продолжает жрица, разглядывая мраморное лицо Ранао. — Все мы ждали, что она не сможет добраться до вас, но…мы недооценили её. У неё получилось ухитриться, используя Сейрин. Генма в ужасающей догадке оглядывается на Какаши, а потом смотрит на Сейрин. — Она помещает часть своей души в любого нужного ей человека, таким образом создавая единый портал. Это способность правящей семьи, и Ранао-сама унаследовала его в большей степени, именно поэтому она смогла свергнуть своего отца и занять трон, хотя это должна была сделать Её высочество Ранами, как старшая дочь. В этот раз, понимая, что обычным нападением со спины до шиноби не доберешься, она использовала лучшее оружие против мужчин, — белокурые пряди падают на лицо принцессы, когда жрица склоняется, чтобы убрать ещё одну полосу. — Красивую женщину. Она выбрала тех, кто напоминал ей отца, чтобы процесс извлечения чужого сердца дарил ей мнимое удовлетворение от того, что она забирает сердце похожего на ненавидимого ею бывшего правителя. «Вот почему в охрану Сейрин она отправила только Генму и Юичиро, вот почему её взгляд так менялся, когда она смотрела на них», неожиданно со странным смирением делает вывод Какаши, пытаясь не обращать внимание на то, что всё это похоже на бредовые россказни сумасшедшей. — Ваше сердце оказалось гораздо крепче, чем представлялось, — говорит Сейрин, глядя на находящегося в состоянии между принятием этой абсурдной истории за правду и мыслью «что за херня тут творится?!» Генму. — Вы быстро поняли, что смотреть мне в глаза нельзя, и сумели отвергнуть все мои попытки поставить на вас разрушающую сознание метку, — добавляет она, и Какаши бросает быстрый взгляд на Ширануи, который начинает понимать, почему его преследовало то странное чувство, когда он находился рядом с ней. — Этот юноша оказался слабее, — она смотрит на неподвижного Юичиро. — Он последовал всем моим указаниям и даже вскрыл тот свёрток. В нём и была та связывающая печать. План Ранао-сама осуществился, и она получила новое сердце для отца. — Если она ненавидит своего отца, зачем она… — Пройдёмте, — главная жрица встает на ноги и приглашающим жестом ведёт за собой переглянувшихся шиноби. — Важнее то, что будет теперь с сердцем Юичиро? — спрашивает Тацуджи, рассматривая тревожно своего товарища. — Что за херня у вас творится?! — Да, наша миссия резко приняла иные обороты, — хмурым тоном роняет Какаши, а потом останавливается, глядя на шагающую в темноту жрицу. — Я останусь тут, Генма, ты… — Нам нужно понять, не блефуют ли они, — с мрачным смешком говорит Генма, обходя Какаши и следуя за женщиной. Капитан кивает. Генма спускается в подземелье следом за жрицей, гулко стуча подошвой сандалий по каменным ступенькам и поводя плечами от промозглого затхлого воздуха, повеявшего на него из конца длинного коридора. Канделябры с лампадами тускло освещали их путь, и когда жрица останавливается у одной из дверей, открывая её, Ширануи чуть не выворачивает от плотно сгустившегося запаха крови и чего-то ещё жуткого, пробегающего мерзкими мурашками по коже. Он приценивается, насколько опасно входить в неизвестные помещения в явно неадекватной стране, а потом входит, напряженно оглядывая и анализируя обстановку. Жрица отступает в сторону, позволяет Генме приглядеться и у него чувство, что сейчас его обед вылезет из него. Напротив него провисает нечто, смутно напоминающее человека, в оборванных лохмотьях и привязанное металлическими цепями по рукам и ногам к противоположным стенкам подземелья. Генма понимает, откуда исходит этот запах: под человеком натекшие лужи крови и чего-то ещё, засохшие и свежие струи стекали по изрезанному телу вниз, и тихий звук падающих капель крови отскакивал эхом от каменных стен. Всё было в лучших традициях пыточных камер — к сожалению, Генме доводилось находиться в них и не раз — въевшийся в мрачные стены запах боли, гноя, крови и мучений. — И это… — Ширануи уже понимает, к чему эта демонстрация, но решает уточнить. — Да, — отвечает бесцветным тоном женщина. — Это бывший правитель нашей страны. Потрясающе. — Вы осознаете, что у вашей правящей принцессы не всё в порядке с головой? — недрогнувшим тоном уточняет Генма, глядя на обугленные кончики пальцев бывшего короля. Тот, кажется, был без сознания, и, наверное, это и к лучшему. — Сколько он тут? — Четыре с половиной года, — отвечает женщина. — Чуть не умер в первый месяц. А затем Ранао-сама поняла, что он восстанавливается намного хуже каждый раз, и решила использовать семейную способность в своих интересах. Она горела жаждой мести и ненависти слишком сильно, чтобы утолить её так быстро. Жаждой мести и ненависти? — Да, к сожалению, Ранао-сама далека от образца хорошего правителя. Да и человека тоже. Но таким её сделал он, — жрица кивает головой на бессознательного мужчину. — Она находит молодые сердца мужчин, заменяя их каждый год, чтобы продлить его адские мучения. «Её посол сказал, чтобы в сопровождении были только мужчины». У Генмы немного не укладывается в голове вся эта чертовщина, и он хмурится, потирая бровь. — Всё её детство из-за него было проведено вот так: в кандалах и побоях, так что не думайте, что это безосновательно, — говорит женщина, а потом выходит из помещения, и Генма следует за ней. — Однако я думаю, это пора подводить к концу. Контракт с демонами заканчивается в полнолуние каждый год, и мы празднуем Сэцуки, чтобы не забывать об этой дате. Надеюсь, что Ранао-сама утолила свою ненависть к нему, потому что, судя по всему, он умрёт. Окончательно. — И вы помогаете ей в этом? — Генма смотрит на жрицу с кривой ухмылкой, а потом встречается с уставшим взглядом карих глаз. — У меня не было выбора, как и у всех служителей. И, возможно, я помогаю. Я видела, как она прожила своё детство и юность. И, может, вам кажется это неоправданно жестоким, но я понимаю её. Наверное. — Это бы имело логику, если бы это не касалось больше никого, но она убивает других людей, — приподнимая брови, холодно замечает Генма. — Мой товарищ по её вине сейчас не больше, чем мешок с костями и кровью. Жрица останавливается, обрывая гулкое эхо шагов. — Возможно, у нас получится вернуть его сердце, — говорит несмело она. — Боюсь, что вам придётся превратить «возможно» в «точно», — жёстко парирует Ширануи. — Вы можете заниматься этими делами в пределах своей страны, но мы не подписывались на то, чтобы стать донорами сердец для поехавшей принцессы. Женщина предупреждающе разворачивается, смеряя его гневным взглядом, но у Генмы не остается больше сил на вежливость и спокойствие. Печати со связью, воровство сердец, пытки, манипуляции, — ещё никогда он не сталкивался с настолько большой концентрацией чертовщины за одну миссию. Генма даже жалеет, что у него не стандартная боевка. — Я неправ? — ледяным тоном осведомляется он, встречаясь со злостью в чужих глазах. Они проводят пару минут в молчаливом поединке взглядов, а потом женщина разворачивается. — Вы похожи на её отца, это правда. Удивительно, что вы смогли избежать участи вашего товарища, — говорит она, поднимаясь по лестнице и приподнимая свои многочисленные подолы. — Я знаю, что вы были первым кандидатом. Первым кандидатом? Генма презрительно фыркает. — Но теперь я понимаю, почему вы сдержали себя рядом с Сейрин, — заключает женщина, выходя в основную залу. — Ваше сердце не пустое. Поэтому, — бросает она напоследок, а потом переводит взгляд на скопление людей и вздрагивает. А затем издает что-то похожее на сдавленный вопль и опрометью бросается вперёд, падая на колени перед принцессой. Генма издалека смотрит и прищуривается. Лежащая принцесса, сидящая рядом Сейрин и что-то подозрительно поблескивающее в её руках. — Так будет лучше, — говорит придушенно ойран, поднимая взгляд на прижимающую ко рту дрожащую ладонь жрицу, а потом с глубоким вдохом загоняет кинжал со всей силой себе в живот. На её красивом лице отражается боль, и Генма застывает, почему-то начиная сомневаться в том, что это всё реальность, а не сильнейшее по своему воздействию гендзюцу. Он делает пару шагов вперёд, а потом поднимает ошарашенный взгляд на Какаши, наблюдающего с подозрительной отстраненностью за всем действием, и Тацуджи, сжимающего в своих руках кукольного Юичиро, и замирает, даже не понимая, что должен сказать. И словно из каждого угла храма вдруг наползают чёрные тени, уже догоравший костер с новой силой вспыхивает, и храмные фурин начинают пронзительно свистеть от резко усилившегося на улице ветра, от чего у всех закладывают уши от нарастающего воя. Тело принцессы накрывается одной большой тенью, и странное белое свечение начинать сиять всё ярче, пока не вспыхивает одной молниеносной вспышкой.  — Умоляю, отпусти её. Пожалуйста, хватит мучить мою дочь, — худощавая фигура, облаченная в шелковое синее кимоно, ничком ползала перед мужчиной, восседавшем на своём троне, переходя с сиплого шепота на громкие надрывные рыдания. Она заламывала руки, слёзно умоляя поменять её с дочерью местами, цеплялась за подолы королевского красного кимоно, пока её, зареванную и задыхающуюся от собственных рыданий, не увели слуги. Мужчина сохранял всё такое же ледяное выражение лица, поигрывая с резными головами львов на подлокотниках своего трона. — Как она? — спрашивает он у вошедших слуг, а потом вперивается хищным диким взглядом в лицо каждого. — Жива? — Да, Ваше величество, — нестройным хором отвечают они. — Может быть, хватит? — робко уточняет один из слуг. — Её высочество всё поняла. На лице короля расцветает болезненная улыбка, и он жестом приказывает подвести к себе этого слугу. В течение следующих тридцати минут дворец слышит только громкие нечеловеческие крики, пока они не затихают мрачным эхом в бесконечных коридорах. *** — Её высочество Ранами умерла, — докладывает один из слуг, не глядя на лицо Его величества. Лицо королевы бледнеет от ужаса, и она срывается со своего места, исторгнув истошный вопль из груди, заметив искалеченное тело своей дочери на носилках, с которыми вошли в залу дюжина дворецких. Этот дворец вновь слышит крики боли и проклятия, которые обрушивает на голову правящего короля его жена, мать его двух дочерей, одной из которых сейчас уже не было в живых, и в её выжженных горящими краями факелов глазах застыла навсегда гримаса ужаса. *** — Когда это закончится? — еле разлепляет пересохшие губы десятилетняя девочка, хватаясь за прутья своей клетки изрезанными и обожженными пальцами. — Когда мама заберёт меня? Я ведь уже всё поняла…правда, — шепчет она доверительно, глядя опухшими красными глазами на служанку, подавшую ей еду. Та кусает дрожащую губу, отводя взгляд. — Ваше высочество, поешьте. — Отпустите меня… — шепчет Ранао. — Я больше не хочу, — на её истощенном лице слишком большими выглядят заплаканные и опухшие глаза. Солёные слёзы текут по щекам, царапая обветренную и пересохшую кожу, стягивая её ещё больше. *** Её опять привязывают кандалами к решетке, не давая сбежать, и Ранао кричит, что есть мочи, умоляя её больше не трогать и остановиться. Слёзы безостановочно льются из глаз, застилая обзор, и она не видит, кто наносит удар ей первым. Тонкий хлыст проходится по рукам, и девочка вскрикивает, дергая металлическими цепями. — Хватит! — она захлёбывается в рыданиях, истерично кричит, когда кто-то хватает её за руку, и она чувствует раскаленный металл на коже под ключицей. Ранао опять заходится в рыданиях, вопит что есть силы, зовёт маму, папу, сестру, Ками, умоляя прекратить её мучения. *** По телу течет вязкая кровь, сгустившаяся от прижигания, смешиваясь со зловонным гноем от прошлых ран, и Ранао не может пошевелить и пальцем, задыхаясь в собственной крови, слезах и слюне. Она тяжело дышит, чувствуя, как каждый вздох приносит ей нестерпимую боль в каждой клеточке тела. Места, где прошёлся тонкий хлыст, горят огнём, а добавленный сверху выжженный пепел проникал до самых костей, как иглой проходясь по ним при попытке двинуться. Раньше она мечтала умереть. Теперь она мечтает, чтобы умер он. *** Всё заканчивается так же резко, как и началось. Шум смолкает. Тени отступают. Ветер успокаивается. И посреди холодного высокого зала остаются лежать две обледеневшие фигуры, окруженные толпой. — Может, так и должна была закончиться эпоха проклятого правления Акума-сай, — посреди оглушающей неверящей тишины горько произносит жрица, кладя руку на расползающееся на желтом кимоно принцессы кровавое пятно, а потом опускает голову, что-то шепча себе под нос. «Твой отец перенёс свою боль на тебя, на своих других детей. Твоя старшая сестра Ранами умерла после очередного такого наказания, а твой мозг не захотел воспринять эту правду. Ты хотела старшую сестру Ранами, и мы создали её из твоей ближайшей служанки. Может, ты делала не всё правильно, но ты восстановила свою справедливость. Для себя, для твоей покойной сестры, для твоей замученной горем и твоим отцом матери. Спи спокойно, Ранао». Яркое солнце восходит на востоке.

***

Весь отряд пребывает в странном молчании, пока они не добираются до Пальгосан с мертвым телом бывшей правящей принцессы Ранао-сама. На рассвете весь Акума-сай знал, что ненавистная им правящая принцесса умерла от руки своей же ближайшей подданной. «Сейрин была обычной ойран, пока в прошлом году не получила покровительство от Её правящего высочества, и та быстро её приблизила ко двору. Она сопровождала её везде, и даже доверила тайну о смерти своего отца. Сейрин собиралась выплатить свои долги окия и вернуться в свою семью в этом году. Но, как видите, не получилось». Генма прокручивает в голове как на заевшей паршивой плёнке все эти откровения главной жрицы, всё, что произошло за одну ночь, и ему кажется, что эта миссия вымотала его нервы на год вперёд. Он смотрит на бессознательного Юичиро, которого вчера на протяжении двенадцати часов возвращали в нынешний мир с его, собственным, сердцем, а не разделенным по печати с принцессой и Сейрин, просит заткнуться самобичующегося Тацуджи, который сбивчиво рассказывал, что это его вина, он же заметил, как странно вёл себя после той охраны у этой ойран Юичиро, но не стал ничего говорить капитану. Потому что, ну, Юичиро попросил ничего не рассказывать, мол, тайна это, ойран же влетит, если узнают, чем она занимается без разрешения окаа-сан. «А надо было», бросает Генма раздраженно, а потом выдыхает и потирает бровь, переводя взгляд на чересчур расслабленного Какаши. Тот вёл себя очень странно в тот промежуток времени, начиная от того момента, когда видел, как убивает себя и Ранао-сама эта ойран, и, заканчивая тем, что он не выглядел ни удрученным, ни загруженным фактическим провалом миссии. Ведь их задачей была защита и возвращение принцессы живой и невредимой во дворец, а они вот везут в паланкине её мертвое тело. — Как ты понял, что они разделены? — спрашивает Какаши бесцветным тоном, и Генма вздрагивает. Это первый раз, когда они заговорили напрямую за последние сутки. — Никак, если честно, — пожимает плечами Генма, перекатывая сенбон. — Просто когда она смотрела на Юичиро и когда кивнула головой, мне показалось, что это было похожим на Сейрин. Ну, и раз она передавала мне свёрток, она, обычная ойран, по личному приказу самой принцессы, то я подумал, что, наверняка, она не последний человек для неё. Это был блеф чистой воды, но он сработал, — Генма поводит зябко плечами под походным плащом. Какаши тихо хмыкает, выдыхая маленькое облачко пара. — А я это понял, когда твоя рана на ойран проявилась на принцессе. Но не думал, что ты серьёзно был настроен её убить. Генма моргает. — Ладно, тогда я себя не особо контролировал, если честно, — признается он нехотя. — Юичиро был близок к тому, чтобы прикончить тебя, если что, Хатаке, и я… — и быстро замолкает, уводя взгляд в далекие верхушки заснеженных гор, когда понимает, что Какаши поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Плохой самоконтроль, — говорит низким голосом Какаши, и Генма непроизвольно фыркает. — Плохой капитан, — отвечает он. *** Принцесса Ранами встречает их на пороге дворца, и отряд шиноби со странным содроганием отмечают её приподнятое настроение. Весть о смерти младшей сестры не колеблет её состояния, и Тацуджи делает вывод о том, что это для неё и к лучшему, ведь теперь она занимает трон и, наверняка, она не была сторонницей её издевательств над отцом. Не получив ни одного упрёка в сторону своей работы и не выполнения обязательства по защите принцессы, шиноби Конохи выдвигаются после ночи во дворце к себе, в родную Страну Огня.

***

И через полгода они узнают, что Страна Демонов подверглась нападению со стороны окрепшей Страны Морей, и правящая принцесса Ранами вместе со своими приближенными была убита в ходе государственного переворота. Монархия в этой стране была упразднена.

***

Они отчитываются о выполненной миссии, и Какаши недрогнувшей рукой подписывает свиток с соглашениями между заказчиком и исполнителем. — Почему ты не помешал ей? — Генма, всё ещё занятый размышлениями о миссии, смотрит на выпрямленную спину капитана, пересекая чужую границу. — Потому что иногда правильнее умереть, — несвойственно ему холодным тоном отвечает ему Какаши, и Генма кусает сенбон сильнее, больше ничего не спрашивая. Между ними повисает звенящее напряжение, что, кажется, протяни руку — сможешь его коснуться. Оставшуюся часть пути Какаши держится обособленно, выстраивая между ним и командой очередной слой стерильного стеклянного барьера. И с каким-то грызущим чувством бессильной злости Генма понимает, что теперь он по другую сторону стекла. Юичиро виновато клонит голову, и раздражает этим настолько сильно, что Ширануи на него смотрит зверем и приказывает заткнуться, наконец, заставляя товарища умолкнуть. Эта миссия осталась морозящим послевкусием заснеженных степей и вязкого мускуса, распластанных на языке тонкой пленкой. Но у готовых ко всему, что могло произойти в их жизни, шиноби, эта миссия лишь отправляется ещё одним отчётом в Штаб и маленьким ящичком в многочисленные коридоры их воспоминаний, о котором они забудут до момента, когда кому-нибудь потребуется проникнуть в их сознание. *** Когда они выходят из Штаба, Генма уже хочет махнуть рукой всей команде, как перед ним приземляются фигуры Анко и Соры. — Ох, ты уже вернулся, отлично, — скомканно кланяется Какаши Сора, а потом хватает Генму за руку. — Идём. Тецуо ранили. — Что? — Генма встревожено вскидывает брови, глядя на подругу. — Уже всё в порядке, расслабься, — успокаивает Сора, хлопая его по плечу. — Хотя это не единственная плохая новость, конечно, — куноичи мрачнеет. — Асума-сан покинул деревню.       Эта весть разносится быстро по всей округе, и на следующий день особо любопытные уже знают, что Асума посоветовался об этом с Куренай-сан и, говорят, они так сильно повздорили с Сандайме-сама, что ссора была чуть ли не главной причиной ухода из деревни. Генму всё это особо не волнует, если быть честным: с Асумой они никогда особо не общались, и, если того не объявили отступником, значит, можно не загоняться по этому поводу. Куда больше ему интересно было состояние ноги его младшего брата, который сбивчиво объяснял, что они попали в засаду, и он глупо попал в земляную ловушку, оказавшись зажатым правой ногой до средней трети бедра разломом. Генма с запоздалой реакцией понимает, что младший получил краш-синдром, и то, что сейчас Сора называла «всё в порядке», только переходная часть — впереди Тецуо ждали ещё одни неприятности в виде почечной недостаточности. — Лёгкая форма, так что конечность восстановится, но недостаточности не избежать, — говорит Юхико Генме, когда проходит мимо него к койке младшего. Генма кивает. — Зато теперь научишься смотреть по сторонам, — бросает он беззлобно и зарабатывает неодобрительный взгляд от матери, Анко и ещё одной девушки, имени которой он не знает. Тецуо серьёзно кивает, глядя на аники, и приподнимает переставшую быть багрово-синюшной ногу, позволяя медсестре сменить повязку. За самого брата Генма не переживал, потому что искренне считал, что злобные человечки живут дольше остальных, но он видел, как переживала мама, и вот это его беспокоило. Она приходила к Тецуо каждый день, даже если её смены не было, и постоянно следила за его жизненными показателями. На четвертый день у него развилась острая почечная недостаточность, и вот с того дня Юхико даже не появлялась дома больше, чем на пару часов. Все увещевания Хоши, строгие выговоры отца и логичные рассуждения о закономерности развития этого состояния у Тецуо от Генмы не возымели никакого эффекта, поэтому в итоге они сдались, ожидая, когда Тецуо выздоровеет.

***

— Вам не понять чувств матери, — жалуется как-то Юхико в один из вечеров после выписки Тецуо. Генма отстраненно мычит, подливая персиковое саке в стакан мамы. Она никогда не пила в присутствии младших, но с Генмой себе это позволяла, хоть отец и считал это неправильным. — К тому же, Тецуо твой любимчик, — замечает он без всякой задней мысли, глядя на покрасневшие щёки матери. — Просто удивлен, что ты после стольких лет в военной медицине так близко воспринимаешь всё, — чуть подумав, он подливает себе саке, разглядывая светло-розовую жидкость в стакане. Юхико залпом отправляет горячительный напиток в свой желудок, а потом криво хмыкает. — Это просто с тобой что-то не так, — говорит она, когда Генма опять подливает ей саке. Его рука дёргается. — Мне жаль, сынок, если бы я знала, что всё так сложится, — говорит она мягким пьяным голосом, кладя одну руку на голову старшему сыну. — Тогда бы ты не видел войны тоже. Иногда мне казалось, что ты не мой сын. — Спасибо, — игнорируя тугую пульсацию в области сердца, отпускает саркастично Генма. — То, что я хотел услышать от своей матери. Юхико мотает головой, а потом тихим грудным голосом смеётся. — Когда я тебя обучала медицинским техникам, я думала, что ты будешь во всём похож на меня. Ты всегда был похож на меня, да, — соглашается сама с собой Юхико, крутя в руке стакан. — А потом…перестал. Я люблю вас всех одинаково, конечно, но иногда…мне кажется, что ты… — женщина вздыхает, поднимая на Генму уставший, но слишком пьяный взгляд для той, кто следит за своими словами. — Слишком жестокий в своём безразличии. Генма со стуком кладёт свой стакан на стол. — Но я люблю тебя и таким, конечно, — словно оправдываясь, бормочет искренне Юхико. — Я знаю, сынок, почему Сора-чан так не любит находиться с тобой в миссиях. И Саюри-чан, — сообщает она всё таким же томным голосом. — Ты испортил ей всё хорошее впечатление о тебе, когда убил без надобности. — «Без надобности» с врагами не бывает, — роняет ровным тоном Генма. Принятые обороты разговора ему не нравятся. Юхико качает головой туда-сюда, глядя затуманенными глазами на него. В доме царит тишина: Хоши пошёл помогать отцу, а Тецуо уже спал. — Ты был очень добрым ребёнком в детстве, да, сынок? — спрашивает тихо она, перегибаясь через стол и глядя в глаза, похожие на её собственные этой золотой радужкой по периферии. — Но потом ты изменился. Она выпрямляется, громко вздыхая, и её губы слегка кривятся. Генме вдруг становится неуютно от мысли, что его мать может сказать нечто страшнее этих слов. — Я так рада, что Хоши не стал шиноби, — сообщает она плаксивым голосом, не поднимая головы. — И благодарна тебе, что ты тогда уговорил Тецуо не просить рекомендаций на повышение, — Юхико опять берётся за стопку, и Генма бросает взгляд на тонкую руку матери. — Если бы они тоже стали такими… Генма прикрывает глаза, начиная раздражаться. — Это всё? — уточняет он, и его тон неуловимо меняется так, что Юхико нервно дёргается, сжимая стакан. Генма смотрит на выступающие костяшки пальцев, и его пробирает до макушки: его мать, его собственная мать, испугалась его. — Тецуо хочет жениться, — невпопад — или нет — отвечает Юхико, глядя на стакан. — На Минори, помнишь её? Генма отрицательно машет головой. — Она была в палате его те дни, когда ты приходил, несколько раз. Они в одной команде генинами были, — объясняет мама, наконец, поднимая голову и делая глоток саке. — Вот. Генма кивает неопределенно, а потом внутри начинает что-то скрести: он, и вправду, сильно отделился от своей семьи. Не знает ни невесту брата, ни то, что его мама считает жестоким, и от этого становится на секунду совестно. Он смотрит на хрупкую женщину, сидящую напротив него в домашнем юката и сжимающую свой стакан, словно она общается не с родным ребенком, а с чужаком, зашедшим к ней домой. — А ты…ты даже не рассказывал, любишь ли ты кого-нибудь, — с грустной улыбкой говорит Юхико, поднимая взгляд на сына. — Мы даже никогда об этом не говорили. Ты никогда не рассказывал, нравится ли тебе кто-нибудь, чего бы ты хотел или…не знаю, что тебя беспокоит, — Юхико поднимает взгляд тускло светящихся глаз на сына и в уголках её глаз собираются маленькие морщинки, когда она ему опять улыбается. — Уже поздно? — она раскачивается, а потом залпом выпивает саке. В свете горящей настольной лампы поблескивают пряди русых волос матери, а за окном слышен смех Хоши и отца, которые что-то пилили во дворе. Прозрачная занавеска развевается на ветру, и до Генмы из открытой форточки доносится запах свежей распиленной древесины, а за ним волной следует густой запах травы. Будет дождь. — Расскажешь? — вдруг мягко спрашивает Юхико, всё это время наблюдавшая за лицом сына. И Генма рассказывает. Коротко, так, словно он докладывает кому-то постороннему о выполненной миссии. Вываливает на слушающую мать всю подноготную, то, как он хотел помочь, а получилось вот что, как обычно, чёрт возьми. Когда он заканчивает, ему становится легче. От того, что в чужих глазах он видит только внимание и легкую дымку задумчивости, от того, что его чувства, столько времени душащие его, выложены на стол неаккуратной стопкой. — Какаши Хатаке, — всё ещё пьяным, но более серьезным тоном говорит Юхико, а потом сама себе наливает в рюмку. — Из всех людей Конохи… Генма вздыхает. — И ты молчал так долго, — говорит мама, заправляя пряди волос за уши и делая глоток саке, смакуя его на языке. — Не то, чтобы я удивлена, конечно, ты всегда проявлял к нему нездоровый интерес, — умозаключает Юхико, и Генма закатывает глаза. — Но я думала, что это твоё желание помочь людям. — Ты сама только сказала, что у меня его уже нет, — говорит Генма, а потом наливает себе саке немного, но не пьёт, просто руки надо чем-то занять. Женщина молчит, раздумывая. — Живёшь всю жизнь со своей семьей, матерью и отцом, которые вложили в тебя всё лучшее, а потом встречаешь одного человека, и ты начинаешь обращаться только с ним так хорошо, — наконец, говорит мама, водя пальцем по ободку граненой рюмки. — Я всегда… — начинает раздраженно Генма. — Ты бы обзавёлся стольким количеством терпения для Тецуо или Хоши? — перебивает его мама со смешком. — Я удивлена, сколько в тебе его, оказывается. Но из всего, что ты рассказал мне, я могу сказать пока только одно: ты ошибся. Генма поднимает взгляд на мать, щуря глаза. — Ты снял с него ответственность. Во всём, — говорит Юхико. — Будто бы только ты несёшь ответственность за то, что происходило между вами. — Я же сказал, что он не привык… — Вот даже сейчас, — указывает Юхико. — Ты оправдываешь его тем, что он не привык, или тем, что у него действительно была трудная жизнь. Но ведь Какаши-кун тогда согласился сам, да? Ты ему предоставлял выбор, и он, как взрослый человек, его сделал. Когда человек принимает условия после ряда уточнений, это означает, что он становится равноправным участником ваших отношений. И это означает, что он также несёт ответственность, — говорит женщина и касается губами стеклянной огранки, делая глоток. — Из всего твоего рассказа я слышу только твои попытки обвинить во всём себя. Повисает тишина, и Генма кусает губу за неимением сенбона, раздумывая над словами матери. — Ты же знаешь, что первая любовь всегда несчастная? — Юхико допивает свой стакан, а потом встает, слегка покачиваясь. — Потому что…м-м-м…она ослепляет тебя. Никто и никогда не решается остаться со своей первой любовью, потому что в итоге ты слишком сильно погружаешь себя в эти отношения. А с взрослением ты находишь иную, более зрелую и менее пылкую, любовь, в которой ты видишь и минусы, и плюсы, и благодаря этому ты смотришь на этого человека без обожания. Он для тебя такой же человек, как и ты, как и все, просто особенный. А первая любовь делает тебя идиотом, и в итоге ты останешься ни с чем, — заключает с горечью Юхико, и Генма смотрит на неё снизу вверх. — Да, твой отец не моя первая любовь, — женщина покачивается, и Генма протягивает ей руку, позволяя ухватиться. — Иногда я вспоминаю свою первую любовь, и эти чувства не исчезают, это правда, но теперь это лишь отголоски, и я рада, что не побежала за этим человеком, потому что знаю, что ему это было не нужно. Благодаря вашему отцу я счастлива и у меня есть трое прекрасных детей, — Генма тоже встает на ноги, решая убрать и помыть посуду. — Одного из которых ты не любишь, — замечает он беззлобно, и Юхико тихо смеется, норовя поцеловать сына в щёку. — Подумай над моими словами. Подумай, любовь ли это действительно или просто выросшая из жалости и желания помогать людям привязанность? — вдруг серьезно предлагает Юхико, поглаживая сына по щеке. — И если даже любовь, подумай, к чему она тебя приведет. Стоит ли Какаши-кун того, чтобы ты так старался для него? Генма замирает, глядя на мать. — Спокойной ночи, — женщина встает на носочки, чтобы поцеловать его в лоб. — Попробуй обратить своё внимание на кого-нибудь ещё. Преследуй цель не разлюбить его, а полюбить кого-то ещё. Узел в груди слегка ослабляется. *** Оцукими через две недели, и Аоба очень неприкрыто извещает о том, что он напланировал сделать предложение Анко в эту ночь. — Кажется, сколько я себя помню, столько ты всё обещаешь сделать этой девчонке предложение, — говорит Генма без энтузиазма, отодвигая фасоль к периферии своей тарелки. Они собираются в Амагури без повода в один из выходных дней, чтобы расслабиться и отдохнуть перед предстоящей неделей, заодно отметив выписку Хаяте из госпиталя после его незначительного ранения на миссии. В баре уже шумно, и Генма цепляет взглядом многих знакомых из Штаба: Каэтами салютует ему рюмкой саке у барной стойки, когда они встречаются взглядами, он видит Тоширо-семпая, очевидно, отпускающего свои очередные пошлые шуточки, судя по смущенному лицу Куренай и недовольной мине Нацу, Изумо с Котецу опять пытаются перепить друг друга, и Генма уже думает наслать на них Гая, чтобы тот показал им мастер-класс, как вдруг замечает в дверях до боли знакомую фигуру. Чёрт побери. Он быстро отворачивается к друзьям, хватаясь за свою рюмку и опрокидывая в себя шоту залпом. — Ого, — присвистывает Райдо, а потом со смехом подливает Ширануи ещё. — Ты полегче, у нас дежурство завтра. — Ага, — сипя от обжигающего пищевод чувства, выдавливает из себя Генма. — Кстати, Ширануи, вы с Какаши-саном поругались, что ли? — спрашивает Сора, засовывая в рот салатный лист и запивая его крепчайшим виски. — Раньше прям как к себе домой в общаге шастали, а сейчас чего? Генма вздыхает. — Какая разница? — говорит он, раздраженно кусая сенбон и жуя кусок тунца. — Ой, чёрт… Ничто не предвещало беды, но Генма видит приближающегося, как неумолимая смерть, Хатаке, и чувствует боль в языке — сенбон бесконтрольно тыкается остриём в мышцу. — Какаши! — отчего-то резко вскидывается Аоба. Хотя Генма догадывался, что дело было в том, что Бисуке, один из нинкенов Какаши, после последней совместной миссии своего босса с Ямаширо, стал этому очкарику симпатизировать. Связав симпатию одного из нинкенов с привилегированным отношением самого Какаши (и не то, чтобы он был не прав), Аоба теперь почему-то стал активно общаться с джоунином. — Эм, привет, — говорит Какаши, оглядывая привычную взгляду компанию спецджоунинов, и его взгляд останавливается на Генме, который сейчас с самым одухотворенным видом смотрел в дно своего стакана. — Генма, можно тебя? Тому приходится сделать вид, что оный тут имеется, и поднимает голову. Встает из-за стола, приделав на лицо самую дружелюбную улыбку, и кивает Какаши на выход — в этом балагане разговаривать невозможно. — Что-то случилось? — спрашивает он, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух, и крутит головой, разминая мышцы. — Да, то есть, я не хотел тебя отвлекать, просто… — Генма-семпай! Да чёрт бы вас всех побрал, думает Генма, оборачиваясь к кучке, подходящей к Амагури, от которой сейчас откололась одна фигура, катясь к ним. Со страхом узнавая в ней Юкио, он передёргивается, но тот с грацией рыси хватает Ширануи за локоть. Юкио — бывший одноклассник, сейчас служил позорным напоминанием о том, что Генма — не контролирующий себя и свои гормоны идиот. Генма не одобрял случайные связи, особенно с коллегами, но этот чуунин слишком активно лез целоваться на одном из штатских корпоративов после празднования Белого дня месяц назад. — Ох, тут Какаши-сан, — тут же сбавляет обороты чуунин, отпуская Генму. — Добрый вечер. — Добрый, — кивает Какаши, стараясь дружелюбно улыбнуться. — Тогда я… — Нет, говори, — обрывает его резко Генма, чувствуя, как рука чуунина лезет опять на локоть. — Говори, — повторяет он спокойнее. — Это не так уж и важно, — в охладевшем тоне проявляется нотка настойчивости. Какаши скользит взглядом по руке Юкио, и он разворачивается, засовывая руки в карманы. — Не так уж и важно, что ты аж припёрся в бар, чтобы мне это сказать, — язвительно отзывается Генма вслед, отцепляя от себя чуунина и готовясь уже идти за Хатаке, но, Какаши, предугадав это, использует перемещение, исчезая. — Ненавижу тебя, — цедит сквозь зубы Ширануи. — Генма-семпай, — тянет Юкио, а потом разворачивает к себе спецджоунина, улыбаясь ему. — Ты что, тоже пьяный? — спрашивает Генма, отмечая запах спирта, исходящий от мальчишки. — Как же вы меня достали, — стонет он, отводя парня в бар и возвращая его к друзьям. И благодарит Ками-сама за то, что он подарил ему непереносимость алкоголя, глядя на то, как Юкио липнет к своему другу из той компании, а Райдо лезет в драку с каким-то гражданским на спор. Он раздумывает над тем, стоит ли ему пойти к Какаши, чтобы узнать, что тот хотел, а потом думает, что действительно ведёт себя слишком опекающе, Хатаке ведь не ребенок. Если сказал неважно, значит, неважно, он не может постоянно носиться за ним, выпытывая из него ответы. — …да, нам тоже интересно. Эй, Генма, — Аоба пихает его ногой в лодыжку, и Генма смотрит на того, нахмурившись. — Зачем вы носите постоянно сенбон во рту? — рядом с Ямаширо материализуется какой-то парнишка из чуунинов, и Генма про себя вздыхает. — Чтобы пронзить ваши сердца, — бросает он первое, что ему приходит в голову в этой атмосфере. — О, господи, Ширануи, — выдаёт громогласно Сора, вставая на стол. — Нет, вы слышали? Твою ж налево. — Тогда у вас это хорошо получается, — отвечает ему отстраненным тоном тот парень, и Генма моргает. Ладно, если честно, он имел в виду не совсем то, что они подумали. Генма ведь правда его для убийства и использует. — Семпай, — рядом с ним появляется Хаяте, тревожно хмурясь. — Тебе плохо? — он смотрит на младшего, оценивая его вид. Тот качает головой. — Вам, — кохай сжимает его плечо, а потом кивает на их компанию. — Что? — Вам пора домой, мне кажется. Вы уже не в настроении, — говорит Хаяте, мягко улыбаясь. Генма потирает шею, мысленно соглашаясь. — Мы уходим, — говорит Хаяте, и они с Генмой расплачиваются за свою часть счёта. Когда Генма разворачивается, он ловит на себе внимательный сосредоточенный взгляд того неизвестного ему чуунина, и кивает исключительно из вежливости, тоже прощаясь. Тот, всё ещё глядя на него своими умными серыми глазами, расплывается в лёгкой улыбке. «Преследуй цель не разлюбить его, а полюбить кого-то ещё».