Стань мне ближе горящих звёзд

***

— Ты теперь не будешь со мной разговаривать? — Генма прицеливается, бросая кунай в центр мишени, и смотрит на сидящего меж расползшимися корнями дерева Райдо. — Иди нахер, Ширануи, — скалится Райдо, выглядя сейчас действительно устрашающим. Генма вздыхает. — Как тебе будет угодно, — отзывается он. — Только это ты припёрся на мой полигон. Намиаши вздыхает, взлохмачивая волосы на макушке, а потом встаёт. — Ты мог хотя бы попытаться сделать вид, что это не ты ей рассказал, — говорит он. — Вот мы и добрались до того места, где я тебе открываю тайну, что она сама поняла, когда увидела твоё имя на счетах заказанных юдзё, — пожимает плечами Генма, щуря один глаз и бросая следующий кунай. С глухим стуком тот входит в шершавую кору дерева. — Чёрт, — Райдо грязно ругается, а потом выхватывает один сюрикен и прицеливается по траектории следующего летящего куная Генмы. — Э-э, нет, — со смешком выдавливает Генма, выплевывая сенбон. Сюрикен достигает своей цели, но в итоге входит вместе с кунаем в другое дерево, звонко ударяясь огранкой о металлический сенбон, пригвоздившего оба оружия к стволу. — Давай потренируемся, — говорит Райдо, и Генма оценивающе щурится, доставая новый сенбон и кладя его на губу. — Давай. ***  — Привет, — говорит Генма, глядя на извечно воодушевленного Гая и отстранено смотрящего куда-то вдаль Какаши, стоящих у одного из окон в коридоре Штаба. — Экстренное собрание Совета джоунинов через полчаса. — Генма! — восклицает Гай, разворачиваясь к Ширануи и ударяя того по плечу. — Повод собрания? — Привет, — отзывается отстраненно Какаши, не оборачиваясь к своим собеседникам. — Принято. — Трое штатских погибли на патруле, и на границах сейчас не хватает людей. Так что, планируют отправить туда кого-нибудь на замену, — информирует Генма, кивая замеченной в коридорном проёме Минако. — Какаши, тебя Третий просил зайти к нему после собрания ещё. Тот кивает, не оборачиваясь. Гай тревожно поглядывает на него, но ничего не говорит, и Генма уходит, намереваясь успеть сдать свой последний отчёт по патрулю до Совета.

***

Прошло уже два месяца с той миссии, и Генме уже начали казаться те три месяца их отношений, максимум, обычным затянувшимся сном. Он уже привык вести себя так, словно изначально они были не больше, чем хорошими друзьями, и Какаши, кажется, тоже перестал изредка пилить Генму, когда он, как думал, тот его не замечает, виноватым взглядом. — Ты теперь тоже в списке трудоголиков, Генма? — хохотнув, спрашивает Анко, когда она получает чужой табель в руки. — Шестую миссию уже получаешь за месяц. — Не трогай табель и слезь с моего стола, Анко-чан, — отзывается устало Генма, и Митараши морщит нос, ударяя того табелем по голове. — Ничего хуже не слышала, чем твоё «чан», — говорит она, всё же слезая со стола, потому что видит заходящего Шикаку-сана. Когда все из находящихся в деревне джоунинов-капитанов собираются в зале совещания, Шикаку-сан с мрачным видом сообщает о погибших товарищах: двух джоунинах и об одном чуунине, на Восточной границе страны, которая подверглась нападению неизвестных шиноби. — Сейчас идёт расследование совместно с людьми даймё-сама. И необходимо мобилизовать смену патруля на границах. И это на повестке собрания. — У нас уже есть добровольцы, Шикаку-сан, — говорит Кидои, секретарь собрания, глядя на два табеля, лежащих на его столе. — Генма Ширануи и Маэру Кон, — джоунин поднимает голову, глядя на коллег, чьи имена он только что он озвучил. Анко тревожно бросает взгляд на Генму, который сейчас с максимально сосредоточенным видом сидел, скрестив руки на груди. — Отлично, — кивает Шикаку. — Тогда мы составим акт запроса на имя Хокаге-сама, и тебя отстранят от работы в личной охране Третьего на три недели, Генма. Отправишься на Восточную границу, — тот кивает всё с таким же загадочно-умиротворенным видом. — Маэру, мы уведомим твой отдел о твоём отбытии, — куноичи кивает. Третьим на смену избирается Икумо Итэкиро, и после составления актов о сдаче полномочий на это время и писем на имя Хокаге с просьбой о помощи семьям погибших на границе, Совет распускается по своим дальнейшим делам. — Генма, что с тобой? — Анко догоняет друга, который уходит первым, желая разобраться со своими делами в отделе до шести вечера, чтобы подготовиться к полуночному отбытию из деревни. — Без шуток, Ширануи. — Что? — он разворачивается со вздохом, устало глядя на девушку. Та хмурится, а потом уводит его за плечо в сторону, мимо выходящей толпы джоунинов из зала. — Генма, что с тобой вообще происходит? — Митараши выглядит действительно обеспокоенной, разглядывая проглядывающие тёмные круги под глазами Генмы, а потом вцепляется рукой в его предплечье. — Ты сам на себя не похож. На последней миссии что было? — Что было? — Сенбон в чужих мозгах, — раздраженно цедит Анко, поджимая губы. — Ты даже не сменил его после этого. Что за херня? Генма цокает, краем глаза замечая разговаривающих у другого окна Гая и Какаши. — Не ори так, пожалуйста, — отвечает он. — Плохое настроение, Анко, оно у всех бывает. Это всё? — У всех, — со вздохом соглашается куноичи, отпуская его руку. — Но ты уверен, что сможешь и патруль взять? У тебя даже выходных не было в этом месяце. — Не переживай, — кивает Ширануи, расслабляясь. — Надеюсь, успею вернуться к Оцукими, — бросает он, взмахнув рукой и скрываясь в темноте коридора. — Да уж, постарайся, — отвечает ему девушка, хмыкая. *** Какаши со вздохом поправляет хитай-ате, падая на спину и разглядывая пролетающих над ним птиц. Сегодня уже полтора километра высоты с контролем чакры в одной руке. Он сжимает и разжимает правую ладонь несколько раз, чувствуя ещё покалывающие бегущие потоки чакры. Солнце уже давно спустилось за горизонт, окрашивая его в размытые ало-бледные разводы. С приближением зимы становилось всё темнее и холоднее, и Какаши смотрит с вершины горы, на которую он взобрался сегодня, как дети собираются домой, наигравшись у берега реки Ёшино. Когда на Коноху опускаются сумерки, он всё ещё сидит на вершине, даже не чувствуя, как мёрзнут кончики пальцев. Чёткий контроль мыслей, наполняющих его голову, мягко уплывает, продавленный тусклым светом первых зажженных звезд на небосводе и сладким осенним ветром, играющего с кончиками его волос, и Какаши вдруг вспоминает, как сидел тут, день за днём, после смерти отца. Его пробирает мороз до макушки, и он опускает взгляд вниз, в пропасть, в которой он мечтал оказаться долгое время. И вспоминает, как был остановлен.

***

Чёрные тени колеблются, скользят к нему, и он опять чувствует сдавливающее тугой петлей ощущение безнадежности. Перед тем, как прийти к новой цели, ставшей основой его жизни, он помнит, как видел в конце своего пути только опустошение. Его ровесники бегали по улицам и ставили себе новые цели, достигая их, рисуя себе своё светлое будущее, а у него не оставалось на это ни сил, ни желания. На бугристой поверхности вершины горы появляется маленькая дрожащая фигура. Ребёнок, одетый в чёрную одежду, с нелепо контрастирующим с ней светлого оттенка волосами, на ватных ногах идёт к краю горы, а потом садится на стынущую землю, обнимая свои колени. Детские уставшие глаза смотрят куда-то в пустоту, и в них столько боли и горечи, что даже не верится, что такоё дитя может успеть за свою короткую жизнь глотнуть столько. Природа словно замирает, молча наблюдая за этим мальчиком, всё ещё пусто глядящим в никуда. А потом он встаёт на ноги, трясясь и покачиваясь. Смотрит бессмысленно в пропасть, и долго взращиваемое желание покончить со всем этим, наконец, созревает. Какаши бросается вниз. И вздрагивает всем телом, чувствуя, как внутри заходится всё в бешеном стуке, как это пронзающее чувство предвкушающей свободы ослепляет его, как его руки, наконец-то, развязываются и громкий крик вырывается из его груди, когда он летит вниз, желая увидеть собственное размозженное тело в реке крови, а не чистой кристальной воды Ёшино. Он кричит, но не от страха смерти, а от пьянящего чувства оглушающей и прекрасной свободы. Зная, что никогда в жизни не позволит себе кричать, демонстрируя свою покрытую засохшей кровью израненную душу другим. Но он может кричать в смерти. Его рука в полёте задевает острый выступ скалы, и кровь попадает ему на открытую часть лица, и Какаши слабо улыбается, чувствуя конец. Удар. — Успел, — говорит кто-то рядом с ним, и ребёнок открывает аккуратно один глаз. Смерть не ощущается так, верно? Он трогает рукой нечто мягкое и шерстяное и вздрагивает от страха. — Ты кто? — спрашивает он шепотом, чувствуя, как пересохшее горло дерет от напряжения. — Если встанешь, и не будешь пытаться умереть, объясним, — отвечает ему ещё кто-то, но в темноте собеседника не видно. Неуверенно, словно боясь упасть, Какаши встаёт на ноги, пошатываясь, ощущая подступающую тошноту и головную боль. — Сын Сакумо? — спрашивает собеседник, и Какаши кажется, что у того какой-то лающий голос. Его передергивает. — Да, — отвечает он резко. — Ещё один из Хатаке, — отвечает более мягкий голос, и первый с ним соглашается. — Не думал, что познакомимся вот так, — говорит первый собеседник, и Какаши обращает внимание на то, что он обращается к себе на «мы». Наконец, Какаши видит, с кем разговаривает, когда перед ним приземляются семь собак. И то, что он принял за шерстяное и большое, было ещё одной собакой с черным мехом. — Вы кто? — спрашивает он, всё ещё чувствуя гуляющий пронзительный свист ветра в голове. — Призыв членов клана Хатаке, — поясняет одна из собак, и Какаши думает, что она похожа на мопса, только очень маленького. — Хорошо, что Булл успеть его поймать, — говорит другая собака, не глядя на Какаши. — Да, как бы мы объяснялись перед стариком Кору, если бы не успели спасти ребёнка из нашего контрактного клана? — вопрошает ещё одна собака, и все остальные начинают кивать, соглашаясь с ним. Какаши хмурится, чувствуя, что его злит этот разговор о нём так, будто его тут нет. — Я ещё здесь, — говорит он и обращает на себя внимание восьми пар внимательных глаз. — А мог бы и не быть, — говорит собака в тёмных очках, и не успевает Какаши спросить, зачем собаке очки, как та собака-мопс вновь заговаривает. — Нехорошо бы вышло перед твоим отцом, да, Какаши? Упоминание отца отрезвляет его. — Вы сказали, что вы призыв моего клана? Я вас никогда не видел, — говорит Какаши, а потом смотрит на подошедшую к нему собаку с бинтами на шее. Та тычется ему в руку, и Какаши, немного помявшись, раскрывает ладонь, позволяя той лизнуть кожу. Щекотно. — Мы не так уж и любим общение с людьми, если не обязаны по контракту, — поясняет мопс. — Уухей, хватит лизать его, — говорит он строго. Какаши смотрит сверху вниз на лобызающего его ладонь Уухея, а потом, опять помедлив, кладёт вторую ладонь ему на голову, поглаживая её. Мопс вздыхает. — Конечно, обычно мы заключаем контракты с вами после, как минимум, наступления вашего десятилетия, но у нас форс-мажорные обстоятельства, так что придётся знакомиться сейчас, — тянет мопс и приподнимает свою лапку, являя миру розовые подушечки. — Я — Паккун, один из нинкенов, подписавших контракт с кланом Хатаке. Когда Какаши знакомится со всеми, включая и спасшего его Булла, они подписывают тот контракт, в котором в предыдущей графе было написано имя его отца. Какаши долго смотрит на его подпись, прежде чем поставить свою под уже давно вписанным в свиток его именем. С тихим «пуф» свиток исчезает, и Какаши переводит взгляд на Паккуна, являвшегося лидером стаи нинкенов. Он сидит на сырой земле, скрестив ноги, и оглядывает свою кровоточащую ладонь. — Теперь, мы можем отправляться обратно домой, — говорит тот, глядя умными серьезными глазами на Какаши. — Ты всегда можешь призвать нас, Какаши, — добавляет он с недвусмысленным намеком. — Не делай так больше, — вставляет свои пять копеек Акино. — Это бесполезно. — Мы были отправлены к тебе из-за того, что твоё имя уже давно было вписано в свиток, а теперь, после подписания, мы будем связаны с тобой ещё сильнее, — поясняет реплику Акино Паккун. Какаши кивает. Он уже это понял. — Я уверен, что ты справишься с этим, — говорит Паккун, и Какаши моргает, опуская взгляд. — Если что, ты всегда можешь вызвать меня и потрогать мои подушечки, — добавляет он серьезным тоном, приподнимая свою лапку. — Это поднимает людям настроение. Какаши вдруг слегка улыбается, потирая нос через маску. — И, да, теперь, после подписания, ты ещё сильнее будешь чувствовать запахи, так что, приготовься, — предупреждает Бисуке, и Уухей, напоследок ещё раз лизнув ладонь Какаши, возвращается к стае, исчезая в белом облаке с тихим хлопком. Удивительно, но Какаши становится чуть легче. Он задирает голову, глядя на торчащий выступ горы, с которой он спрыгнул, и думает, что он не жалеет, что прыгнул. Но, возможно, ему действительно стоит ещё раз попытаться выжить. *** Из размышлений его вырывает тихий хлопок, и Какаши оборачивается, глядя на Бисуке и Акино, появившихся в белом облачке. — Ты сегодня поздно, — зевая, говорит Бисуке, складывая голову на лапки. — Много работы, — отвечает Какаши, вставая на ноги. Вздохнув, он открывает шарингану обзор, приподнимая хитай-ате. — Хочешь завязать руки? — Акино смотрит, как Какаши достает из нагрудного кармана плетеную веревку. Тот кивает, складывая печать, а потом подзывает к себе Гуруко, который зубами затягивает узел на завязанных за спиной запястьях. — Паккун обещал отгрызть мне ухо, если ты свернёшь себе шею. — Разрешаю тебе отгрызть моё, если это произойдет. В качестве утешительного приза, — отзывается безынициативно джоунин, на пробу разводя запястья. Крепко. — Теперь я уверен, что у твоего медика тоже проблемы с головой, иначе бы он с тобой не встречался, — говорит Акино после недолгого молчания. — Такие шутки даже для меня недопустимы. — Он не мой, — отвечает быстро Какаши, и у него резко тянет в виске. — Значит, одумался, — говорит поучительно Акино, а потом смотрит на уснувшего Бисуке, пихая лапой того в морду. Какаши смеряет нинкена недовольным взглядом, но ничего не говорит. Верно, Генме надо одуматься. И разворачивается спиной к обрыву, прыгая вниз. В ушах свистит ветер, в груди опять сладкое предчувствие манящей свободы, но Бисуке и Акино не дадут ему этого сделать, и Какаши открывает глаза, шаринганом сканируя скалистую поверхность, ища в темноте выемки и выступы, за которые он мог бы зацепиться. С помощью чакры он останавливается на одной из неровностей, повисая над пропастью, и несколько каменистых крошек со стуком осыпаются под подошвой сандалий. У него есть четыре секунды. Правой ладонью он касается разгрузки, открывая кармашек с кунаями. Три. Пальцем поддевает кольцо рукоятки, вытягивая оружие. Две. Чёрт. Выемка полностью разрушается, и Какаши вновь летит вниз, а потом переворачивается в воздухе, и кунай с усилием входит в камень. Но одного куная ожидаемо не хватает, чтобы укрепить его положение, и он опять скользит вниз, шаринганом выделяя новые выступы. Отлично. Остриё заточенного куная моментально разрезает веревку, и Какаши освобожденной рукой вытаскивает ещё один кунай, с силой надавливая на рукояти, и с жутким скрежетом застрявшего в камне оружия останавливается где-то в двух метрах над концом горы. Джоунин приземляется на ноги, и следом к нему спускаются Бисуке с Акино. — Ну, по-моему, хорошо продвинулся, — говорит Акино, придирчиво оглядывая взмыленного босса. Какаши прижимает руку к шарингану, начавшему опять пульсировать. — Да, сейчас я его лучше контролирую, — соглашается он, промаргиваясь и убирая ладонь. Хитай-ате закрывает алый глаз, и Какаши поднимает голову. — Но он сильно ест мою чакру. — Неудивительно. Не все Учиха умели его контролировать, а ты даже не Учиха, — говорит Бисуке. — Теперь он ориентирует тебя и в темноте, обзор улучшился? — Ага, уже где-то на 220 градусов, — прикидывает Хатаке, оглядывая свои руки. Перед глазами всё равно плывет изображение. — Надо ещё работать, чтобы научиться им управлять полностью. Шаринган упрямился и не желал подчиняться не оригинальному владельцу, и Какаши часто тренировался, чтобы научиться подчинять глаз без энергоёмких затрат чакры, но пока это удавалось только наполовину. Лучше, чем в первые годы, когда шаринган просто набатом пульсировал в висках, сопротивляясь противоестественному потоку не-уникальной чакры члена клана Учиха, и мешал Какаши пользоваться им полноценно, но и далеко от «отлично». — Тот факт, что ты приземлился на ноги, и смог адаптироваться в темноте с его помощью, уже говорит о прогрессе, — говорит Бисуке, и Какаши кивает. — Вообще, босс, заканчивай ты с этими странными тренировками. Кто знает, чем они могут закончиться. Можно найти и другой способ тренировать управление шаринганом, безопаснее, чем прыжки с обрыва. — Вы же тут, — пожимает плечами джоунин, вставая на ноги и отряхивая штаны. — Всякие миссии бывают, вот так однажды швырнут меня с обрыва со связанными руками, а эти тренировки помогут мне. — Такой исход для того, за чью голову в Техаишо назначили 80 миллионов рё, звучит неубедительно, — отзывается Акино. Какаши вздыхает, а потом лезет рукой в нагрудной карман, протягивая нинкенам две упаковки токпокки. Бисуке бесконтрольно взвизгивает от восторга, и Какаши негромко смеётся.

***

— Третий отряд заступает на вторую зону Восточной границы, — связист заканчивает доклад для Штаба, отключаясь от аппарата. — Отчёт принят, спасибо. Электрическая лампочка тихо жужжит, свисая с низкого потолка. Генма опять задевает её головой. — Спасибо, что прибыли так быстро, — Макото из нынешнего отряда патрулирования благодарно сжимает руки новоприбывших. — Ничего неизвестно насчёт нападавших? — Пока нет, — качает головой Генма. — Сегодня как? — Тишина, — пожимает плечами чуунин Мацуне, ставя перед коллегами три кружки чая и разогретый завтрак. — Стоит ли нам возвращаться? — спрашивает он, садясь напротив Икумо. — Сюда пришлют замену послезавтра, ваша смена заканчивается. — Дважды нападать в одно и то же место бессмысленно, Штаб ввёл режим повышенной готовности. Опасаться стоит остальным границам, — предполагает Генма, делая глоток горячего чая. — Если, конечно, их цель обычный разбой. — Думаешь, тут политическая подоплёка? — Макото вздёргивает бровь, и Генма поводит плечами. — Кто знает, — отвечает он. Маленькое помещение погружается в тревожную тишину. Каждый из участников Третьей мировой подумал об одном и том же. *** Через день прибывает смена нынешнему патрулю, и оба обновленных отряда отправляются на пограничные зоны. Как и предполагал Генма, через неделю было нападение на северную границу, замаскированное под разбой гражданских. Штаб проводил расследование, но никаких новых зацепок не было обнаружено, поэтому Конохагакуре ввела третий уровень тревоги, на случай возникновения очередного нападения, готовясь к худшему. Шла вторая неделя патрулирования третьего отряда, и пока другая тройка дежурила, Генма, Икумо и Маэру отдыхали перед сменой. Ширануи отвлеченно пялился в какую-то потрепанную книгу про уставные принципы шиноби, даже не вникая, что там написано, и когда перед ним приземляется кружка ароматного чая с корицей, он мелко вздрагивает. — О, Икумо, — говорит он, перекатывая сенбон. — Это что? — Чай с корицей, — озвучивает очевидное чуунин, присаживаясь за деревянный стол рядом со специальном джоунином. — Ужасно выглядите. Генма криво хмыкает. — Спасибо, — говорит он, прикрывая глаза и концентрируясь. Чакра чистая. — Что вы делаете? — спрашивает Икумо, и Генма поводит плечом, расслабляясь. — Не доверяете? — уточняет он неясным тоном. — И только поэтому я всё ещё жив, — отвечает он, вдыхая запах чая. Пахнет вкусно. Когда он открывает глаза, натыкается на внимательный взгляд серых глаз. — Что? — Генма вздёргивает бровь. — Нет, ничего, — отвечает Икумо, отводя взгляд. — А ты чего не пьёшь? — Ненавижу корицу, — просто говорит чуунин, подпирая подбородок кулаком. Генма хмыкает. Они заговаривают про эту книгу, и Генма шутит идиотски про нарушения правил на войне, ловя слегка встревоженный взгляд в ответ. Ладно, он забывает, что этот чуунин его младше на пять лет, так что на войне тот не был. Потом Икумо спрашивает про Аобу, и тут Генма вспоминает: это он был тем парнем рядом с Аобой и Сорой, когда они сидели в баре. Генма припоминает, что он сказал что-то слишком скабрезное про свой сенбон, на что Икумо со спокойной улыбкой заверяет, что лично он шутку оценил. Маэру громко сопит на диване, и они оба смотрят на неё, а потом опять возвращаются к разговорам. И Генма без всякого раздражения признает, что с Икумо довольно хорошо работать и общаться: тот довольно умён и имеет даже неплохое чувство юмора, правда, шутки должны оставаться на грани приличия, иначе Генму награждают странным встревоженным взглядом. С Икумо очень просто и легко. Когда они заступают на дежурство, Икумо расспрашивает его про братьев, а потом выясняется, что он учился в параллельном классе с Тецуо, только он старше его брата на два года. Они разговаривают об Анко, и Икумо рассказывает, как та его напугала, когда он поступил на работу в Штаб: та запустила в его кабинет змей, видимо, решив, что это отличная шутка, после чего Икумо чуть не сжёг весь отдел. Генма с кривой усмешкой объясняет, что так Анко проявляет свою симпатию новичкам. И в голове он задерживает мысль о том, что Икумо владеет стихией Огня. К концу их суточной смены Генма ловит себя на мысли, что, несмотря на излишнюю, как ему кажется, болтливость, Икумо не вызывает дикого раздражения. То есть, да, болтать бы поменьше, и цены ему бы не было, но в целом он ему симпатизирует.

***

Когда заканчивается их трёхнедельная пограничная смена, Итэкиро всё ещё не раздражает Генму. И это успех. Он ответственный и довольно очаровательный, особенно когда молчит, и он абсолютно нетребовательный. С ним просто и легко, как мантру повторяет себе Генма, кусая сенбон и глядя на чёрные волосы, которые в рассветном солнце наливаются фиолетовыми оттенками. — Генма-семпай, — говорит чуунин, и Ширануи переводит взгляд на его лицо. — Что? Вместо ответа он видит перед собой чужое лицо. Икумо смотрит на него своим внимательным умным взглядом, и озвучивает вслух нерешительное: — Давайте встречаться? Генма думает: а почему бы и нет? Он довольно милый, не раздражает, и, может, Генме не сносит голову от его присутствия — как с кое-кем другим — но ведь они и не женятся тут. — Давай, — отвечает он просто, и решается кое-что сказать, когда чужие губы касаются его уголка рта, осторожно огибая остриё сенбона. — Но должен кое-что сказать сразу. Я люблю другого человека. Так что не буду тебе обещать ничего. Икумо отстраняется, и Генма смотрит на того прямым взглядом, не пытаясь увиливать. — Это же нормально, да? То есть, было бы странно, если бы вы не любили кого-то в двадцать два года. Я понимаю, — кивает он, а потом в серых глазах мелькает нечто тревожное. — И этот человек…он вас любит? Генма бесцветно хмыкает, но Икумо видит, что семпай напрягается. — Нет, — чёрт возьми, и от этого до сих пор больно. Икумо понимающе поджимает губы. — Я вас понимаю. Я тоже долго любил одного человека. — И что сейчас? — А сейчас он…мёртв. Не думаю, что смог его до конца разлюбить. Генма сухо кивает. — Понятно. Давно? — Да, два года назад, — с запинкой отвечает чуунин. Да, уж, не повезло. Вон Хатаке хотя бы жив-здоров, это уже радует. — Так, значит, мы можем попробовать? — Икумо вопросительно приподнимает брови, в его глазах блестит надежда, и Генма с задержкой кивает. Ведь не попробуешь, не узнаешь, да? Генма надеется, что да.