Стань мне ближе горящих звёзд

***

Когда они возвращаются с границы, Генма пытается осознать, что он сделал. Пока он не жалеет, но не прошло и двух недель, вроде как, а Икумо делает не просто шаги, а выстраивает целую взлетную полосу, с разгону влетая в личное пространство Ширануи. Нет, в целом, он ведёт себя довольно сдержанно, но если припомнить то, как они с Какаши вели себя в самом начале их — условных — отношений, то разница была огромной. Икумо было ужасно тактильным, постоянно держал Генму за руку в любом удобном случае, и, если честно, Генма был рад когда-то принятому решению создать дистанцию с помощью своего сенбона, потому что ему казалось, что только благодаря ему Итэкиро не лез к нему целоваться в любом общественном месте. Их отношения становятся очевидными с первого же визита чуунина в отдел Генмы, и Ширануи это не волновало, но, если честно, он бы предпочёл всё же меньше демонстраций. Шиноби тоже люди, поэтому Генма не удивляется быстро разрастающимся слухам, которые ползут из одного отдела в другой, обрастая какими-то жуткими подробностями. — Так бы сразу и говорил, что по мальчикам, — объявляет в первую же неделю возвращения Генмы в Штаб Аоба, привлекая к ним внимание всего кабинета для перерывов. — Заткнись, — без энтузиазма бросает Генма, позевывая. — Женская половина Штаба плачет вон в том уголке, — смеётся Анко, засовывая в рот данго. — Да, Ширануи, кто бы мог подумать… Генма позволяет его друзьям отпустить ещё много шуток, потому что он знает, что этим адовым отродьям не хватало только обсосать все косточки личной жизни Генмы, и они не успокоятся, пока этим не объедятся. Он первым замечает вошедшего Хаяте, который взглядом находит их стол, и подходит, мягко улыбаясь. Но что-то в его улыбке не так, Генма видит. — Приятного аппетита, Генма-семпай, с возвращением, — Хаяте кивает старшему, потому что он только вчера вернулся с миссии и ещё не видел Генму. — Сегодня какие-то интересные вещи говорят… — О, Хаяте, присаживайся, сейчас ты послушаешь, — со смехом приглашает его Сора, и Хаяте опять бросает на Генму взгляд, и тот вдруг вспоминает, что Хаяте знал про него и Какаши. Вот почему он так на него смотрит. Друзья продолжают шутить, рассказывая Хаяте какие-то невероятные истории и привирая во всех местах, и тот смотрит на Генму с каким-то странным чувством тревоги и…страха?       — Что такое, Хаяте? — Генма утаскивает кохая первым делом на втором перерыве, заводя того в нерабочий кабинет. — Почему ты весь день смотришь на меня таким страшным взглядом? — Я думал, что вы и Какаши-сан… — Да, я так и понял. Между нами…уже всё закончилось. Если было, конечно, — криво выплевывает Ширануи. — Так что не смотри на меня так, идёт? И не говори никому. Пусть это останется нашей старой тайной. — Идёт, — соглашается Хаяте. — Просто я видел с утра Какаши-сана, и он так…таким подавленным выглядит, что я сложил это всё и… — Подавленным? — первый инстинкт беспокойства рвётся наружу, и Генма смотрит пытливо на Хаяте. — Что с ним? — Не знаю, я не спрашивал, — отвечает младший. — Если вы уже давно разошлись, то тогда ладно. — Ты думал, что я его бросил и начал встречаться с другим? — Генме даже становится смешно, когда Хаяте робко кивает. — Даже если бы так и было, не думай, что Хатаке из тех людей, которые будут из-за несчастной любви страдать. У него и без этого причин полно, — фыркает он, а потом перекатывает во рту сенбон. И когда он возвращается на своё место, его внутри грызёт беспокойство. С Какаши они нормально не виделись с его момента возвращения, но раз Хаяте говорит, что тот выглядит подавленным, и это с учётом того, что Какаши никогда не выглядел слишком воодушевленным, то, значит, что всё хуже, чем можно пошутить. И Генма его проверит, потому что они всё ещё друзья. *** Генма ненамеренно встречает Какаши уже после работы, когда он навещает Махиру, а Какаши уходит с могилы Рин. Довольно забавно, что поход на кладбище в Конохе для Генмы это один из своеобразных методов отвлечения, а у Какаши и вовсе обязаловка на ежедневной основе. (Эту участь разделила половина их поколения, если быть совсем честными.) И, правда, Какаши выглядит хуже, чем до того, как они с Генмой виделись месяц назад. У него под видимым веком пролегают тени, и он выглядит слишком нездоровым и замученным. У Генмы — как обычно — ноет сердце. — Привет, — неуверенно говорит Генма, глядя на замершего Какаши. — Привет, — отвечает также Какаши, отводя взгляд. — Эм…с возвращением. — Ага, — отзывается Генма рассеянно. А потом пытается поймать взгляд Какаши, но безуспешно. Между ними опять — пропасть и дистанция. — Что с тобой? Почему ты опять выглядишь так, как будто кого-то похоронил? — спрашивает он с большей злобой, чем хотел. Какаши вздрагивает. — Всё нормально, — отвечает он с секундной заминкой. Генма не впечатлён ответом. — Просто не высыпаюсь. Проблемы со сном, как обычно, — и проходит мимо. — К иръёнинам ходил? — спрашивает Генма безнадежно. Он думал, что их неловкость пройдёт, и они хотя бы останутся друзьями. Но Какаши даже не собирается разбивать своё стерильное стекло, покрываясь очередным слоем коросты, закрываясь от Генмы так же, как от всех остальных. И это делает ему больно. Он опять целенаправленно укалывает себя в язык своим же сенбоном. — Да, дали снотворные, — отвечает Какаши прохладно, уходя с кладбища. Генма знает, он врёт. Но говорить об этом ему уже не хочется. *** Какаши уже давно не беспокоили его приступы. Но за последние три месяца они участились, и это было главной проблемой. Он никогда не умел с ними справляться сам. В общежитии шумно, и этот шум раньше позволял Какаши не отрываться от реальности, абстрагироваться от собственной боли и разрывающей мозг пульсации, но сейчас даже он не сдерживал внутренних метаний. Какаши хватается за покрывало на кровати, сжимая его до боли в руке, и кусая губы. Шаринган бешено мечется, пронзая сотнями игл его роговицу, грозясь разорвать его глазное яблоко болезненными вспышками, и он вжимает ладонь в глаз с силой, сдавлено воя сквозь зубы. — Пожалуйста, хватит, пожалуйста, пожалуйста, — Какаши шепчет дрожащими губами, падая на колени, и до крови кусает нижнюю губу, сдерживая внутренний крик. — Перестань… Прожженная мягкая плоть на его ладони, последнее биение сердца, запах паленого человеческого мяса, и окровавленные губы Рин. — Хватит, прости…прости…прости, пожалуйста, — шепчет обезумевшим тоном Какаши, а потом вгрызается в ткань покрывала, чувствуя опять эти ненавидящие и презрительные взгляды на себе. — Простите меня… Рин… Обито…простите… Шаринган вновь заходится в исступленном ритме, и на мгновение Какаши слепнет, чувствуя, как острой белой вспышкой проходится по его глазам боль. Он сдерживает крик в себе, но сдержать это пронзительное чувство ненависти к себе и вины перед товарищами он не может, продолжая сжимать ладонью горящий адской болью глаз. — Хватит, хватит, хватит, — боль смешивается, уже набегая не волнами, а стойким цунами, и в его голове набатом стучат крики ненависти, а подсознание напоминает, рисует кровавыми разводами раздавленное тело Обито и раскрошенное сердце Рин. Какаши опять напрягает голосовые связки в беззвучном крике, жмурясь до кровавых мушек перед глазами. — Какаши-сан! Что с вами? — Какаши не слышит никого, и только когда его кто-то хватает, с силой отрывая от кровати, перед которой он сидел, сквозь огненные стрелы боли он различает чей-то силуэт. — Какаши, ты слышишь меня? — Гай встряхивает друга несколько раз, глядя в его бешено мечущиеся зрачки, смотрит на дорожку крови, стекающую из глазницы с шаринганом, на слипшиеся пряди волос, и пробивающуюся лихорадочную испарину на лбу. — Какаши! Чёрт возьми…нам нужны иръёнины. Ирука, вызовешь? Какаши между отрывками боли пытается уцепиться за уползающие вспышки реальности. — Позови Генму, — выдавливает он сквозь стучащие лихорадочно зубы. Все знают, что рефлексы, присущие каждому человеку, всегда работают вперёд сознания и даже глубин подсознания: у Какаши есть рефлекс на спасение от этой сумасшедшей боли, которое связано с Генмой. И сейчас этот рефлекс вырывается первее. Он давал ему какой-то препарат. Это было давно? Или нет? Когда это было? Чёрт. Но он помнит. Если Генма придёт, то он обязательно… Боль опять прошивает глазницу, и он, яростно и глубоко дыша, прижимает ладонь к глазу опять, проглатывая раздирающий горло крик. — Позови Генму, — шепчет он, когда сознание на миллисекунду проясняется. Шаринган опять посылает разряды адской боли, и Какаши теряет последние крупицы здравого смысла.

***

Икумо лезет под руку, и Генма позволяет тому положить голову на грудь. Пока дальше совместного лежания и ненавязчивых приставаний с поцелуями у них дело не заходило, и Генма пока и не испытывал дикого желания перейти в горизонтальное положение с серьезными намерениями. Икумо же любил тактильный контакт, поэтому он обожал вот так заползать половиной тела на старшего, и тот разрешал, сильно не возражая. Он лежит, прислушиваясь к собственным ощущениям. И, как бы ему этого не хотелось, он постоянно сравнивал это с тем, как было с Какаши. Потом он успокаивал себя словами матери, мол, это нормально, это уже зрелое, без особых страстей, и успокаивался. Но сегодня он почему-то на периферии сознания ещё и чувствовал тревогу. Что-то вязкое и липкое скручивало временами ему конечности, и, Генма даже догадывался, что дело было в той встрече с Какаши. Он выглядел ужасно замученным. И Генма боялся, что его опять преследуют кошмары. Он уже сталкивался с ними, когда они засыпали вместе, и Ширануи даже как-то дал Какаши морфин, о чём потом долго жалел. Но тогда у него больше не было сил смотреть на то, как шаринган отчаянно пытался уничтожить своего же владельца, явно намереваясь добиться либо его смерти от болевого шока, либо же собственного уничтожения в приступе отчаяния, вызванного этой самой болью. Чёрт возьми, даже сейчас он думает о Какаши. Он чертыхается, что не остается незамеченным Икумо. — Что такое? — полусонно уточняет он, но Генма молчит, касаясь ладонью жестких прядей черных волос. И он уже планирует тоже поспать, как слышит нервный стук в свою дверь. — Ирука-сан? — Генма удивленно смотрит на взволнованного чуунина, который выдыхает. — Ширануи-сан, Какаши-сану стало плохо. Он сказал позвать вас, — выпаливает на одном дыхании Ирука. — Как плохо? Именно, — его худшие опасения подтверждаются, когда Ирука говорит про боль, но локализацию он не знает, не было видно. Генма лезет в верхний ящик в шкафу, доставая оттуда набор анальгетиков. И, возможно, в принятии такого решения сыграли роль и воспоминания о той ужасной ночи с приступом Какаши, или же его вид, который Генма сегодня отметил, явно говорящий, что эти приступы вернулись, или просто слишком огромное беспокойство, но он достаёт и ампулу морфина, выходя из своей комнаты, игнорируя вопросы встревоженного Икумо. — Генма, — Гай оглядывается на друга встревожено, а потом переводит болезненный взгляд на Какаши. — Приступы вернулись? — спрашивает Генма, присаживаясь рядом с Какаши, а потом пытается отвести его ладонь от глаза, но тот сопротивляется, и Генма отпускает его руку. Гай понуро машет головой. — Ирука его нашёл первым, я впервые вижу за долгое время их. — Я просто шёл от Изумо с Котецу и услышал вскрик в комнате Какаши-сана, — поясняет чётко Ирука, и Генма кивает, судорожно пытаясь придумать решение. — Просто заглянул, а тут… — Какаши, посмотри на меня, — Генма пытается привести в себя джоунина словами, но он знает, что в большинстве случаев это было бесполезно. Они уже это проходили. Что же ему дать? Генма пробовал уже разные анальгетики, но пока единственным препаратом, снимавшим этот приступ, был морфин. — Генма? — ненавистный Генме шаринган даёт передышку Какаши, и тот отводит ладонь от глаза, прищурено глядя на сидевшего рядом с ним друга. — Пожалуйста, Генма… — выдавливает он через силу, не понимая, насколько сломанным он выглядит в глазах взволнованного Ируки и подошедшего Икумо. Генма смотрит на Какаши, и ему хочется отказать. Ему очень хочется сказать, что нельзя, давай попробуем, как в прошлые разы. Но он смотрит на засохшую дорожку крови, поверх которой текла свежая, и в голове те болезненные воспоминания о том, как Какаши тогда сдавленно кричал в подушку, пока Генма пытался придумать хоть что-то, кроме наркотиков. Если бы он мог придумать что-то побезопаснее, получше. — Генма, пожалуйста, — повторяет Какаши болезненно, и морщит нос. Значит, сейчас приступ повторится. — Пожалуйста, дай мне. Ради меня. И так было и в прошлый раз. Точно также Какаши смотрел на него умоляющими глазами, ломающимся голосом просил облегчить его боль, и Генма тогда от отчаяния вколол ему морфин. Сейчас по-иному. Сейчас они не одни, Генма не в растерянном отчаянии, и он полностью отдаёт себе отчёт в своих действиях. И он кладёт руку на чужую шею, — с очередным недовольным щелчком в голове ясно осознаёт, что Какаши вьёт из него верёвки, и Генма даже не делает вид, будто сопротивляется, — пытаясь одновременно и дать Какаши тактильное напоминание, что он рядом, и прощупать через тканевый барьер сейчас бешено пульсирующую ярёмную вену. Он пожалеет об этом, он знает. Но у него, правда, нет сил смотреть на боль, которую испытывает Какаши. — Выйдите все, — приказывает он резко, подразумевая и Гая. Тот не одобрит применения наркотических препаратов, и хоть Генму меньше всего сейчас интересует этическая сторона его действий, оправдываться потом перед Гаем ему не хочется. Какаши хотел, чтобы Генма ему помог. Так что он это и сделает, даже если потом ему придётся заняться самобичеванием. Все трое подчиняются, выходя из комнаты, и Генма быстро вскрывает ампулу, набирая в шприц анальгетик. Какаши опять хватается за глаз, сдавленно скуля, и Ширануи одной рукой поднимает того на кровать, заставляя принять горизонтальное положение. Может, подождать передышки и тогда ввести? Чёрт, нет. Он не знает, сколько будет это дерьмо длиться. Джоунин сдавленно дышит через маску, агонирующе вжимает ладонь в глаз, и Генме даже на секунду хочется помочь ему уничтожить этот проклятый шаринган, но он не может — Какаши ему «спасибо» за это не скажет. — Лежи смирно, — обрывками приказывает Ширануи, проверяя поршень и глядя на безуспешно старающегося замереть джоунина. И только многолетний опыт введения препаратов в ярёмную вену позволяет ему мало-мальски зафиксировать чужую верхнюю часть туловища, пока он сидит на Какаши, стараясь бедрами сдерживать и дергания ногами. Он прицеливается недолго: Какаши впадает в болезненную агонию, и Генма с тревогой понимает, что сегодня приступы слишком длительные. Десять миллиграммов морфина втекают в вену, и Генма отбрасывает шприц, даже не стараясь достать салфетку для наложения на место инъекции. Он наблюдает за изменением состояния Какаши, вглядываясь в дрожащие от боли зрачки, отмечая пульсирующую жилку и выступивший пот на лбу, а потом ждёт ещё. И с неимоверным облегчением выдыхает, опуская голову на грудь Какаши, когда дыхание того начинает выравниваться. — Генма? — сиплым шепотом уточняет Какаши, когда приходит в себя и его зрение начинает проясняться. Над ним белый потолок его комнаты, а на нём лежит Генма, потому что Какаши чувствует его запах и страшно легко узнает тяжесть чужого тела на себе. Генма шевелится, а потом встает, окончательно слезая с Какаши, и тот ослабшим, но нормализовавшимся сознанием ловит себя на мысли, что ему этого не хотелось. — Ты как? — спрашивает Генма опустошено, и Какаши на пробу касается лба ладонью. Кончики пальцев дрожат, а его чакровый центр истощился. Он закрывает глаза, испытывая боль от перенапряжения мышц и ноющую слабость во всём теле. — Лучше, — говорит он, а потом смотрит, как Генма собирает свои препараты, складывая пустую ампулу и использованный шприц в пустой отсек. — Хорошо. Я сейчас скажу Гаю, а то он с ума сойдет, — отзывается спецджоунин, вставая на ноги. Он открывает дверь и позволяет Гаю влететь в комнату, встревожено глядя на своего друга. За ним входят Ирука и Икумо, которых сейчас Генме очень не хотелось видеть, но они стали невольными свидетелями приступа Какаши, и они тоже, похоже, волновались. — Как ты? — Гай присаживается на край кровати, а потом ощупывает слабо сопротивляющегося джоунина, и улыбается несмело, что довольно удивительно для него. — Вижу, Генма тебя уже привёл в чувства. Какаши кивает, а потом бросает взгляд на двух чуунинов, один из которых пробрался к Генме, хватая того за руку, и он переводит его быстро на стоящего в дверях Ируку. — Всё в порядке, простите, что заставил беспокоиться, — отзывается Какаши вежливым голосом и пытается слабо улыбнуться. Ирука кивает, тоже улыбаясь в ответ, а потом кланяется и говорит, что ему пора. — Ты тоже иди, — говорит Генма Икумо, и тот тихо просит остаться. По крайней мере, тому казалось, что он делал это тихо. Какаши вперивает бессмысленный взгляд в потолок, а внутренняя слабость ещё и ноет в мышцах, так что он сосредотачивается на собственной боли, не желая слушать разговоры Генмы с этим юношей из Штаба. — Иди, — слышит он краем уха непререкаемый тон Ширануи, а потом дверь закрывается. — Тебе нужно будет взять отгул, Какаши, — переключается спецджоунин, подходя к кровати Какаши. — Этот шаринган жрёт слишком много твоей чакры. Надо восстановиться, слышишь? Поэтому завтра сходишь к иръёнинам и попросишь лист нетрудоспособности, и без всяких геройств, Хатаке. Выглядишь как воскрешенный хреновой техникой шиноби, — Генма прерывается. — Чего ты лыбишься? Какаши вздрагивает, открывая глаза. — Ничего, — говорит он. Генма смеряет его взглядом, вкладывая в него как можно больше недовольства, но это плохо кроется за явно слышимым и видимым беспокойством. — Да, я отведу его в госпиталь, — кивает Гай, серьезно глядя на Какаши. — Спасибо, Генма. Прости, что отвлекли. — Мы всё ещё друзья, — цедит недовольно Генма, скрещивая руки на груди. — Да-да, я не это имел в виду… — поясняет Гай. У двух людей в этой комнате что-то нехорошо сжимается при этом намеке. — Забудь, — бросает Генма. — Почему твои приступы участились? Давно же не было, — спрашивает он, глядя на опять прикрывшего глаза Какаши, и ожидаемо не получает ответа. — Надеюсь, тебе он как-нибудь ответит на этот вопрос, Гай, — заключает язвительно он, а потом выходит из комнаты, забирая свои вещи. — Спокойной ночи. — Спасибо, Гай, — говорит Какаши, когда дверь за Генмой закрывается, и он вслушивается в удаляющиеся шаги. — Мне нужно умыться. А потом я смогу уснуть. — Да, — рассеянно отзывается Гай. — Если что, зови. — После препарата обычно всё проходит, — говорит Какаши, вставая на кровати. Гай молча позволяет тому пройти к ванной, потому что он знает: Какаши не потерпит жалости ни от кого. — Иди к себе. — Хорошо, спокойной ночи, Какаши, — серьезно кивает он, выходя из чужой комнаты. Какаши ополаскивает лицо холодной водой, стирает высохшую кровь, и прижимает ладони к щекам. Внутри него всё разворошено и сводит от ноющей боли.

***

Штаб был переведен на второй уровень тревоги, когда было совершено очередное вторжение, теперь уже с западной границы. Расследования отделов Штаба привели к следам деятельности Орочимару, бывшего шиноби Конохи, но пока на этом факте они и застопорились. — Возможно, они просто проверяют барьер и уровень защиты, — говорит Какаши, когда они с Шикаку-саном отправляются в отдел расследований. — Если так посмотреть по отчётам, то вторжение начинается всегда с определения сенсорами зоны применения различных техник. — Да, это верно, — соглашается Аими-сан, штатский сенсор, а потом кладёт локти на сложенные в стопку отчёты. — По докладам, вражеская чакра обнаруживается при попытке проникнуть или снять барьер. — Если бы их целью было убийство, они бы поработали над скрытием себя или врывались гражданским методом, — предполагает Какаши, читая последний отчёт. — Помните, Шикаку-сан, во время войны, мы диверсии таким способом осуществляли? Глава отдела тактики кивает, сосредоточенно вспоминая, как он из числа штабных работников отдавал приказы по проникновению на территорию чужих деревень для апробирования мощности установленных барьеров во времена Третьей мировой. — Если за этим стоит Орочимару, вполне возможно, что он пытается проверить, сменён ли код внешнего барьера за эти годы, — соглашается он. — Пока не будем отказываться от этой версии. Нам нужно разузнать больше о граничащих с нами странах, чтобы понять, откуда работает он. — По Стране Рек уже готовится отчёт, — кивает Аими, вставая из-за стола. — В Страну Рисовых Полей и Страну Железа нужно отправить разведывательные отряды. Шикаку кивает, уже продумывая состав идеального для диверсии отряда шиноби. *** — Я должна бояться, но почему-то я этого не делаю, — Нацу смотрит в свой лист заключения, а потом прикрывает глаза, чувствуя нарастающую внутреннюю дрожь. — Ками-сама… — Нацу, — Хаимо накрывает чужую ладонь своей рукой и ободряюще сжимает. — Это ведь хорошо, да? — Нет, — отзывается куноичи, а потом открывает глаза, растягивая губы в улыбке. — Но я счастлива.       Она дожидается вечера, в нетерпении сжимая лист заключения в руках, а потом оборачивается, едва заслышав скрип открываемой двери. Тоширо снимает сандалии, устало вздыхая. — Нацу? — джоунин смотрит на комкающую бумагу девушку, а потом приподнимает брови. — Что случилось? — Я беременна, — чётко отвечает Хьюга, полностью смяв бумагу, и протягивает этот комок джоунину. — Вот. Тоширо тупо моргает, глядя на чуть дрожащую руку девушки, и молчит. — Ты сейчас серьезно? — спрашивает вмиг севшим голосом джоунин, и ловит в ответ судорожный кивок. — И ты…ты хочешь… — Нет, — отвечает Нацу, с трудом удерживая внутри себя смесь панического страха перед лицом клана и безрассудного счастья от осознания того, что она беременна. И джоунин вздрагивает, на его лице отражается неверие, граничащее с радостью, и он хватает свою девушку, прижимая её к себе. Нацу смеется в ответ, позволяя Тоширо зарываться лицом в её волосы, целовать её в лоб, висок, губы, щеки, нос, и ей становится так хорошо от того, что на пороге неумолимо приближающейся гибели она чувствует себя счастливой. У них всё наладится.

***

— Нацу, возглавишь отряд разведки? — Шикаку серьезным взглядом смеряет прибывшую куноичи, и та, чуть помедлив, кивает. — У нас есть данные, что в Стране Рисовых Полей имеется одна из лабораторий Орочимару, возможно, удастся найти её или кого-то, кто служит ему шпионом в этой стране. Вполне возможно, что нападения на пограничные патрули его рук дело. Хьюга кивает. — Вот список твоего отряда, — джоунин протягивает ей регистрационные формы двух джоунинов. Караи — сенсор, Мошики — Изунука, Нацу — обладатель бьякугана. Шикаку смотрит на читающую данные о своем отряде девушку, и та убирает их в нагрудной карман, кивая с сосредоточенным видом, меж тонких бровей пролегает складка. — Надеемся на вас, — сухо кидает Шикаку, и куноичи с кивком исчезает из кабинета.

***

— Хатаке Какаши, одиночная миссия, S-ранг, — Генма с Райдо поворачиваются к прошагивающему мимо отряда охраны Хокаге джоунина, и Ширануи кивает тому. — Статус? — Иваши сканирует чакру, складывая печати. — Выполнено, — отвечает Какаши ровным тоном, и Иваши отходит в сторону. Генма смотрит на рюкзак, замечая темное пятно от просочившейся крови на ткани. — Успеть бы до начала Оцукими, — бормочет Райдо, глядя на фейерверки, рассыпающиеся блёстками за окном. — Ага, — тянет Генма, зевая. Он засовывает руки в карманы, думая о том, что они с Икумо договорились встретиться у кафе Охари после окончания его смены. Какаши проходит мимо них обратно, не поднимая головы. — Доброго вечера, Какаши-сан, — бросает вдогонку Иваши, и Какаши кивает, уходя вперёд. — Странно, что он не хочет даже сходить на фестиваль. — Ничего странного, — говорит Райдо, а потом смотрит на часы: до конца смены оставался час. — Я бы тоже после миссии такого ранга, не захотел бы ни на какой праздник. Когда их смена заканчивается, каждый разбредается по своим делам: Иваши ждут друзья с Академии, Райдо отправляется к Анко и Соре, и Генма говорит, что подойдёт позже с Икумо, решая найти того в условленном месте. Яркие фонарики взмывают от порывов осеннего ветра вверх, болтаясь над его головой, мимо проносятся толпы детишек со сладкой ватой и шоколадными поки в руках, вокруг снуют парочки, оглядывая цветастые витрины открывшихся ярмарок, и Генму на некоторое время покидает это странное гложущее чувство. В атмосфере праздника и шумного скопища предвкушающих наблюдение самой красивой ночи людей растворяются все застарелые волнения, и Генма осматривается лениво, видя знакомые лица коллег в толпе. Он смотрит на джоунинское общежитие, отмечая темноту в окне. Ладно. — Давно ждёшь? — Икумо находится прямо у кафе, стоя возле витрины и разглядывая пухлые стопки свежих пирожных, от взгляда на которые у Генмы сводит зубы от приторности. Икумо разворачивается, очаровательно улыбаясь, а потом мнётся. — Ты прямо со смены? — Угу, — Генма смотрит на юношу, который вдруг обхватывает его поперек туловища и прижимается. Ладно. — Пойдём, — Икумо улыбается куда-то в жилет Генмы, отстраняется и берет того за руку, втягивая в шумную кондитерскую. Там Генма видит парочку знакомых лиц, кивает им, игнорируя хитрый взгляд Минако, которым та застревает на их сцепленных с Икумо руках. — Что будешь? — Икумо выбирает из бесконечного списка какое-то пирожное и что-то рассказывает про его будни в отделе. Генма слушает, поражаясь тому, насколько Икумо кажется другим: он неоправданно доверчив и слишком добр, а его глаза светятся мягким, излучающим тепло оттенком, и Ширануи тянется к этому теплу, словно вор, подпитывающийся чужой энергией. Ему самому не хватало этой простоты характера, — или же он её когда-то потерял — поэтому общение с человеком с другого полюса жизни ему казалось слишком неестественным. Но он привык игнорировать это чувство, поэтому он заказывает такое же пирожное, пытаясь внятно отвечать на беспечную болтовню Икумо. Молчание между ними обычно не затягивалось, потому что молчать у них вместе не выходило. Генма подпирает щёку кулаком, вслушиваясь в чужой смех, когда Икумо рассказывает о том, как на днях он с коллегой из отдела помогал Ируке снимать толпу поймавшихся на уловку старшеклассников учеников Академии, потом Икумо спрашивает про его родителей, но Генма уводит в итоге разговор в менее осмысленное русло. Ему не хочется подпускать Икумо ближе, и, у него было смутное подозрение, что многие стороны его характера немного впечатлят тепличного чуунина, и впечатление будет далеко не самым положительным. И с рефлекторным обречением он думает, что не зря решил пока держать расстояние, когда Икумо вспоминает ту ночь с приступом Какаши, заводя неосознанно Генму в топь болота, из которой тот пытался безнадежно выплыть. — Это ужасно, — говорит чуунин, кивая сам себе, а потом смотрит на Генму, и тот слабо улыбается. — Неужели медики госпиталя не смогли помочь ему? Генма фыркает. — Не смогли. И, похоже, не смогут, — отвечает он, делая глоток зеленого чая, и смотрит на Икумо, жующего кусок пирожного. — Вы хорошие друзья, — говорит вдруг Икумо, а потом смотрит на Генму тем внимательным взглядом, и тот неосознанно напрягается. — Я не… — в его голосе звучит то неясное смешанное чувство обиды и испуга. — Да, прости, — говорит Генма, тут же расслабляясь. Ну, не объяснять же ему, что пока Генма ещё не чувствует себя полностью расслабленным рядом с ним. В Конохе мало людей, с кем он действительно мог не находиться начеку постоянно. — Ничего, — тут же отзывается Икумо, оттаивая и улыбаясь. Когда они заканчивают есть, Генма смотрит на улицу через прозрачные двери, отмечая увеличившееся количество гуляк. На часах без двадцати двенадцать, когда они выходят из кафе, вдыхая морозящий иголками дыхательные пути воздух. — Откуда будем смотреть? — Икумо обращает на Генму взгляд снизу вверх, и Ширануи щурится, чуть отодвигаясь и позволяя гурьбе генинов пробежать мимо него без печальных последствий, предлагая пойти к своим друзьям.       Своих друзей Генма обнаруживает в крайне странном состоянии, и приподнимает брови, глядя на прижимающую ладонь ко рту Сору, зажатого Аобу в смертельном приёме под руками Анко, и уткнувшуюся в грудь Райдо Нанами, который смотрит на Генму осоловевшим взглядом. — И что это? — осведомляется Генма голосом, близким к слому, когда оправляется от первичного шока. — Анко и Аоба женятся, — поясняет Райдо, и Нанами сдавленно хмыкает. — И Анко сломала ему кисть, — добавляет Сора, убирая ладонь ото рта. — От радости, когда пыталась взять кольцо. Икумо хмурится, глядя на сплетшихся между собой спецджоунинов. Выглядит больше как драка не на жизнь, а на смерть. Генма вдруг начинает ржать, даже не пытаясь делать это тише, и Аоба с Икумо вскидывают на него негодующие взгляды. — Что смешного? — сводит домиком брови Икумо, а Аоба сдавленно молчит, пока его импульсивная во всём избранница с мрачной неотступностью прижимала его к себе. — В госпиталь давайте, придурки, — бросает Генма сквозь смех, а потом клацает зубами по металлическому сенбону и засовывает руки в карманы. — Икумо, нам придётся отложить наше совместное времяпрепровождение, — добавляет он, глядя искоса на мрачно уставившегося на него чуунина. И разводит руками, подходя к сидящему на земле с подозрительно пугающим молчанием Аобе. С усилием он закидывает здоровую руку себе за шею, а Анко, выглядящая бледнее, чем полная луна в небе, подхватывает аккуратно своего жениха с другой. — Да уж, лучший вечер в моей жизни, — стонет сквозь боль Аоба, Генма опять фыркает, и тут же замолкает, ловя осуждающую реплику со стороны Райдо. Они сгружают свой хрупкий груз у регистратуры, и горе-жениха уводят в травмпункт, пока его друзья остаются на страже здоровья. Анко нервно крутит подаренное кольцо на безымянном пальце, а потом хихикает. Генма вздёргивает бровь, Райдо оборачивается, думая, что ослышался. — Поверить не могу, — бросает себе под нос Анко, глядя на блестящий металл на пальце, а потом сжимает ладонь в кулак, разглядывая его ближе. — Предложил тебе свою руку в буквальном смысле, — хохотнув, отвечает ей Генма. — Тебе лишь бы поржать, Ширануи, — фыркает Райдо, но сам выглядит близким к тому, чтобы не рассмеяться. — Чёрт, мы тут зависнем надолго, походу. — Вы идите, — говорит Анко. — Там делов на пять минут, вас там ваши ждут. Райдо с Генмой переглядываются, и Генма пожимает плечами, соглашаясь со словами подруги. Сломанная кисть — мелочь на фоне их остальных травм, так что околачиваться тут просто так нет смысла. На улице нарастает гул, и Райдо предполагает, что луна уже видна полностью. Анко даже не расстроена тем фактом, что она пропускает единственную ночь Цукими, и Райдо отпускает шутку про незабываемую ночь, после чего чуть не становится вторым пациентом в травмпункт после Аобы. Двойка выходит из госпиталя, и Райдо чертыхается, а потом предательским образом кидает Генму, тут же перемещаясь на крыши, бросая, что Нанами расстроится. Генма смотрит на луну, уже полностью выглянувшую из-за пушистых облаков и осветившую всю землю мягким серебристым блеском. Он замирает, засунув руки в карманы, пока вокруг наступает тишина, наполненная восторгом и предвкушением, и даже ветер стихает на улице, позволяя бледнолицей спутнице Земли единолично украсть всё внимание. — Всё уже хорошо? — Икумо приземляется рядом с Генмой, и тот кивает, чувствуя, как разбивается тот эфемерный тонкий слой волшебства, накрывшего легким флёром даже отстраненного от лирических любований природными явлениями Генму. — Идём? Они прогуливаются по выставочным улицам, а потом останавливаются у одной из витрин, и Генма опять бросает взгляд на общежитие, с неприятным предчувствием замечая открытое окно и темноту в комнате. — …давай? — Ага, — неясным эхом отзывается Генма, обращая внимание на говорящего Икумо. Чёрт побери, веди себя нормально. — Икумо. — Что? — чуунин отвлекается от покупки нового куная, выставленного на витрине, и смотрит на Генму, который отводит взгляд в сторону общежития. — Прости, но…сможешь подождать ещё чуть-чуть? Мне нужно кое-что проверить, — Генма перекатывает сенбон во рту и быстро смотрит на младшего. Тот, чуть помедлив, кивает. Генма оказывается в коридоре второго этажа с помощью Шуншин, и быстро пересекает оставшееся расстояние, даже не удосуживаясь постучаться. Предчувствие его не подводит: Какаши сидит на полу, пытаясь криво перевязать кровоточащую рану. Он замирает с бинтом в пальцах, поднимая взгляд на Генму. — Почему ты не в госпитале? — спрашивает Генма, уже зная ответ. — Всё нормально, — отзывается Какаши, опуская взгляд и возвращаясь к своему делу. Генме хочется из вредности оставить вот такого Хатаке в таком состоянии, высказать, как он ему надоел с тем, что не вылезает из головы, намертво отпечатавшись в его подсознании, что Генма даже автоматически подсчитывает время, в которое должен был потушиться свет в его комнате. И то, что с девяти вечера там не зажигался свет при открытом окне, говорило об одном, и нет, не о том, что у Генмы какая-то нездоровая зацикленность на Какаши, — хотя и об этом тоже — а о полученном ранении Какаши на миссии. Генма проходит к окну, закрывая его. Кровь. Всё в этой комнате ею пропахло. Какаши этот запах преследует, и Генме всегда хотелось сказать, что, может, просто не надо превращать свою комнату в текущие реки крови, но он в очередной раз сдерживает себя. — Давай сюда, — говорит он, возвращаясь к сидящему Какаши, и забирает у него бинты. На удивление, тот даже не сопротивляется сегодня, изображая из себя образец стоицизма, а молча отдаёт Генме то, что ему нужно. Ширануи смачивает часть бинтов, часть оставляет чистыми и сухими, и возвращается в комнату, присаживаясь рядом с Какаши, игнорируя тот момент, что окунается коленями в его же накапавшую лужу крови. Джоунин чуть сдвигается, открывая вид на ровную резаную рану по пятому грудному позвонку, и Генма прикладывает мокрые бинты. О том, что всё это далеко не так стерильно, как хотелось бы, они оба молчат, и Генма даже из чувства какого-то садистического удовольствия желает, чтобы сегодня Какаши было больно. Он замечает застрявшую в ране часть металлической сетчатой брони, которая отломилась, видимо, в ходе ранения, и без предупреждения вводит сенбон, заряженный чакрой. Какаши вздрагивает, и острые лопатки резко взлетают вверх, а потом возвращаются на место, когда Генма убирает сенбон с отломившейся частью брони. — Больно? — уточняет он зачем-то. Какаши отрицательно машет головой. Генма криво хмыкает. И проводит чакровым скальпелем по ране, осматривая её. Какаши весь вытягивается в струну от резкой боли, и Генма хватает его за голое плечо, ограничивая движения. — Сиди смирно, — командует он сухо, хотя внутри всё заходится от занывшего сердца при этом виде скорчившегося от боли Какаши. Джоунин покорно смолкает, опуская понуро голову. Наконец, сжалившись, Генма убирает скальпель, концентрируя лечебную чакру в ладонях, и прикладывает их к ране. По комнате разносится тихое жужжание, Какаши чувствует покалывание в ране, и он прикрывает глаза, пока под закрытыми веками проносятся такие же моменты: только тогда Генма оставался с ним на ночь, позволяя играться со своими волосами, которые на ощупь — шелковые нити. Сейчас Генма не останется, потому что его ждёт его парень, и Какаши вздрагивает, от чего спецджоунин позади него хмурится. — Больно? — уже без налета злобы спрашивает он, и Хатаке машет головой. — Тогда сиди смирно, я ещё не закончил. — Прости, — вдруг говорит Какаши, и Генма приподнимает брови. — Тебя там вроде…ждут. Генма молчит, продолжая концентрировать чакру. — Подождёт, — отвечает он, наконец. — Генма… — Просто заткнись, ладно? — с нажимом говорит Ширануи, чуть не сбивая чакровый центр. — Что за миссия хоть была? — Нукенин Ивагакуре на нашей границе, — отвечает Какаши. — Бывший Анбу. — Ну, сработал он неплохо, — говорит Генма, отмечая медленное заживление. — Чуть в спинной мозг не попал. Джоунин ничего не отвечает, неясно мотая головой. — Наведайся в госпиталь, пусть проверят, — говорит Генма, заканчивая с лечением. Он шуршит свежими бинтами, разматывая марлевую ткань. — Сегодня спи на животе, а в госпитале тебя уже лучше обработают. Какаши приподнимает руки, позволяя Генме наматывать туры на его туловище, и оба на секунду замирают, когда чужие пальцы соскальзывают с бинта на теплую кожу, а потом Генма, сжав зубы, доводит до конца перевязку, пока в голове ненужными обжигающими — судорожные поцелуи на светлой испещренной шрамами коже. Генму прошивает разрядом по позвоночнику, когда под пульсирующими капиллярами кончиков пальцев незаметные зажившие швы — мутный туман поцелуев вдоль старого шрама ниже, рука Какаши на его подбородке, металлический привкус на языке, на губах, на щеках, тихие выдохи — и Генма отстраняется. Какаши молчит. Надо закончить, говорит себе Генма, вновь касаясь осторожно, словно в раскаленную печь сует руки, бинта, и затягивает, делая узел. — Всё, — говорит он тихо. Какаши всё также молчит, и Генма тоже, неспособный встать и уйти. У него трясутся чуть руки, потому что память услужливо рисует кривые изгибы не леченых ран, алый язык пламени на левом плече, и округлая родинка на сгибе плеча справа — её не видно, но Генма знает, и этот факт сбивает с ног не хуже техникой Ветра. Они так и сидят, и Генме вдруг хочется не сдержаться, хочется привычно коснуться рукой затылка, прижаться губами к шее, опять почувствовать себя наполненным обжигающими эмоциями и душащими чувствами. Лучше так, чем с пустотой. Лучше постоянно тонуть, чем лежать на дне. Потому что вот так, чтобы от одного прикосновения горело, только с ним. Но Генма молчит, а потом всё же встаёт, слегка покачиваясь. Он не имеет права обременять Какаши, они уже это обговаривали. — В общем, если что, зови. Не хочешь идти в госпиталь — так и быть, сам тебя подлатаю. Только вот сидеть тут тоже в крови не надо, Какаши, — заканчивает спецджоунин, обходя сидящего Хатаке. — Это помогает контролировать его, — отвечает неясно Какаши, но Генма понимает. — Ты же просто не спишь и мучаешься, сомнительная помощь, — отвечает он, разворачиваясь всем корпусом к встающему джоунину. Он смотрит на пропитавшуюся кровью стрейчевую ткань, и осознает, что у него тоже брюки в крови. — Всё лучше, чем это, — Какаши поводит плечами, и острые ключицы, мелькнувшие резанувшей глаза тенью, привязывают неаккуратный косой взгляд Ширануи, а потом он приказывает себе не смотреть. — Спасибо. И…извини. Я, — Какаши резко прерывается. — Я рад, что у тебя всё, — пауза, — хорошо. О, да, у него всё хорошо. Так хорошо, что Генме сейчас приходится укалывать самого себя в язык, — он не помнит, когда заимел такую мазохистскую привычку, но эта боль неплохо его отрезвляет, — чтобы контролировать свои чувства. — Ага, — Генма неопределенно кивает, открывая дверь. — Спокойной…эм…ночи. Если будут приступы… — Всё в порядке, — поспешно говорит Какаши. — Не беспокойся. Ага, хочется саркастично отозваться Генме, не беспокойся, охренеть. Как тут не беспокоиться, когда ты целая кладезь проблем, Хатаке? Когда за Генмой закрывается дверь, Какаши задушено выдыхает, глядя себе под ноги. Он эгоистично отобрал Генму у того юноши, даже не сопротивляясь сегодня его помощи, потому что, в голове тревожно пульсирует, мало ли, вдруг Генма ушёл бы, ведь теперь у него дела поважнее. С этой мыслью он и засыпает.

***

Генма входит в свою комнату, понимая, что забыл её запереть, когда видит Икумо на своей кровати. — Что ты тут делаешь? — спрашивает он. — У тебя брюки в крови, — говорит Икумо, глядя на Генму. Тот кивает. — Ты сказал подождать тебя недолго, но, — чуунин делает паузу, — прошёл, по меньшей мере, час. — Да, прости, — отвечает Генма, расстёгивая на ходу жилет и вешая его на дверь шкафа. — Какаши нужна была помощь. «Ты её сам предложил», язвительно отзывается его подсознание, когда он входит в ванную комнату. — Я понимаю, — отзывается спокойным тоном Икумо. — Но тебе не кажется странным оправданием то, что причиной того, что твой парень остался в одиночестве в праздничную ночь, которую мы планировали провести вместе, было то, что ты ушёл к другому парню? — методично выстраивает логическую цепочку Итэкиро, складывая руки на груди и опираясь о дверной проём между комнатами. Генма похлопывает ладонями по лицу. — Даже если это был Какаши-сан, — тут же делает скидку на именитость он. — Он был ранен. — Для чего существует госпиталь? — вздергивает брови Икумо. — Он туда не ходит, очень редко, — поясняет Генма, понимая, что это очень слабое оправдание. — И это твоя проблема? — акцентируя внимание на слове «твоя», уточняет чуунин. — Нет. — Генма, — юноша заламывает темные брови. — Прошёл месяц, да? Я знаю, вы друзья и всё такое. Но это не первый раз, когда ты так делаешь. Ты, может, не замечаешь, но это заметил я, и, кстати, семпаи тоже. Ты мчишься к Какаши-сану по первому зову, — Генма закрывает кран. — У него же есть другие друзья, разве нет? Да даже если нужна медицинская помощь, то для этого есть квалифицированные иръёнины, почему ты, даже не медик, рвёшься в первые ряды? — голос Икумо остаётся спокойным, он не обвиняет, он указывает на факты, и Генме нечего возразить. Икумо ждёт. — Я не знаю, — наконец, отвечает Генма, глядя на своё лицо в зеркале. — А я, кажется, знаю, — говорит тихо Икумо, а потом касается одной рукой щеки старшего, разворачивая его лицо к себе. — Он и есть тот человек, о котором ты говорил в начале? Генма кивает, глядя в чужие глаза, в которых на мгновение опять мелькает что-то тревожное. Икумо прикрывает их, а потом открывает, и мягко улыбается. — Вот и выяснили, — произносит он. Обе ладони ложатся на чужие щеки, и Генма даже вздрагивает, не чувствуя привычных шершавых шрамов на правой ладони от использования повреждающего кожу Чидори. — Ты должен был с самого начала так сказать. Генма смотрит на его лицо, серые глаза выражают такое вселенское смирение и понимание, и Икумо тянется вперед, целуя Генму первым. И тот отвечает. С благодарностью. Без сводящего с ума желания, судорожного обожания, без невыносимого чувства эйфории от прикосновений кожи к коже. Если отношения выстраиваются на чувстве благодарности, то, может, у Генмы есть шансы. Потому что, если быть честным, его симпатия к Икумо — незаметная капля в необъятном океане его чувств к Какаши.