часть 18
4 января 2021 г., 00:40
Примечания:
автор неистово любит медицинские штучки-дрючки, да, и что вы сделаете мне, я в другой вселенной
***
Какаши приходит на перерыв вместе с Куренай и Ибики: они с утра занимались пойманным шиноби, участвовавшим в нападении на северную границу страны. Гай выполняет миссию со своей командой генинов, поэтому Какаши чуть-чуть отдыхает от порывов Силы Юности, ушедшей вместе с другом на миссию. Они садятся за свободный стол в углу комнаты, в которой сейчас набилось кучу народа: у многих отделов был перерыв. Какаши осматривается, глядя на Куренай, которая пошла сделать им кофе, и переводит взгляд на привычную глазу компанию архиваторов — Умико, Изумо, Котецу и Саюри, — которая громко гогочет и шумит на весь Штаб. Ибики хорош тем, что, помимо профессиональных качеств, молчит, и Какаши занимается разглядыванием ещё одной компании, среди которых и замечает прибавление: Икумо-кун из отдела обеспечения. Он подпирает ладонью подбородок, косясь на Генму, которого хорошо видно из его угла обзора. Куренай ставит перед ним кружку дымящегося горячего кофе. — Выпьем кофе и продолжим, — говорит она, оседая рядом с Какаши. Она поправляет блестящие черные волосы и слегка улыбается. Брошенка, так называют её некоторые из Штаба, знающие про ушедшего из деревни Асуму, резко вспоминает Какаши, сам не зная зачем. С виду хрупкая и ранимая, Куренай ни разу не подала виду, будто бы раздавлена внезапным уходом её парня, как и тем, что шептали за её спиной, как оказалось, недоброжелательные коллеги. «Шиноби тоже люди» — слышит в голове чей-то насмешливый низкий голос Какаши и утыкается носом в кружку. Куренай делает пометки по ежедневным обязанностям, Ибики степенно отхлебывает кофе, и Какаши, сделав быстрый глоток, цепляется ухом за знакомый громкий смех. Он косится на Генму, который смеётся над какой-то шуткой то ли своего парня, то ли рядом сидящего Аобы, — что маловероятно, — и останавливается взглядом на искрящихся смешинками светло-ореховых глазах, переползает внимательным взглядом, — ему не нужен шаринган, чтобы вспомнить — как растягиваются в искреннем смехе чужие губы, так хорошо знакомые ему. Белые ровные зубы смыкаются на металлическом сенбоне, Генма что-то отвечает, переставая смеяться, и Какаши вдруг кажется, что остриё вечного оружия Ширануи вошло в его, как ему казалось давно окаменевшее, сердце, и крутанулось, вызывая странную тянущую боль. Генма улыбается так не ему, больше не фокусируя внимание своих блестящих карих глаз только на нём, Какаши, и теперь его прикосновения и забота предназначены не для него. Он думал, что для него достаточно видеть Генму живым и здоровым, чтобы быть спокойным. Держать дорогих людей на расстоянии — Какаши это умел — со смерти всей его команды было необходимостью, потому что Какаши искренне считал себя источником проблем. Те воспоминания, что гниющими остатками вползли в подкорку сознания, помогали ему выстраивать прочный стеклянный барьер, не позволяя больше никому входить на его территорию, ставшей для него тюрьмой и кладбищем одновременно. Он привязался к Генме, как и к Гаю, слишком сильно после смерти отца, Рин, Обито и Минато-сенсея, хотя старательно пытался этого избежать. Что служило этому причиной — настойчивость Гая и искренность Генмы, или нужда в социальном окружении, — Какаши не знал, но если Гая удавалось удерживать на безопасном расстоянии, с Генмой у него это не получилось. Тот пролез через какую-то брешь, которую Какаши не заметил, влез под кожу своими красивыми янтарного цвета глазами, мягкими касаниями твердых горячих губ, нежными прикосновениями на кончиках пальцев, и Какаши испугался. Потому что однажды и Генма окажется там, где оказались все дорогие Какаши люди. И это чувство тревоги стало невыносимым. Находиться рядом — нельзя, отодвинуть далеко оказалось невозможным. Знал ли он ответ на вопрос, когда Генма его спросил? Он не соврал. Он не знал. Не потому, что не любил, — вот это всё-таки было ложью, — а потому, что боялся. А зачем врать, быть неискренним, если не уверен? Какаши не солгал, он не знал, нужны ли ему становившимися всё необходимее и необходимее с каждым днём чужие прикосновения, ведь страх лишиться их в один не прекрасный день оказался огромным. И Какаши принял, на его взгляд, правильное решение, заставив Генму отказаться от него и, — к счастью, — отступить на шаг назад, тем самым отойдя от повисшего и над ним дамоклова меча из страхов и сожалений Какаши. И вот сейчас, глядя на улыбающегося Генму, который что-то рассказывал, Какаши уверен, со своим излюбленным саркастичным тоном, Хаяте и Соре, он был уверен, что сделал всё правильно. Какаши терял так много, и больше он терять дорогих сердцу людей он не хочет. Генма будет оставаться для Какаши всё ещё тем же маяком в море. Ярким источником света, смыслом жизни, ориентиром, за которым тот будет идти, пока не умрёт, и всё ещё далёким, держащимся на расстоянии от грозящегося разрушить его злого рока. Да, так будет правильнее, говорит он сам себе, но боль от этого не притупляется. *** — Тревога! — Нацу вскидывает кунай, метая его в сторону замеченного врага. Как их раскрыли? Хенге под гражданских должно было сработать идеально, только Хьюга смогли бы разглядеть чакру шиноби. — Сверху! — троицу вынужденно разделяют, и перед ними приземляются восемь человек, одетые в одинаковые черные плащи и соломенные каса, скрывавшие их лица. Нацу активирует бьякуган, приготовившись применить Джукенпо Ичигекишин, как перед ней возникает человек, чей ход чакры заставляет сотни мурашек пробежать по её телу из подсознательного страха. Аура этой чакры настолько темная, что Нацу невольно отступает на шаг. — Хьюга, — ухмыляется шиноби, бросаясь молниеносно вперёд и выпуская сотни кунаев, летящих в сторону куноичи. — Хаккешо Кайтен! — Нацу отбивает каждый кунай, и краем глаза успевает заметить странное движение, словно… — Змеи? — вырывается у неё непроизвольно, и она отступает, заметив своих товарищей в окружении других врагов. Тот, кто использует змей, скрывающихся под видом простых кунаев, имеющий такую пугающую ауру…неужели? Тихий смех слышится краем уха, и Нацу вскидывает ладонь, щурясь. Неужели это сам Орочимару? Нет. Возможно, это кто-то из его последователей. Чакра иная. Нужно отступать. Нужно доставить отчёт о найденных следах. Нужно… Нацу сосредотачивает чакру в пальцах, намереваясь использовать Джукен. Если она только подведет его к себе поближе, она сможет использовать 64 удара, только бы подвести его ближе. — Я не намеревался убить бывших соратников, — отзывается человек в шляпе, а потом плотоядно облизывается. — Но, кажется, получить такой уникальный геном в свою лабораторию будет прекрасной возможностью, — он складывает печати, и Нацу еле уходит от вырвавшихся из-под земли змей. Она сканирует местность взглядом, чувствуя животный страх: впервые перед ней настолько подавляющий одной только аурой шиноби. И если он так говорит: неужели это, и вправду, он? Орочимару? Если это так, битва не затянется: ей нечего противопоставить одному из Легендарной Троицы. Нацу вдруг вспоминает о том, что внутри неё теперь есть её ребенок. Они решили с Тоширо, что эта миссия станет последней, после чего они объявят клану, а там будь что будет. Ей нужно выжить. Куноичи сосредотачивается на бое, веря, что пока есть хоть малейшая возможность выиграть время или жизнь, она будет сражаться. Она очерчивает зону для 64 ударов, намереваясь ложными атаками Джукена заманить врага ближе. Караи и Мошики сражаются с остальными, и Нацу убеждается в своих догадках: её враг один, пока остальные нападают толпой. Но исход боя становится ясным уже через десять минут: враг работает на длинной дистанции, пока её зоны — средняя и близкая. Рискуя, Нацу подбирается к нему ближе, и заносит руку для формирования зоны Хакке, как враг оказывается молниеносно позади неё, несмотря на то, что она следила за его перемещением на все 360 градусов. Нет… — Сделаю тебе одолжение как в знак признания твоих способностей, — шипит на ухо враг, и Нацу чувствует, как всё её начинает моментально неметь, а перед глазами плывут очертания неба. — Твои глаза прекрасно дополнят мою коллекцию, куноичи из клана Хьюга. Нет, нет, нет, она ведь только… Она падает на колени, понимая, что это конец. Тоширо, их ребёнок… Её ребенок. Бьякуган. Нет. Он не получит ничего. Нацу складывает одеревеневшими пальцами последнюю печать, слыша последний стук сердца. Тайная техника клана Хьюга позволяет некротизироваться сосудам, питающих бьякуган. Её чакровый центр отключается, и мертвое тело куноичи валится к ногам одолевшего её врага.«Мы так ничего и не успели, да?»
— Чёрт, — мужчина склоняется над её телом. — Какая потеря, — с сожалением говорит он, глядя в почерневшие глаза куноичи. — Значит, даже главная ветвь умеет уничтожать глаза? Сколько вы ещё тайн храните, Хьюга? — цокает с сожалением шиноби, вставая с земли. — Юкимо-сама, вот, — один из его приспешников, один из последних членов клана Хагоромо, добровольно последовавший за ним, протягивает своему хозяину свиток. Юный шиноби читает отчёт: да, неплохо они успели накопать на него. Орочимару плотоядно облизывается, глядя на связанных оставшихся в живых куноичи. В его планах не было убийств, пока он не узнал, что член разведки — куноичи из главной ветви Хьюга, а, значит, вероятность получить ещё один Кеккей Генкай в свою коллекцию, повысилась, ведь у них нет проклятой метки, тайну которой он пытался разгадать, когда ещё работал в лаборатории в Конохе. — Пусть они поменьше знают о том, как я создал эту страну и о нашем оснащении, — делает вывод Юкимо-сама, возвращая свиток. — Не забудьте привести их в чувства, — темный плащ взвивается, когда он разворачивается, планируя вернуться в своё подземелье. — Будет сделано, — отзывается шиноби, доставая новый свиток, пока второй проникает в сознание диверсантов, чтобы подменить их воспоминания и заставить одну из них заполнить свиток по-новому, изменив нужные им данные. *** Когда Тоширо вызывается в Штаб, и его плечо сочувственно сжимает Райдо, стоящий вместе с мрачным Генмой и понурым Иваши, он уже знает, что не хочет входить в кабинет Хокаге. Но всё же делает это. Шаг. Второй. Перед ним двое из Штаба, они уходили с Нацу в разведку. — Проходи, Тоширо, — приглашает его Сандайме-сама, и Тоширо делает шаг, сжимая кулаки. — Нацу погибла. Его будто ударяет молотком по голове, он больше не слышит ничего, только чувствует, как плывёт под ногами пол. Дыхание спирает, и он с силой жмурится, воспринимая информацию сразу, остро. А потом мир исчезает, когда он смотрит на серое, но умиротворенное лицо Нацу. Её руки ледяные и синие, сложенные на груди в смиренном жесте, и потускневшие черные волосы на ощупь, как наждачная бумага. Он касается её лица и тела неосознанно, пытаясь понять, кто это и почему у неё лицо его возлюбленной. Тоширо отбрасывает чужую руку, сгребая остывшее ледяное тело в свои руки, и прижимает к судорожно вздыхающей груди, целуя её хаотично в макушку, в висок, в лоб, и пытается заговорить, попросить больше не молчать. Когда на него накатывающим ледяным вихрем падает осознание, что Нацу больше нет, как и их ребенка, Тоширо падает на колени, слыша чей-то исступленный вой. Их счастье так и не успело прийти. *** — Хьюга Нацу погибла, как героиня деревни, защищая Страну Огня и Конохагакуре, — говорит Третий, и Генма смотрит на выпрямленную спину Тоширо-семпая. Да, деревня и клан ею гордятся: Нацу погибла в честном бою, сумев уничтожить свой бьякуган до того, как он попал в руки врага. Теперь её имя пополнило строчки на Мемориальном Камне, и о ней в следующем году будут рассказывать, как о достойном шиноби, полегшем в бою за счастье будущих поколений. Только они не знают, что она полегла вместе со своим будущим поколением. То, что она хотела защитить, погибло вместе с ней. И это несправедливо. — Она так и не смогла стать счастливой, — говорит Анко тихо, поджимая губы. — Что же это за жизнь? — Она погибла, как героиня, — повторяет слова Сандайме-сама Иваши, и Генма смотрит на того. — Уж лучше жить обычным, чем погибать героем, — цедит Райдо, а потом все замолкают, когда наступает время возложения цветов к её могиле. Тоширо-семпай на негнущихся ногах стоит перед изготовленным надгробием, одеревеневшими пальцами кладя белые хризантемы на надгробие. Генма смотрит на хранящих скорбное молчание членов клана Хьюга, а потом присаживается перед могилой Нацу, перечитывая выбитые на камне буквы. Двадцать шесть лет — длинная жизнь для шиноби и короткая жизнь для того, кто только встал на порог собственного счастья. Бессмысленно. И это слово четко отпечатывается в его сознании. Она прожила достойную жизнь в глазах других и одновременно не добилась того, чего хотела сама. Что может быть хуже?***
— Если будет продолжать гноиться, приходите в любое время, — Юхико кивает спецджоунину из Штаба, и тот выходит из её кабинета. — Следующий! — Не занята? — женщина поднимает голову, замечая в дверях старшего сына. — Снаружи никого больше нет. — Ты что здесь делаешь? Тебе плохо? — иръёнин встаёт из-за стола, оглядывая Генму. Тот машет головой, входя в кабинет полностью и закрывая за собой дверь. — Ты не занималась анализами Хаяте? — Генма садится на стул для пациентов, оглядывая заваленный бумагами рабочий стол матери. На улице просветляется небо, яркое солнце освещает припорошенные тонким слоем снега ветви деревьев за окном. На улице начало декабря, и Коноха вчера впервые увидела за последние четыре года пушистые снежинки, падающие с неба. — Нет, сейчас его обследованием Амане-сан занимается, но вроде он не приходил до профосмотра, жалоб нет. А что? Ему хуже? — женщина хмурится, и глубокая морщинка пролегает меж бровей. — Нет, просто спрашиваю, — отвечает беззаботно Генма, а потом смотрит, как мать достаёт амбулаторную карту какого-то пациента. — Ты никогда ничего просто не спрашиваешь, — замечает Юхико, переписывая результаты исследования крови последнего пациента в его карту. Генма пожимает плечами. — А, вот, что хотел сказать, — вспоминает он. — Я ухожу на миссию. Когда там свадьба у Тецуо? — Через тридцать четыре дня, — отвечает Юхико, не поднимая головы. — О, я почему-то думал, что через две недели, тогда ладно. — Тебе только двадцать два года, а ты уже всё забываешь, — говорит укоризненно мать, ставя свою подпись в конце записей. — Ты обязан быть на свадьбе своего брата. — Да-да, — отзывается беспечно Генма. — Если что, попрошу отгулы на эти дни. — Я…ещё не говорила, — говорит несмело Юхико, и Генма приподнимает брови. — Ну, отцу про тебя и Икумо-куна. Ты же знаешь, он — гражданский, — оправдывающимся тоном объясняет мать, и Генма взмахивает рукой, мол, да, забей. — Он ведь…он просто не поймёт, что это не так важно. — Мам, всё в порядке, — осаждает её Генма, вдруг развеселившись. — Но то, как ты снисходительно обозвала его гражданским, довольно забавно. — Генма, — с укором говорит Юхико, хмурясь и глядя на сына. — Ты же знаешь, что я так не отношусь к гражданским. Просто…если для меня это не имеет значения, для него имеет. У них…у него другой склад ума. — Вот опять, — откровенно ухмыляется Генма, перекатывая сенбон во рту. — Ладно, — примирительно поднимает руки он, видя, что мать начинает злиться. — Но я понял. Пусть поймет, что хотя бы один сын продолжит его род, тогда, может, успокоится, — всё же язвительно добавляет он. — Генма! — с напором повторяет Юхико, и Генма смолкает. — Я лучше сама ему скажу. Ты только разозлишь его, если будешь таким тоном разговаривать. — Ладно, оставлю это на вас, Юхико-сан, — рапортует он, и обезоруживающе улыбается, глядя на рассерженную мать. Та нехотя оттаивает. — Ты не можешь злиться на меня долго, — улыбаясь, говорит очевидное Генма, и Юхико цокает. — И никто не сможет, — добавляет в свою защиту иръёнин, а потом опять смотрит в карту пациента. — Тебе хоть нравится он? — спрашивает мать, и Генма убирает улыбку с лица. — Ну, допустим, — отвечает он прохладным тоном, разглядывая песочные часы на столе матери. — Какой ты невозможный, — досадливо говорит Юхико. — Тебе не стыдно? — Ладно, я понял, мне пора делать отсюда ноги, — вздыхает Генма, вставая со стула. — Не смотри на меня так. Я следую твоим советам, как хороший сын, — резюмирует он, издевательски сгибаясь в поклоне перед матерью. Юхико смотрит на него, поджимая тонкие губы. — Я так и подумала. И что ты хочешь этим доказать? И кому? Мне? Или… — Это был твой совет, — напоминает раздраженным тоном Генма. — У меня был совет найти человека, которого ты полюбишь, — качает головой Юхико, и смотрит, как кривятся уголки губ напротив. — А не просто капризное эгоистичное поведение. — Я не нашёл его. — И не найдешь за несколько месяцев, — парирует на выдохе медик. — Ты хуже сделал только себе и этому мальчику, Генма. Ты же его не любишь. Генма вздыхает, раздраженно клацая зубами по металлу. — И? — Не трать его и своё время напрасно, Генма. Ты делаешь это назло. — Назло? — переспрашивает спецджоунин с кривой усмешкой. — Ты серьезно считаешь, что у меня есть время на это? — Ну, судя по тому, как ты ведёшь себя, то да, считаю, — возражает Юхико, сжимая ручку. — Это поведение обиженного ребенка, а не поступок взрослого человека. Ты ведёшь себя отвратительно по отношению к этому мальчику. Ты не ищешь любви, а просто пытаешься кому-то что-то доказать. — Потому что я уже её нашёл, — цедит Генма, и его мать тяжело вздыхает. — Это пройдёт, — говорит она после недолгого тяжелого молчания. — Повзрослеешь…и пройдёт. — Повзрослею? — язвительно отзывается Генма, засовывая руки в карманы. — Так, значит, я ещё недостаточно взрослый, чтобы любить? А для убийств я достаточно взрослый? — уточняет он, вздёргивая брови. Юхико моргает. — Я на миссию, — бросает Генма, выходя из кабинета. Вот и поговорили. *** — И почему мне никто не сказал, что у нас новые отчёты на заполнение проформы? — Аоба недовольно оглядывает молчащую компанию. — А какая разница, ты и старые всегда неправильно заполнял, — лениво отзывается Генма, щуря один глаз. Аоба злобно сопит, садясь рядом со смеющейся Анко. Хаяте тихо фыркает в кружку и первым слышит крики Гая-семпая из коридора. — Ками-сама, — шепчет сидящая позади их стола Куренай, делая быстрые глотки из своей кружки. Дверь, ведущая в комнату отдыха, с силой ударяется о стенку. — Сколько в нём энергии? — бурчит Райдо, уплетая рамён за обе щёки. — Как будто на стимуляторах сидит. — Я завидую, — добавляет Анко, с улыбкой глядя на оглядывающего весь кабинет джоунина. — Он милашка. Генма поднимает бровь, хмыкая. — Ты слышал это, Аоба? — уточняет он издевательски и уворачивается от палочек, брошенных в него через стол. — Ками-сама, какие вы агрессивные, — притворно возмущается он, слыша ругательства от чуунинов, сидящих за ним и получивших по затылку этими палочками. — Какая же ты мразь, Ширануи, — говорит Анко, склоняясь к его уху, когда пострадавшие чуунины получают неискренние извинения, и она возвращается к столу. Генма недовольно сводит брови к переносице. В последнюю неделю он только и слышит всякие ругательства в свой адрес. — Когда возвращается Икумо? — спрашивает Райдо, подцепляя на палочку кусок свинины. Генма пожимает плечами, пытаясь припомнить. — Через пару дней, наверное, — отвечает он навскидку. — Кстати, на прошлой неделе закрыли расследование по нападению на границы страны, — говорит Хаяте. — Хокаге-сама на переговорах с даймё-сама решили замять это дело. Конфликт с соседней Страной Рек не хотят обострять. Все молча кивают. Это не впервые. Главное, что конфликт улажен, и остаётся только надеяться, что больше никто не погибнет. В комнату входит Тоширо-семпай, и многие присутствующие смолкают, от чего в помещении натягивается звонкой струной мрачная неловкость. Джоунин забирает свой бенто из холодильника и уходит вместе с коллегой из отдела. Генма провожает его внимательным взглядом, и потом переводит механически взгляд на других, опять молниеносной резьбой проходя по знакомой светлой макушке, которая сейчас кивала, что-то невнятно отвечая на импульсивные выкрики Гая. Генма задерживается взглядом всего лишь на секунду, но Какаши, будто чувствуя, разворачивается, ловя застрявший на нём взгляд глазами, и Генма быстро отводит взгляд, возвращая его на свой обед. — …уже лучше, — заканчивает Анко, и все соглашаются, пока Генма пытается успокоить себя. — Что насчёт того, чтобы сходить на выходные в бар? — У меня миссия, — жалуется Райдо, и Генма пытается вклиниться в разговор, чувствуя на своей спине внимательный взгляд. — Так что без меня. — Тогда приходи сегодня ко мне в комнату, — предлагает Аоба. — Мы не допили прошлый виски на той неделе. Генма чувствует резкую боль в правом глазу, жмурясь. — Отличная идея, — тут же воодушевляется Райдо, и Сора фыркает презрительно, называя этих двоих алкашами. Орущей — из-за ругани Соры и Райдо — гурьбой они выходят из комнаты перерывов, и Анко машет стоящим недалеко Гаю и Какаши, который с отстраненным видом смотрел в окно, пока Гай экспрессивно жестикулировал, что-то втолковывая другу. — Гай, ты проиграл мне на прошлой неделе десять тысяч рё! — вопит Анко, подходя к джоунинам. Генма нехотя следует за остальной компанией, подтянувшихся следом за требующей своего выигрыша в покер Митараши. — Где мои деньги? — Ох, я забыл, — хмурится Гай, и Анко упирает руки в бока. — Но я не верю, что мог проиграть! — Ты проиграл, — хором подтверждают Аоба с Райдо, разделявших в прошлое воскресенье один мозг с пьяной Анко, когда та вызывала самопровозглашенного Зеленого Зверя Конохи на бой в покере за деньги. Пьяный Гай — лучшее зрелище для скучавшего Штаба, все с этим согласились, подбивая джоунина на игру. И, вот, что из этого вышло. — Я обязан отыграться! — восклицает Гай, соглашаясь и смиряясь с проигрышем. — Ну, хоть где-то, — подает бесцветный голос Какаши, всё ещё не глядя на окруживших его с Гаем компанию. Генма, планировавший изображать из себя двойника того фикуса у другого окна, всё же негромко смеется, а потом поджимает губы, отводя взгляд в сторону: он-то прекрасно помнит, сколько раз Гай обещал отыграться в проигрышах Какаши, но, пока счёт был примерно 28:3, это та цифра, на которой они остановились при Генме. И не видит, как непроизвольно поворачивается и смотрит на него Какаши, реагируя на источник тихого смеха. *** — Генма, — тянет Анко, когда они сидят на качелях у джоунинского общежития, и Ширануи скользит подошвой сандалий по гравию. Аоба с Райдо сперва на спор пили, а потом также, на спор, Аоба разбивает окно в коридоре, из-за чего сейчас патрульные джоунины составляли протокол на штраф. Генма с Анко вышли на улицу, потому что Анко хотелось провалиться от стыда сквозь землю, а Генме просто хотелось избавиться от душного запаха перегара, застрявшего на обонятельных рецепторах мерзким ощущением. Оба не пили, потому что завтра у них миссия А-ранга. — М? — лениво отзывается он, раскачиваясь на предназначенной для генинов качели. — Ты знал, что Какаши в тебя, походу, влюблен? — спрашивает куноичи, и Генма с громким скрежетом тормозит по земле. — Чё? — невоспитанно выражается он, и, услышь это Юхико, она бы обязательно его отчитала за фамильярные некультурные сокращения. Генма приподнимает брови. — С чего ты взяла? Под грудиной что-то нехорошо дёргается, когда слова оседают мутным слоем в голове. — Он на тебя так смотрел сегодня, ну, когда ты там ржал, или что ты там делал. Знаешь, так Хаяте на эту свою Анбу смотрит. Ну, ты знаешь, как он смотрит на неё — чуть ли не щенячий восторг в глазах. — Югао, — поправляет её автоматически Генма, слыша шум пульсирующей крови в ушах. — Ну, да, — безразлично отзывается Анко. — В общем, вот, ты даже такого человека, как Хатаке Какаши, пронял, — говорит она. — Тебе показалось, — говорит Генма, глядя себе под ноги. — Вот когда мне что-то мерещилось, а? — Тебе всегда что-то мерещится, — не впечатленно отвечает Генма. Митараши цокает, и из её рта вырывается облачко пара. — Да это даже неудивительно. Он на тебя давно так пялится. Генма прикрывает глаза, считая до трёх. Открывает. Нет, он не спит. — Вы ж друзья, вот он и молчит, наверное, — продолжает гнуть свою линию Анко, и Генма вдруг чувствует нарастающую злость. — Хватит, — обрывает он куноичи, и та вздрагивает от резко переменившейся интонации, переводя на него удивленный взгляд. — Никак он на меня не смотрит. Нормально смотрит, ясно? — для убедительности жестко уточняет он. — Ясно, — эхом отзывается девушка, вцепляясь руками в железные цепи качелей. — Всё, пошли, я замёрз, — говорит Генма, вставая на ноги. — Завтра на миссию. Анко молча встаёт за ним, и Ширануи размашистыми шагами уходит вперёд. На небе повисает острый полумесяц. *** Миссия со шпионажем для выпытывания информации — самая нелюбимая Генмой категория. Анко сохраняет молчаливый нейтралитет, но Генма чувствует волны напряжения, исходящие от куноичи. После таких миссий всегда приходилось подолгу находиться в душевой, напрасно пытаясь смыть с себя следы мерзких липких чужих взглядов, или что хуже — и чаще для куноичи — прикосновений. Сегодняшний клиент — ронин, работающий наёмником для одного из осужденных за коррупцию чиновников даймё-сама. Информация, которой тот владел, была нужна феодалу, при этом работа должна была быть филигранной и ювелирной, «без вашей грубой силы», как подчёркивал даймё в обращении, поэтому Анко использует Хенге, чтобы перевоплотиться в достаточно красивую, по её мнению, работницу гостиницы, в которой остановился нужный им объект. Генма с Караи остаются ждать Анко у ворот города Таки, в котором сейчас обосновался наёмник, осматривая местность. Они ждут пару часов, и Караи сообщает о приближении Анко. Та приземляется рядом с деревом, у которого они условились встретиться, тяжело дыша. Генма оценивает развязавшийся оби, болтающийся теперь хвостом за спиной голубого юката, распустившуюся с одной стороны прическу, выбившийся кандзаси, торчащий над головой уже развоплотившейся Анко. — Возвращаемся, — бросает она, когда Ширануи подхватывает её за талию, закидывая одну руку за шею. — Всё получила. — Он жив? — уточняет Караи, когда они смазанными тенями перемещаются по деревьям. Получив в ответ легкий кивок и кривую усмешку на лице сокомандницы, Караи кивает, сосредотачиваясь на своей работе. Они восстанавливаются в скорости, когда Анко приходит в норму после длительного использования Хенге и отрезает длинную часть юката, мешающую движению. — Нас преследуют. Четверо, на шесть часов, пять километров, — докладывает резко Караи, когда они пересекают подсолнечное поле. Они скрывают чакру, ускоряясь, но Караи хмурится, качая головой. — Они не сбились. — Шиноби? — Генма хмурится, цокая языком. — Видимо, — Караи прикрывает глаза, сосредотачиваясь на обнаружение вражеской чакры. — Да, чакра третьего уровня. — Ого, — вырывается сдавленное у Анко, и они ныряют в глубину леса, скрываясь среди густых черных ветвей. — Есть сенсоры? Караи машет головой, быстро оглядываясь. — Значит, феодал знал, что среди служащих Као есть ниндзя. Поэтому просил секретности, — делает вывод Генма, перепрыгивая через несколько ветвей. — Когда-нибудь он поймет, что умалчивать — не выход, — он кусает раздраженно сенбон. Со спокойной ночью можно распрощаться. — Приближаются, и их стало больше, — слышится четкое от Караи, сложившей печати. — Восемь человек, трое приближаются с трех часов. — Какого хрена, — Анко чертыхается, спускаясь по молчаливому приказу Генмы ниже. Шум листвы сбоку привлекает их внимание, и Анко бросает туда кунай, но оттуда только взлетает сова. — Спереди двое, — бросает Караи. — Не успеем, — отвечает она, предугадывая вопрос капитана. — Тогда даём бой, — приказывает сухо Генма, окончательно спускаясь на землю. Анко цокает, грязно ругаясь, и спускается следом. Караи чувствует, что докладывать уже смысла нет — враги тут. — Отличная ночка выдается, — криво хмыкает Ширануи, и Анко вытаскивает кунай из разгрузки, прикрепленной к бедру под юката. — И не только у тебя. — Заткнись, Ширануи, — отвечает едко Анко, и они поднимаются в воздух, когда рядом раздается ряд взрывов. Перед ними опускаются четверо шиноби, и Караи докладывает, что приближаются ещё трое, но потом становится неважно, сколько их — количественное преимущество перестает иметь значение, когда Анко расправляется с двумя из них с несколькими техниками Ручных Змей, вынуждая отступить. К врагам прибывает подкрепление, и Анко чувствует, что что-то не так, когда понимает, что вражеские техники стихии Земли и Огня метят не в них, нет. — Они нас выводят из леса, — подтверждает её догадку Генма. Несколько кунаев он отбивает своим, и блеснувший металл лески натягивается, чуть не поймав его в ловушку. — Караи, сообщи в Штаб, — кидает Анко, отступая от сжигающего в пределах пяти метров Катона. — Генма, что за… — когда до неё доходит, что это не вражеская техника, она мельком бросает ошарашенный взгляд на капитана. Следующая техника Земли оказывается уже вражеской, и Анко шипит, как рассерженная змея, когда обломок почвы проходится по предплечью, выбивая кунай из её правой руки. Десятое правило шиноби гласит, что любой бой нужно воспринимать, как последний, поэтому Анко зажимает ладонью размозженную ткань, и отступает, накапливая чакру для призыва змей. Бой затягивается. Катон обрывками освещает поле боя и мертвые тела врагов, а техники Дотона рисуют новый рельеф на карте Страны Огня. — Рядом с вами команда Какаши-сана, — говорит Юичиро, передавая приказ из Штаба. — Мы передали им сигнал, они вас найдут. Ждите. Караи вскрикивает: из-за концентрации на связи со Штабом она попадает в ловушку, чуть не лишаясь левой голени. Змеи Анко вовремя выхватывают её из вновь сведшегося разлома почвы, и Караи придерживает кровоточащую ногу, оглядывая поле боя. — Нужно продержаться ещё несколько минут, — шепчет сама себе сенсор, жмурясь от боли, пронзающую колкими иглами раненую ногу. Генма брезгливо морщится, когда брызнувшая фонтаном кровь из сонной артерии попадает ему на щеку, и использует Шуншин, перемещаясь за спину появившегося из-под земли врага, выплёвывая сенбон в затылок. Тот, тихо охнув, оседает на землю, и Генма вытаскивает иглу из чужой головы, кунаем вспарывая горло: смерть от удушья при парализованном дыхательном центре слишком длительная, так что он делает тому одолжение. — Нужно взять одного в плен, — бросает он тихо, когда они с Анко прислоняются спиной друг к другу, и куноичи отбивает летящие сюрикены ручными змеями. — Легко сказать, — пыхтит та, когда одна из змей душит шиноби. В голове Генмы чуть проясняется, когда он слышит привычную едкость в голосе подруги. Тихий треск под ногой привлекает его внимание, и Генма отталкивает Анко спиной, неосознанно, когда он чувствует на предплечье ледяное прикосновение. — Ублюдок, — ругается Митараши, и непонятно, кого она награждает таким нелицеприятным комплиментом, то ли остановившегося Генму, то ли отрубившегося от удара ребром ладони по затылку врага.***
Яркий взрыв освещает их путь, и команда Какаши ускоряется, надеясь, что их товарищи ещё живы. — Внизу, — кидает Тору, и команда спускается вниз, приземляясь на обожженное Катоном и перерытое Дотоном поле. — Три источника. — Надеюсь, это наши, — говорит Акира, и команда одновременно с тихим звоном вынутых из разгрузки кунаев приближается к затихшему сражению. — Ноль-три-пять, — произносит Какаши, готовясь открыть хитай-ате. — Два-шесть, — слышится напряженное в ответ, и Какаши расслабляется, перемещаясь к Анко, склонившейся над бессознательным товарищем. — У вас есть иръёнин? Какаши напрягается, — он чувствует знакомый запах — и отрицательно машет головой. — Мы вызвали медиков, — говорит Митараши, прижимая окровавленные ладони к щекам и судорожно выдыхая. — Но когда они будут? — куноичи сдавленно выдыхает. — Кто ранен? — спрашивает Тору, пока капитан присаживается на колени рядом с Анко, отодвигая ту. Какаши кладёт два пальца на шею, выслушивая странный резкий пульс на сонной артерии. — Что случилось? — Какая-то техника, — отвечает Анко, собирая мысли в кучу. — Уже всё закончилось, враг появился из-под земли, видимо, пользователь Дотона, — она прикрывает глаза, донося только сухие факты. — Он меня оттолкнул, и я думала, что успела, но Генму парализовало. Караи сказала, что поток чакры не сбился, и внешних признаков нет. Это не какое-то ранение. Это техника. Какаши открывает перенапряженный уже на сегодня шаринган, но Караи права: никаких признаков парализованного чакрового центра. — Когда сообщили? — спрашивает он, пробегаясь взглядом по рассеченной щеке, нескольким кровоточащим ссадинам на шее и кистях. Какаши идёт вниз взглядом, по разорванному жилету, нескольким сюрикенам, не прошедших через броню, и обострившимся от выброса адреналина шестым чувством замечает судорожные поднятия грудной клетки. Он вновь возвращается вверх, наблюдая за её движениями. В голове странная пустота, когда он отмечает большой интервал между свистящими и судорожными вдохами и выдохами. Через несколько секунд слышится шорох движущейся руки. — Он не дышит, — констатирует Караи, и прижимает ладонь ко рту, сдавленно вдыхая. Сердце пропускает удар, когда он смотрит на неподвижную грудную клетку, и потом опять улавливает обостренным слухом свистящий поверхностный вдох. Он отодвигает Анко одной рукой, второй доставая кунай из разгрузки. Куноичи отшатывается, глядя на джоунина, не сводящего взгляда с чужого лица. — Что ты…. Шаринган помогает определить место для разреза. Какаши запрокидывает голову Генмы, а потом, чуть помедлив, хрипло выдавливает «дайте ручку», и перехватывает кунай ближе к острию. Анко молчит, глядя на сосредоточенного джоунина. Когда тот делает ровный маленький поперечный разрез на шее Генмы, все присутствующие ошарашено замирают: Тору делает это с протянутой капитану ручкой. — Капитан, что вы делаете? — Тору стискивает ручку в пальцах, глядя на, обезумевшего, по его мнению, капитана. Какаши ожидаемо молчит, прихватывая сильнее щитовидный хрящ, и углубляет разрез, разрезает коническую связку, слыша тихий горловой свист — всё правильно. — Ручку, — пересохшим от напряжения голосом приказывает — не говорит — он, и Тору вкладывает ему в протянутую ладонь железный стержень. Какаши выкручивает колпачок и выбрасывает капсулу с чернилами, а потом со стиснутыми зубами вставляет полую трубку в сделанный им надрез. Тишина. Тишина. Тихий свист выходящего через трубку воздуха, а затем обратно. Грудная клетка делает первый подъём. Какаши ледяными пальцами фиксирует бинтом трубку, и только вслушиваясь в чуть судорожные, но мерные, вдохи и выдохи, наконец, разжимает челюсть, чувствуя, как в зубах отдаёт болезненным давлением. Он встаёт на ноги, чуть качается, и отходит в сторону, не позволяя себе даже вздохнуть: перед глазами всё ещё неподвижная грудная клетка и пустота в голове. Иръёнины прибывают через полчаса, докладывает Караи, и Какаши разворачивается, стоя все мучительные тридцать минут неподвижной каменной статуей. — Кто это сделал? — спрашивает Хаимо, иръёнин, и они аккуратно укладывают Генму на носилки. — Капитан, — отвечает чётко Тору, бросая взгляд на повернувшегося к ним капитана. У того руки в карманах, чтобы скрыть мелкую дрожь в пальцах, и привычное отстраненное выражение лица, только под тканью маски видна намертво сжатая линия челюсти. — Спасибо, Хатаке-сан, — отвечает Хаимо, кивая тому. — Некоторые иръёнины даже не знают о коникотомии, считая гражданскую медицину менее полезной, а вы и это умеете. Какаши молчаливо кивает. — Возвращаемся, — говорит он сухим тоном, а потом кивает на связанного пленника, и Тору ведёт его за собой. — Что это такое, Какаши? — спрашивает Анко, нервно теребя край разорванного юката. Тору и Караи смотрят на него с уважительным трепетом, ведь лучший джоунин Конохи, не являясь медиком, сумел спасти жизнь товарищу, в очередной раз подтвердив звание гения и лучшего из лучших. — Впервые такое вижу, — бормочет она, следуя за иръёнинами: её и раны Караи обработали быстро, в первую очередь нужно было продолжить лечение Генмы в условиях госпиталя. — Откуда ты такое умеешь? — О, ну, ты прям действительно гений, — говорит Генма, отбирая у Какаши имитацию трубочки. — Теперь понял? — А если это просто остановка сердца? — уточняет джоунин, глядя, как Генма стирает отметку для разреза на шее. — Я же сказал: наличие механического препятствия это свистящие вдохи и выдохи, судорожное дыхание, этого более чем достаточно. До прибытия иръёнинов это спасет жизнь. — Понял, — отзывается Какаши, отодвигаясь от лежащего и изображающего из себя задыхающуюся жертву Генмы. — Вставай. — Не хочу, — отвечает Ширануи, вертя головой. — Давай алгоритм, маленький гений. — Щитовидный хрящ, — отвечает Какаши после недолгого молчания, а потом наклоняется к Генме и пугает того касанием губ к указанному месту. — Между ним и первым кольцом трахеи, да? — уточняет он, касаясь губами чужого кадыка, и Генма смеется, отодвигая того от себя. — Дальше? — Поперечный разрез кожи и связки в этом месте, — он опять склоняется, сдерживая руки Ширануи, и очерчивает губами поперечную линию. — И сюда же вставляешь какую-нибудь трубку. Если же её нет, то можно остриё куная развернуть на девяносто градусов и оставить, — он громко целует это место, и Генма жмурится от того, что ему щекотно, — вот так. Прямо здесь. И зафиксировать. Правильно? — М-да, — задумчиво соглашается Генма, а потом опускает взгляд на Какаши, всё ещё прижимавшегося к его шее своими горячими губами. — Ты и вправду быстро учишься. — Надеюсь, мне это не пригодится, — говорит Какаши, отстраняясь после последнего легкого поцелуя. — Кто знает, — кивает Генма. Да уж, кто же знал, Генма? *** — Лёд, — пораженно выдыхает Хаимо, когда Токума доносит ей последние новости об исследовании тела Генмы. — Неужели Кеккей Генкай? — Да, не думаю, что кто-то умеет просто так создавать в чужом теле льдины, — говорит лабораторный работник, Руими, когда тоже читает записи исследователей. — Они попадают в полые органы и закупоривают их, но как? — Я слышала о людях, способных на это. Был клан, известный за эти техники, — сообщает иръёнин, а потом встает. — Но его уничтожили в течение Третьей мировой. — Видимо, не всех, — отвечает Руими, надевая перчатки. — Чудо, что он выжил. Ну, что, будете приступать? — Его товарищ сумел применить гражданский метод открытия дыхательных путей, это и спасло его. Да, если бы мы с меньшим апломбом смотрели на гражданских медиков, мы бы потеряли меньшее количество людей на войне, — говорит Хаимо и входит в операционную. *** Генма открывает глаза с тихим стоном: глаза нещадно дерёт, а в горле высохшая почва пустыни. — Очнулся, — словно сквозь толщу воды слышит он, и он опять закрывает глаза. — Пить, — говорит он, разлепляя потрескавшиеся губы. Теперь он понимает странников, бредущих по пустыне. — Только очнулся, а уже пить, — говорит, очевидно, Аоба, и, если бы у Генмы были бы силы, он бы обязательно закатил глаза. Но, переживая, что закатившиеся зрачки прилипнут к внутренней стороне век и не вернутся обратно, он решает сохранить философское смирение. К его губам прикладывают холод керамической огранки, и он делает маленький глоток. Ками-сама, вода — лучшее, что создал мир. После нескольких глотков он чувствует себя лучше, а когда ему на лицо выливают остатки воды, к нему возвращается ненависть к Ямаширо. Значит, он уже выздоровел, замечает Райдо. — С возвращением на бренную землю Конохи, — декларирует Аоба, поправляя очки. — Да, не в землю, и хорошо, — бросает Генма, выпрямляясь и садясь в кровати. Он чувствует пластырь на шее и трогает ослабевшей рукой. Прямо посередине, удивительно. — Ну, точно выздоровел, — говорит Анко, опираясь о кровать. — Не трогай, пускай заживает. — Что там? — Генма хмурится. Опять ощупывает: идеально между щитовидным хрящом и трахеей. Неужели он…? — Какой-то гражданский метод, когда ты начал задыхаться, — подтверждает его догадки Анко, и Генма опять трогает пластырь. — Кто? — спрашивает он. Немногие, кого он знал, умели делать коникотомию. — Какаши, — отвечает Анко, потирая пластырь на своей щеке. Генма смотрит на неё, тупо моргая. Он сошёл с ума или она сказала Какаши? — Ты сошёл с ума, это правда, но и второе тоже правда, это был Какаши, — радостно объявляет Анко, и Генма понимает, что его мысли были озвучены. Да, он его учил этому. Правда, в иных условиях. И Генме вдруг становится странно хорошо. *** Генма вылезает через окно, даже не намереваясь задерживаться в госпитале, пока у него внутри черепной коробки бардак. И так, он чуть не умер на последней миссии от техники Улучшенного Генома — Стихии Льда, о которой знали меньше, чем хотелось бы: те, кто встречался с обладателем этой стихии, чаще всего умирали раньше, чем могли бы донести информацию до людей. Генме, наверное, повезло, говорит Шикаку, что его враг оказался не столь одаренным клановым геномом, а потом делает выговор за безрассудство на миссии. — Я и не планировал геройствовать, это вообще случайно получилось, — честно говорит он, когда его отчитывают в палате госпиталя при свидетелях. Радужные восторженные ахи и вздохи Соры и невесть откуда взявшейся невесты Тецуо от выдуманного ими героизма Генмы, бросившегося защищать подругу, а не себя, разрушаются после честного ответа спецджоунина. Райдо ржёт, стоя за спиной Шикаку, и тот качает головой, смеряя Генму подозрительным взглядом. — Ты дошутишься когда-нибудь, Ширануи, — говорит он. — Ладно, — примирительно отзывается Генма, — но я не шучу. — Так или иначе, контролируй себя, а то могло бы и не повезти, не окажись Какаши рядом. О, да, вы не представляете, как мне, чёрт возьми, повезло, что в моей жизни существует Хатаке Какаши, отзывается крайне язвительно про себя Генма. Хотя внутри у него опять включается лампочка от того самого источника тепла.***
Какаши перекладывает форму, переодеваясь в безрукавку и домашние брюки. Месуке плавает всё в той же банке, правда, как-то вяло, и Какаши смотрит на него долго, прикрыв шаринган веком. Он чувствует чьё-то приближение и поворачивается, глядя на восседающего на его карнизе подстреленным голубем Генму, что подтверждали многочисленные перевязки и приклеенные пластыри на всех открытых участках тела. — Почему ты не в госпитале? — Мы поменялись местами? — отзывается Ширануи, и с тихим кряхтением влезает аккуратно в чужое окно, придерживая перевязанную левую руку другой. — Как чувствуешь себя? — спрашивает Какаши, кивая на его шею. — Отлично. Лучше, чем тогда, — не сдерживается от привычного защитного рефлекса — сарказма, раз уж сенбон с собой взять не успел, спецджоунин, а потом замолкает. — Слушай… — Нужен, — говорит Какаши, поднимая голову. Генма замирает с открытым ртом. — Что? — Ты мне нужен, — повторяет громче Какаши, и Генма весь вытягивается в болезненную струну. Нет, нет, нет, только не опять. — Тебе… — Генма болезненно — не от физической боли — выдыхает, — что, нравится издеваться надо мной? — Что? — Какаши растерянно моргает. — Я, может, и не выгляжу так, но, — Генма набирает побольше воздуха в легкие, — у меня тоже есть чувства…и мне тоже больно. Не смей так говорить, Какаши. — Генма, что… — Я тебе нужен? — уточняет тот, а внутри всё заходится опять в болезненном, колющем стуке, отравляющим каждый вдох, — или мои чувства к тебе? Что тебе нужно? Повисает тишина. — Я не хотел, чтобы тебе стало хуже, — отвечает неясно Какаши, и Генма ведет головой, не в силах смотреть на Хатаке. Зачем он только пришёл? — Но мне стало, Какаши. Мне всё время становится хуже, когда я тебя вижу, понимаешь ты это или нет? — Генма обретает возможность говорить. — Потому что я знаю, что тебе всё это не нужно, — ни я, ни мои чувства, — и знать, что тебе проще, нет, лучше одному, знать, что нужно быть для тебя просто хорошим другом, а мне, — Генма прерывается, делая мелкий вдох, — мне, если бы ты только знал, как этого не хочется. Ну, как, понравилось? Подтянуть меня к себе, прекрасно зная, что я в тебя по уши, — Ширануи опять делает мелкий вдох, кривя губы в усмешке, — а потом оттолкнуть, потому что ты знаешь, да, что я всё равно приду? И сейчас ты решил, что, опять поводок натянуть, напомнить, что вот он я, привязанный к тебе, прибегу, стоит тебе только сказать, да, Хатаке? — Ками-сама, Генма не понимает, почему эти слова вообще льются из его рта. — И, знаешь, что самое унизительное? — интересуется Генма, задерживая ядовитые слова на языке, умоляя себя заткнуться. Слова повисают, и Ширануи хочет поставить заслонку, уберечь себя и Какаши от этой мерзкой фразы. — Ты будешь прав. Ты даже не ошибёшься, Какаши. Вот что самое унизительное. Повисает вязкая, гробовая тишина, и Генма опять себя проклинает. Он же не за этим пришёл, чёрт побери. — Я не… — начинает неуверенно Какаши, но замолкает, услышав очередной тихий смех со стороны Генмы. — Ты не знал? Хочешь сказать, что не знал? — Ширануи отталкивается от окна, идёт к сидящему на своей кровати Какаши, а потом падает перед ним на колени, всё ещё придерживая левое предплечье правой рукой. — Да, ты не знал, — вдруг резко переходит на обреченный тон Генма, соглашаясь с самим собой, глядя в чужое растерянное лицо. — Ты ведь не играешь с чужими чувствами, да. Прости, — срывается с его языка, и он опускает голову. Весь запал скользких грязных слов, которые только что беспрерывным потоком лились с его губ, исчезает, оставляет после себя гадкое послевкусие разочарования и стыда. — Я боюсь, Генма, — вдруг просто говорит Какаши, и Генма вздрагивает. — Не за себя. За тебя. Ширануи поднимает голову, непонимающе хмурясь. — Все, кого я когда-то любил, погибли, — объясняет он, глядя на свои руки. — И я думал, что однажды и с тобой что-то случится, если ты…будешь рядом. Вот и всё. Я не смогу быть тем, кого ты любишь, Генма. Потому что, — Какаши прикрывает глаза, — я ненавижу самого себя. И когда я смотрел на тебя всё это время, я знал, что делаю всё правильно. У тебя были друзья, семья, твой… — Какаши опять прерывается, легкий укол прямо в сердце, — любимый человек. И я бы отобрал у тебя всё это, потому что я видел, что ты отстраняешься от остальных, находясь рядом со мной. Потому что тебя делает твоё окружение. Я думал, что так правильно, — говорит Какаши то, что надумал за долгие годы и месяцы. — Я не хотел, чтобы ты развязывал мне руки, Генма. Я знал, что однажды тебя задушу ими, — он опять смотрит на свои руки, на правую ладонь, где незаживающими шрамами светились полосы от искр Чидори. Какаши поднимает взгляд, впервые за долгое время прямо глядя в глаза Генмы, не пряча и не увиливая. — Потому что ты можешь жить без меня, а я без тебя нет. Генма молчит, судорожно ищет в разноцветных глазах проблеск лжи, неискренности, чувства вины, чего-нибудь, что даст ему в очередной раз пощёчину, отрезвляя. И не находит. Даже того сомнения, которое когда-то вылезло на свет в тусклом свете походного шатра, разрезав их существование на счастливое, но неискреннее «до» и болезненное, но правдивое «после». — И ты неправ. Мне проще одному, это правда, но намного хуже. С тобой тяжелее, но лучше, — озвучивает свою мысль, возникшую после слов Генмы, Какаши. — И когда ты там, умирал на поле, я подумал, что с тобой происходит это всё и без меня. Что тебя потерять я могу, находясь и на расстоянии, — продолжает он, пока у Генмы с сердцем действительно возникают огромные, гигантские, проблемы. — И, когда ты начал дышать, я подумал, что, если однажды ты окажешься там же, — не озвученное слово горсткой камней сыпется к ногам, — то так у меня, хотя бы, будет возможность быть рядом. Генма судорожно прокусывает губу, потому что у него трясутся поджилки, кончики пальцев, срывается дыхание, и Какаши смотрит на него, тянет к его лицу ту самую, правую, ладонь, шершавые полосы шрамов касаются горящей кожи щеки, и Генма неосознанно, — Ками-сама, как он его любит, — целует сгибы ладони, прижимается окровавленными губами к знакомым шрамам, целует чужое запястье, под исполосованной кожей четко пульсирующие голубоватые паутинки вен, и весь его мир, вся его жизнь, вся его безумная любовь, заключена сейчас, вот здесь, ощущается ноющими от боли и чего-то ещё — упоительного — губами. Он стоит, весь израненный внутри и снаружи, на коленях, зацеловывает каждый миллиметр чужой — такой знакомой — кожи, и Генма чувствует себя живым. Вот сейчас, по-настоящему, живым. — Ты развязываешь мне руки, — говорит Какаши удивительно спокойным тоном, пока у Генмы внутри штормит и срывает мачту, кладя ладонь на чужой подбородок, заставляя смотреть на него. — Сейчас я ещё могу тебя отпустить, — определяет он чёткую, — впервые в жизни, — черту. Генма машет головой. — Не надо, — шепчет он, и подаётся вперед. Он стягивает маску одним движением, забывая про боль в левой руке, — кому она вообще нужна, — сталкивается от резкого движения губами, а потом зацеловывает чужой рот, не позволяя даже вдохнуть. Какаши тянет его на себя, пропускает сквозь пальцы мягкие — шелковые нити — пряди волос, кладёт пальцы на чужую шею, нащупывает большим пальцем пластырь на кадыке, в голове кривые полосы самых мучительных минут в его жизни. В голове жутким воспоминанием: Генма вовсе не живой, с бледным лицом, судорожным дыханием, и затем — пустота. Белый шум, ослепляющий, руки, по наитию и с помощью шарингана, ищущие нужный хрящ, и чувство гложущей безысходности — он опять боится потерять. Только сейчас эгоистично. Больше не на расстоянии.
