Стань мне ближе горящих звёзд

***

Хорошо. Спокойно. Чужие пальцы слегка подрагивают в его ладони. В комнату прокрадывается полоса яркого зимнего солнца, и в широком луче кружатся маленькие пылинки. На улице шум, и Генма, давно его не замечавший, вдруг в этой тишине так ясно и отчётливо слышит гогот веселящихся людей и радостные крики детей. Чужие пальцы ледяные, замирают неподвижно в его, сейчас служащих обогревателем для руки Какаши, и Генма закрывает глаза, воспринимая острее всё слухом и касаниями. Тонкий свежий шрам на большом пальце хорошо запоминается пульсовыми волнами лучевой артерии. Шрам на указательном пальце, тонкий, почти незаметный, касается его ребра ладони. Зигзагообразный, глубокий, наверное, от Чидори, шрам на среднем пальце отпечатывает своё движение на линии жизни. Ровный шрам на мизинце рисует белесым отражение на таком же шраме на его ладони. — На безымянном нет, — говорит Генма тихим, севшим голосом. Какаши молчит, но Генма почему-то чувствует, что атмосфера приобрела вопросительный оттенок. Наверное, потому что ему тоже было бы лень задавать вопрос вслух. — Шрамов, — поясняет он. Отсутствие зрения позволяет слуху уловить еле слышный вздох. Также сжимая чужую ладонь, он подносит её к своему лицу и прижимает к губам. Это трудно назвать поцелуем, но Генме хочется верить именно в то, что это поцелуй, когда губы проходятся по костяшкам чужим пальцев под аккомпанемент сбившегося дыхания Какаши. Убеждается тактильно, что был прав, ловит еле слышные вздохи обострившимся слухом, а потом открывает глаза, и самодовольно хмыкает. — Я прав. — Ага, — соглашается Какаши ровным тоном, хотя Генма и так видит, что у того неспокойно поднимается грудная клетка. — И ещё тебе это нравится. — Ага, — признает также ровно Какаши. — Я, кстати, хотел сказать, — говорит Генма и чувствует, как чужие пальцы напряженно стискивают его руку. — Что такое? — Ничего. Говори, — отвечают ему, и Ширануи слышит, как голос проседает, становится отстраняющимся. — Насчёт твоего шарингана, ну, почему он так спокоен рядом со мной. Помнишь, когда мы, — Генма останавливается, сам непроизвольно вцепляясь в чужую ладонь. Ему не хочется вспоминать, но надо. — Когда мы с тобой встретились у реки, я ещё…помнишь, я ещё тогда тебя за плечо схватил. Тогда я… — Генма вдыхает, — я тогда случайно свою чакру…эмм…на тебе оставил. Вот. — Это было… — хмурится Какаши. — Когда тебе было восемь. Повисает секундная тишина, и у Генмы нехорошо так сжимается сердце. Судя по тому, как дёрнулись уголки губ Какаши, он вспомнил, по какому поводу тогда Генма хватал его за плечо. Черты лица на какой-то момент ломаются и смягчаются, Какаши выглядит немного беззащитным, потому что те детские воспоминания о смерти отца вновь всколыхнулись, от чего Генма сильнее сжимает его руку. — Ты тут. — Да, вспомнил, — отвечает ему Какаши, глядя на него. — Но…подожди, — он опять хмурится, но теперь его лицо становится немного непонимающим. — Да-да, прости, я не хотел. Это так случайно получилось, я тогда же в концентрации чакры в руках тренировался, и… — Чакра не контролируется, когда ты на эмоциональном взводе, — заканчивает Какаши. — Что же. В десять лет ты был не самым талантливым ребенком. Генма нервно дергает уголком губ. Повисает тишина. — Значит, сейчас мне по лицу не прилетит? — А хочется? — отзывается Какаши. — Я просто не говорил тебе об этом раньше, потому что, ну, там, думал, зарядишь мне кулаком или чем ещё похлеще. В общем, я думаю, причина спокойствия твоего шарингана заключается в этом. Моя чакра не чужда ему. Вот. — Да, наверное, скажи ты мне об этом лет так пять назад, — многозначительно говорит Какаши. — Ладно, но, с другой стороны, — продолжает он рассуждать, всё ещё мелко дергая пальцами в хватке ладони Генмы, — несколько людей уже передавали мне свою чакру, Хаимо-сан как-то залечивала так мои раны после миссии. Но, тем не менее, не думаю, что шаринган чувствует себя спокойно рядом с ней. С Минато-сенсеем тоже. Повисает напряженная секундная тишина, потому что сожаление об ушедших людях не иссякает даже спустя долгие годы. — Ладно, — сдаётся Генма, развеивая нагнетающуюся обстановку. — Тогда я не знаю. Эта теория была хорошей. — Хорошей, — соглашается Какаши, а потом вдруг его пальцы обхватывают плотно чужую ладонь, и он трясёт сцепленными руками. — И может быть одной из нескольких. Генма хмыкает, как ему кажется, саркастично. И комната опять погружается в тишину. И это то, чего не хватало обоим слишком долгое время. Генма думает о том, что молчание, оказывается, может быть настолько умиротворенным, словно ты лежишь в теплой ванной, ни о чём не думаешь, отдыхаешь от вечно шумящей и галдящей суеты Штаба и Конохи, и никто в этом мире тебе не нужен, только бы вот так, а потом он слышит чужое копошение. — Кажется, тебя ищут, — подает голос Какаши, и Генма встает с кровати, отпуская ладонь джоунина, и с маленьким внутренним писком самодовольства слышит чужой недовольный вздох. В дверь несмело стучатся, и Какаши встает с кровати молниеносно, одновременно натягивая маску на лицо, пока Генма с отстраненным видом стучит по банке, в которой вяло бултыхался Месуке. Что-то он нездорово выглядит. Сколько ему там лет? — Добрый день, Какаши-сан, — слышится очень учтивое из-за двери, и Генма оборачивается, глядя на вставшего на чужом пороге Хаяте. Тот находит его ответным взглядом, и повисает неловкая тишина. — Вас ищут, Генма-семпай, — говорит Хаяте. — Вы сбежали из госпиталя. Очень по-взрослому. — Я уже вылечился, — отзывается Генма. — Но, там, наверное, выписку сделать надо и всё такое, да? — Это будут решать иръёнины, — отвечает Хаяте, улыбаясь. — Я сам себе иръёнин, — надменно говорит Ширануи, но всё же идёт к выходу, а потом выталкивает кохая за чужой порог. — Не задерживай нашего Какаши-сана, у него важные дела, пошли отсюда, — и захлопывает за собой дверь, предварительно отсалютовав стоящему у стены Какаши. Они неторопливо идут к центральному госпиталю, и Генма увлеченно пинает камни на улице, пока Хаяте молчит. — Что с тобой, Хаяте? Когда ты молчишь, это подозрительно. Чего ты так напряжен? — Генма пребывает в удивительно хорошем настроении, опять чувствуя себя учеником Академии, который наслаждается спокойными деньками, а впереди у него только светлое будущее и яркая жизнь. — Вы сказали, что между вами уже ничего нет, — говорит Хаяте с расстановкой. — С Какаши-саном. — Да, но, ради всего святого, Хаяте, ничего не спрашивай у меня, — тут же отзывается Генма, глядя искоса на кохая. — Хорошо, — медленно продолжает младший. — Но тогда что у вас с Икумо? Над ними пролетает галдящая стая птиц. Рядом, в переулке, слышится возня генинов с брыкающейся и мяукающей кошкой. — О, — Генма кусает губу, жалея, что не взял сенбона из госпиталя. — Я ещё не говорил с ним. — Оно и понятно. Иначе бы он не ждал вас в палате, — говорит Хаяте, улыбаясь проходящим знакомым патрульным. Кто-то из детей упускает воздушный шар. — Это очень странно, семпай. — Да, я знаю, — отзывается Генма. — Поэтому и прошу тебя не спрашивать. — Хорошо, — с вселенским спокойствием опять соглашается Хаяте, поворачивая голову к старшему. — Но, чтобы понять точно, спрошу. Кого вы любите? Генма цокает языком. Для него это такой глупый вопрос, что даже странно, что Хаяте это неясно. — А ты как думаешь? — издевательски изгибает бровь. — Это не ответ, — несгибаемо парирует Хаяте. Они доходят до ворот госпиталя. Небо затягивается тучами. — Какаши, — говорит Генма и ныряет в прохладу приемного отделения. Хаяте серьезно кивает. А потом ведет подбородком, и Ширануи смотрит на Икумо, стоящего рядом с Райдо и Руими-сан, штатским иръёнином. — Ты где был?! — вскидывается Руими-сан. — Какой ты неугомонный! Живо в палату! — непререкаемым тоном приказывает эта, хрупкая с виду, девушка, а потом хватает Генму за плечо и, не церемонясь, швыряет его в сторону палат. Суть Конохи в том, что, каким бы крутым и сильным ты не был, будь ты Хокаге в четвертом поколении или самим Богом шиноби, в итоге ты слушаешься иръёнина в госпитале и сидишь смирно подопытным кроликом в палате, отвечая на заученные вопросы ровно столько, сколько захочет всемогущий иръёнин. Это с Генмой и происходит, и он получает положенную дозу — немного озлобленных — пальпаторных осмотров и тычков в бок, пока его не решают выписать.

***

И после этого он встречается с глазу на глаз с Икумо, который, Ками-сама, выглядит таким расстроенным, что, будь Генма более совестливым, он бы не смог даже слова правды сказать ему. — Давай расстанемся, — говорит Генма прямо, как только они остаются вдвоем. На улице накрапывает дождь, и они стоят под козырьком госпиталя. Ещё двое знакомых выходят выписанными, машут Генме, и тот им кивает, а потом опять возвращает взгляд на Икумо. Тот даже не вздрагивает. — Почему? — спрашивает он спокойным тоном. Ширануи сует руки в карманы, глядя прямо в умиротворенные серые глаза напротив. Ему хочется поскорее уйти. — Я тебя не любил. — Так было с самого начала, — внезапно равнодушно говорит Икумо. — Значит, дело не в этом. — Мне есть кого терять, в отличие от тебя, — удивительно быстро отвечает Генма, и видит, как Икумо мелко дергает плечом. — Мне жаль. Уверен, что ты сможешь найти другого, более достойного, человека для себя. Ещё полюбишь. Он поводит плечами зябко, смотрит на Икумо, который вперивает пустой взгляд куда-то ему в грудь. И разворачивается, спускаясь по лестнице. — Тот, кого я любил, сейчас уходит, — подает голос Итэкиро, когда Генма уже наступает на каменную плитку, чувствуя, как капли дождя затекают за шиворот воротника. Генма хмурится. И поворачивается, натыкаясь на растерянный взгляд Икумо. — Он не погиб. Он живой. И стоит сейчас передо мной, — продолжает он, и Ширануи быстро моргает. — Если бы ты тогда сразу не сказал, что любишь Какаши-сана, я бы, может, тебе сразу признался. Дождь усиливается, и тонкие искры молнии рассекают черные тучи вдалеке. Мимо госпиталя пробегают несколько генинов, прикрываясь от дождя руками. Болтающие у стены госпиталя санитары заходят внутрь, взглянув на стоящего под дождём Генму. — Теперь я жалею, что сразу не сказал, — вываливает всю правду до конца Икумо, и Генма смотрит на него, хмурясь. — Это бы ничего не изменило, — заключает безэмоционально он. — Я уже понял, — говорит Итэкиро, а потом его лицо приобретает собранное выражение, и он больше не выглядит растерянным. — Наверное, это неправильно было сейчас говорить, но я немного узнал тебя, так что понимаю, что это никогда бы не обременило тебя. Генма криво хмыкает, а потом тянет руку в нагрудной карман, вытаскивает оттуда сенбон, кладёт на губу. — Ты правильно понял. Но мне жаль, Икумо, правда, — говорит он, а потом поводит плечами, чувствуя, как дождь неприятно холодит кожу на спине, затекая уже ручейками под кофту. — Я прекрасно знаю, каково любить безответно. — Это не успокаивает, — отзывается Итэкиро, а потом кивает Генме, позволяя тому развернуться к нему спиной, и смотрит, пока удаляющаяся спина не смазывается в стене проливного дождя. *** Над Конохой залпом раздаются несколько раскатов грома, и Какаши закрывает окно, глядя на прячущихся в ближайших зданиях гражданских. Стена становится плотнее, шум дождя становится оглушительным, когда Какаши чувствует чужое приближение. Он вздыхает, разворачиваясь и опираясь о подоконник. Дверь распахивается так бесцеремонно, что можно подумать, что за Какаши пришёл отряд Анбу, но нет, всего лишь промокший до нитки Генма Ширануи. — У тебя отгул? — Генма, кажется, действительно удивляется, обнаруживая Какаши в его же комнате. — Тебя так быстро отпустили? — равнодушно интересуется Хатаке, глядя на капли воды, стекающие с волос Генмы. Тот с недовольством снимает промокшую повязку, бросает её на стол под внимательным наблюдением хозяина комнаты, а потом вытягивает сенбон, крутит его в пальцах, подбираясь к застывшему Хатаке. И лезет обниматься, встречая яростное сопротивление. — Ты — лужа, нет, нет, — Какаши с силой пытается оттолкнуть Генму, но внезапно сдается, позволяя мокрющему, как оголтелый кот из проруби, и ледянющему, как морозильная камера, Ширануи прижаться к его груди. И тот тычется холодным носом в шею, посылая армии мурашек пробежаться по коже, и Хатаке жмурится, чуть шипя. — Терпи, — назидательно говорит Генма, когда Какаши чувствует, как безнадежно промокает его домашняя кофта от прижатой мокрой ткани штатского жилета. — Ты сам как будто из морозилки, так что это мелочи. — Быть из морозилки и быть из проруби — вещи разные, — дрогнувшим голосом говорит Какаши, потому что Генма громко вздыхает и выдыхает, а потом дует ему в шею. — Хватит. — Ладно, — без энтузиазма отзывается Генма. А потом опять дует, и Какаши предупредительно сжимает чужую холодную ладонь, которую находит на своем левом боку, и Ширануи цокает. — Ты мне ещё сломай её. — Обязательно, — смягчившимся тоном обещает Хатаке, переплетая их пальцы. А потом и их сжимает. Так сильно, что Генма очень натурально кривит губы. — Ты знаешь, что это больно? — уточняет он, когда Какаши повторяет своё движение, глядя на бледные пятна от его пальцев на чужих костяшках. — И жутко. — Ага, — отзывается Какаши, а потом его передергивает от холодка, пробежавшего по его позвоночнику, когда Генма свободной рукой лезет под его кофту, касаясь ледяными пальцами теплой кожи. — Хватит, — опять говорит он. — Ладно, — повторяется Генма, не прекращая своих движений. — Я не пойду опять в госпиталь, — говорит он, когда Какаши с большей силой сжимает его ладонь, и Генме даже показалось, что он услышал мелкий хруст его суставов. — Ты не выучился на иръёнина. — Да ладно, — отзывается саркастично Ширануи, целуя кожу под линией челюсти. — Ты бы стал хорошим медиком, — говорит Какаши, продолжая сжимать и разжимать чужую ладонь. Генма презрительно фыркает прямо ему в кожу, и Хатаке мелко вздрагивает. — Никто не разделит твоего мнения. Да и что за мысль? — Серьезно, — говорит Какаши, поудобнее устраиваясь у подоконника, смиряясь с тем, что Ширануи не отстанет, пока не превратит его в такой же комок мокрого белья. — У тебя есть главная подходящая черта для этого. Тебе плевать. Генма тихо хмыкает, ожидая продолжения. — Эмоции не лучший спутник для шиноби, а для медика и вовсе худшее качество, хоть многие так не считают. Чем меньше ты беспокоишься о людях, тем легче тебе мыслить и выполнять свои обязанности. Чем меньше ты хочешь помочь, тем легче ты будешь отпускать безнадежных, не тратя на них своё время и чакру, пока тебя ждут те, у кого есть шансы, — Генма прикрывает глаза, вслушиваясь в отстраненно-вещающий голос Хатаке. — Сколько раз мы теряли товарищей, пока некоторые медики рвались спасать всех до единого, и мы задерживались, а потом натыкались на врагов? Сколько раз мы провалились, пока кто-то колебался и не мог выбрать между уже мертвым другом и просто товарищем в хорошем состоянии? На одной миссии одна из иръёнинов, и, кажется, тогда в отряде был Ирука-сенсей, начали со мной спорить, когда я велел оставить безнадежного товарища, или же предложил им добить его, чтобы не задерживаться. Как думаешь, что произошло? — Какаши, погруженный в рассуждения, бездумно водит большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони. — Вас засекли? — Генма предполагает самый очевидный сценарий. — Ага, — отзывается рассеянно Какаши. — И она, и Сато погибли. Я дал ей время вылечить его, и в итоге они оба погибли. Чуда не случилось. — Если бы на месте её был ты в качестве иръёнина, всё было бы по-другому, — говорит Какаши, и Генма, секунду подумав, кивает, от чего мокрые волосы проходятся по ключице, и Какаши опять покрывается мурашками. — Я бы дал ему яд, я так всегда делаю, — говорит Генма, и Какаши сам себе кивает. — Именно поэтому ты бы стал хорошим иръёнином, — заключает Хатаке. — С тобой отряды несли бы меньшие потери. — Звучит гладко, — хмыкает Генма, наконец, развеивая атмосферу успокаивающего менторского тона Какаши. — Но для этого надо учиться. У меня нет настроения на ещё одну учебу. Какаши вздыхает, а потом сжимает опять его ладонь, резко и сильно. И Генма хмурится. — Ты уже почти всему научился. Твои навыки признала даже Хаимо-сан, — хмыкает Какаши, и Генма фыркает. — Те тренировки по базовым навыкам иръёнина не прошли даром. Дождь постепенно стихает. — Ну, признала она твоё мастерство, — наконец, выпрямляясь, говорит Ширануи. — Но учителем был ты. И довольно неплохим. — Это попытка затянуть меня теперь и в наставничество? Ну, уж нет, — отнекивается Генма, оглядывая дело рук своих: мокрые пятна на кофте и штанах Какаши, и капли, повисшие на острых ключицах и шее. — Это твоё болото, Хатаке. Какаши кривится. Генма смотрит в окно, глядя на просветляющееся небо. Да, вероятнее всего, снега им больше не видать этой зимой. — Есть хочешь? — вдруг спрашивает Какаши, и Генма кивает. — Какаши! — Гай пугает их двоих своим действительно неожиданным появлением. — И Генма! — И тебе привет, — отзывается Ширануи, а потом разворачивается, и Гай многозначительно смотрит на мокрого Генму и, почему-то, тоже мокрого Какаши. Но, даже если его что-то смущает, он ничего не говорит, лишь поднимая на Какаши посерьезневший взгляд. — Сына Йондайме-сама вернули в Коноху. *** — Наруто? — Узумаки? — Какаши хмурится, глядя на Третьего-сама, пускающего дым из своей трубки. Тот кивает. — А разве не… — Так будет безопаснее. У Минато было достаточно врагов, мы и так скрыли все следы, забрав ребенка на несколько лет из деревни. Он более не представляет угрозы для деревни. Девятихвостый накрепко запечатан в нём. — Но разве в деревне он не будет под защитой? — спрашивает Райдо, глядя на Хокаге. — Всё же это сын Минато-сама. — К тому же, клан Узумаки и так довольно известен, насколько я знаю, он подвергался гонениям, — Генма непонимающе хмурится. — Да, верно, — соглашается Хирузен-сама, а потом облокачивается о подлокотники стула, и смотрит на прибывших ближайших для семьи Минато людей: его единственного выжившего ученика, его взвод личной охраны, Шикаку Нара, Мори Сарутоби и Иноичи Яманака. — Однако, фамилия одного из десятков значит не так много, как фамилия единственного известного. У Минато нет никого, кроме его сына. Какаши переводит взгляд на Шикаку-сана, который смотрит в ответ также непонимающе. — Я думаю, как ближайшие люди для Минато и Кушины вы должны знать, что первые два года он находился вне границ Страны под наблюдением нескольких шиноби, следящих за его печатью. Он был младенцем, только родившимся, и даже если Минато запечатал Кьюби с помощью лучшей техники фуин, это не значило, что Лис не сможет выбраться. Ведь его джинчуурики впервые стал новорожденный. Он бы вернулся раньше, если бы не ослабшая печать. Кьюби смог пробить часть печати, но её быстро восстановили. И я решил, что мы поторопились с его возвращением, Наруто всё ещё мог быть опасным для деревни и её жителей. Так что остальные годы фуин-техники следили за его состоянием и состоянием печати. И сейчас мы его вернули домой, потому что теперь мы уверены в его способности удерживать Лиса внутри себя, благодаря печати Минато и внутренней силе клана Узумаки, единственной силе, которой подвластно контролировать Кьюби. Он подрос, и его контроль растёт вместе с ним, — все присутствующие кивают. — Однако мой приказ остается в силе. Наруто не должен знать о том, что он джинчуурики. Он не должен знать, кем были его родители. — Почему? — этот вопрос у Райдо вырывается раньше обработанной информации. Хирузен задумчиво выдыхает, вновь оглядывая всех шиноби. — Ради его же безопасности. Подними он эту завесу, и весь мир узнает о том, что он сын Минато и джинчуурики сильнейшего биджу. Тогда наша работа над скрытностью пойдет насмарку, — расставляя в нужном месте акценты, объясняет Хокаге. Звучит логично. — Мы можем наблюдать за ним? — уточняет Иноичи, получая отрицательный медленный мах головой. — Чем больше вы будете уделять ему внимания, тем больше он будет узнавать обо всём происходящем, — подает голос один из старейшин, Хомура-сама, и все переводят взгляд на него. — Подумайте, узнай он о том, что он — мощнейшее наше оружие, он может неправильно расставить приоритеты. — Ему…шесть лет, — осторожно напоминает Генма. — Какие неправильные приоритеты в шесть лет? — его голос остается нейтральным, но он знает, что звучит это довольно неуважительно. Просто ему интересно. Хомура-сама и Кохару-сама вдруг сводят брови к переносице, но Хокаге-сама начинает посмеиваться, и обстановка разряжается. — Верно, ему шесть лет, — соглашается Хирузен-сама. — Однако он уже многое понимает. Вам не стоит об этом беспокоиться. Я лично возьму ответственность за его безопасность и жизнь, это моя обязанность, — говорит он твёрже, и все присутствующие соглашаются. Вера в обещание Хокаге остается незыблемой у большинства. И Генме хочется верить также. — К слову, вы можете понаблюдать за ним сейчас, но не показывайтесь ему на глаза. Он довольно любопытен и может вас обнаружить, — добавляет мягким голосом Третий. ***  — Хочешь взглянуть? — Генма смотрит на Какаши, замершего на лестнице из резиденции Хокаге. Получив положительный кивок, он смотрит на Райдо и Иваши, и кивает тоже. — Тогда лучше разделиться. — Мы должны довериться Хокаге-сама, да? — уточняет Райдо, глядя себе под ноги. Где-то что-то не сходится. Иваши тут же кивает, беспрекословно поверив словам Хокаге. Генма с Какаши переглядываются, и Какаши прекрасно знает, насколько Генма чувствует себя порой предателем, не разделяя неистовства веры в Волю Огня и идеал Хокаге с большинством Конохи. Самому Какаши же проще вообще об этом не думать. И сейчас он видит эту тень сомнения в глазах напротив, но Ширануи кивает, чуть помедлив. «Ну, не может он не сдержать своего обещания. Это ведь действительно обязанность», делает вывод сам для себя Генма, а потом кивает Райдо. — Ну, что, идём? Главное, чтобы он нас не заметил. — Идём.       На поверку Наруто оказывается копией Минато-сенсея, так думает Какаши, глядя на сидящего за кухонным столом ребенка, катающего в своих руках резиновый мяч. Рядом с ним кто-то из фуин-техников, с которым Наруто разговаривает, о чём-то его расспрашивая. Какаши думает о том, что даже если у него была бы возможность, он бы не смог заговорить с Наруто. Голубые глаза сверкают, любопытно оглядывая всю местность Конохи, а потом застревают на скале с лицами Хокаге, вглядываясь в них. Наруто тыкает пальцем в скалу, громко спрашивая, кто эти смешные люди на скале, и юноша из техников что-то ему рассказывает, и Наруто жадно слушает его, всё сильнее напоминая Какаши его сенсея. Он смотрит на лицо маленького шестилетнего ребенка, думая о том, что его судьба слишком печальна, и, может быть, да, ему не нужно знать, при каких трагичных обстоятельствах погибли его родители, да и о том монстре, что сидел внутри него. Но, с другой стороны, он так или иначе будет спрашивать. И что Третий хочет рассказать ему? Какую историю? Разве не будет лучше, если Наруто будет знать всю правду? Потом Наруто вдруг встает на подоконник, грозясь оттуда вывалиться, и хватается за оконную раму, заявляя на всю округу, что станет следующим Хокаге, раз тот такой крутой. И у Какаши тоскливо дёргается что-то под грудиной. Он прикрывает глаза, приказывая себе успокоиться. И видит, как к нынешнему месту жительства Наруто идёт Третий-сама. Тут же за ним бесшумно появляются двое Анбу. — Хокаге-сама приказал вам уйти. Какаши кивает, глядя на исчезнувшего на лестничном пролете Третьего. Тот дал слово, а значит, беспокоиться не о чём. Хокаге-сама знает, что делать. — Он похож на Йондайме-сама, ничего от Кушины-сама, — первое, что говорит Генма, когда они встречаются на центральной улице. Райдо и Иваши согласно кивают. Все выглядят задумчивыми, Шикаку-сан с Иноичи-сан смотрят на кохаев, а потом Иноичи ободряюще сжимает плечо Какаши. — Хокаге-сама знает, что делать, — озвучивает он ранее промелькнувшую у Какаши мысль. И все почему-то верят. Больше разрешений на посещение и наблюдение за Наруто они не получают. *** — В общем, не получилось у меня подружиться с ним толком. Что-то не так, надо попытаться вывести его на чистую воду, — говорит Гай, и Какаши отвлекается, чувствуя чьё-то приближение. — И я совершил ошибку! — он ударяет кулаком по раскрытой ладони. — Нельзя было так давить на него. Как-то нехорошо получилось, — говорит Гай сокрушенно. — Что же делать, Какаши? — Ты знаешь, что я не помогу тебе с этим, — говорит он, скидывая одну ногу с другой, и рукой тянется в разгрузку. — Я не разбираюсь в человеческой душе. — Неправда, — горячо парирует Гай, разворачиваясь к другу. — Ты только так говоришь, но у тебя всегда получается поддержать людей. Просто по-своему. Какаши меланхолично пожимает плечами, а потом крутит кольцо куная в руке, и Гай приподнимает брови, когда Какаши, не оборачиваясь, бросает назад кунай, в густую сень зеленых деревьев. Гай оборачивается. Слышится гулкий звон встретившихся куная с блеснувшим на ярком зимнем солнце отбившим его сенбоном. — Грубо, — весело заявляет Генма, спрыгивая с ветки дерева. — Нельзя подслушивать, — говорит Какаши, всё также глядя в свою книгу по человеческой психологии. — Я слышал, Гай, что у тебя одиночная миссия смерти завтра? — Ширануи подходит к восседавшим на прогнувшейся ветке тополя джоунинам, а потом достает второй сенбон взамен отбившему кунай и кладёт его на губу, покачивая иглу. Гай ломает брови домиком. — Гай не любит это слово, — работая тем самым отстраненным закадровым диктором в плохих фильмах, поясняет механическим голосом Какаши. — Ладно, — пожимает плечами Генма, а потом щурится на солнце. — Прекрасная погодка. — Я должен подготовиться к этой миссии S-ранга! — заявляет вдруг горячно Гай, вскакивая на ноги, от чего ветка покачивается, и Какаши приходится отвлечься от своей книги. — Не называй её так, Генма, - добавляет он уже тише, покачивая головой. Ширануи остается глух к чужой просьбе. — Миссии смертников остаются ими, как ты их не называй, — насмешливо кидает он уносящемуся Гаю, а потом переводит взгляд на читающего Хатаке. — У тебя два месяца назад была такая миссия, и ты, если я не ошибаюсь, жив, так что в чём-то Гай прав, — убедившись, что Гай отошёл на приличное расстояние и не услышит, как Какаши признаёт его правоту, говорит Хатаке, пока Генма усаживается рядом на ветвь. Третий полигон активно зарос, и теперь немногие им пользовались. — Ты пришёл тренироваться? — спрашивает Какаши, когда Генма лезет под руку, укладывая голову на колени джоунина. Тот прищуривается, целясь сенбоном в иероглиф «сан» на обложке книги по психологии. — Ты знаешь, что это полная чушь? — говорит Генма, когда чужая рука сдвигает его бандану вверх, пропуская его пряди волос через пальцы. Вот это Генма любит, и он удобнее укладывается на чужих коленях, перекатывая сенбон туда-сюда. — Это для совсем идиотов. — Вроде неплохо, — отзывается Какаши, и Генма закрывает глаза, чувствуя, как слегка морозный воздух пролезает под жилет. — Но, согласен, больше для совсем новичков. Но на убийство времени пойдёт. — Ну, да, это наиболее приемлемая форма убийства из твоего арсенала, — отзывается Генма, клацая зубами по сенбону, и знает, что книга была отодвинута, чтобы её читатель смог зыркнуть недовольно на развалившегося на его коленях спецджоунина.  — Занялся бы чем-то более полезным, чем упражнениями в сарказме, — меланхолично отзывается Какаши, перелистывая страницу. — Давай потренируемся, — вдруг предлагает Генма, и Какаши убирает книгу. Это довольно необычное предложение от Генмы. Оба негласно являлись любителями не делать ровным счётом ничего, и предпочитали в выходные лежать или изображать из себя глупую форму жизни. А тут прям сам Генма предлагает активный отдых. — Ширануи и тренировка, — говорит Какаши, звуча заинтересованным. — Да, если так подумать, мы с тобой давно не тренировались вместе. Давай, — соглашается он довольно просто, и Гай бы точно всколыхнулся тут от праведного гнева, ведь он не дожидается таких быстрых соглашений. Генме приходится слезть с колен Какаши с тяжелым вздохом, чтобы добраться до полигона. — Тайдзюцу? — Будешь блефовать, перейду к ниндзюцу, — кивает на скрытую под хитай-ате алую подлянку Генма, и Какаши хмыкает. — У тебя уже должен быть иммунитет к гендзюцу, — замечает он едко. — К нему, может, и есть, но попробуй только копировать мои техники, — сварливо отзывается Ширануи, разминая шею. Они расходятся по промерзшей земле на четыре метра друг от друга, а потом Генма разворачивается, вовремя уклоняясь от чужого кулака. — Прям сразу? — вздёргивает он бровь. — Ну, простите, враг ждать не будет, — замечает таким ровным тоном Какаши, словно это не он только что попытался атаковать неожиданно своего парня. — Ох, ну, да, — Генма ставит блок на следующий удар, нанося следом ответный, который благополучно пропускается. Удар. Блок. Удар. Ещё один. Подсечка. Генма криво хмыкает, чуть не попавшись. Переворот. Удар. Если сравнивать только их двоих, то у Какаши преимущество в скорости, а у Генмы в силе, и в точности они были примерно равны. Если же брать глобально, то они оба сильно отставали от Гая в тайдзюцу. Генма использует удар кансэцу, но Какаши отступает быстрее. Удар. Блок. Удар. Поворот. Удар по дуге. Удар рукой, который Генма пропускает, и шипит, чувствуя кровь во рту. Отлично. Они нападают с максимальной скоростью, наносят несколько ударов сверху подряд с попеременным успехом. Какаши использует фурио-чаги, и Генма уворачивается в последнее мгновение. Удар. Какаши ставит блок. Тройной фурио-чаги: Какаши впервые за их тренировку получает по лицу. Они тренируются до заката, пока Генма не оказывается прижатым к холодной земле с приставленным к шее лезвием куная. — Сдаёшься? — умиротворенно уточняет Хатаке, и Генма закатывает глаза, впрочем, без особого апломба. — Если нет? — Будем так сидеть долго, — пожимает плечами Какаши, с напускной надменностью, демонстрируя своё превосходство. Он чуть поводит коленями по земле, прижимая их ближе к чужому туловищу, не позволяя Генме сдвинуться с места. — А ты тут отморозишься. — Если твоя победа очевидна, зачем спрашивать? — интересуется Ширануи, кажется, ни капли не недовольный тем, что валяется на ледяной земле в сгущающихся сумерках, а над ним нависает самодовольный Какаши. — Хочется прям услышать, как я признаю поражение? Какаши кивает, даже не собираясь убирать кунай от чужого дергающегося кадыка. — Ладно, — соглашается Генма, чуть помедлив, и медленно поводит одной ладонью. Какаши вздергивает бровь, предупреждающе сильнее прижимая острый кончик к чужой шее. Но Генма вскидывает левую ладонь, кладя её на чужое бедро и фиксируя его. — Сдаюсь, — выдает он со слишком большим энтузиазмом, чем следовало бы, и вторая ладонь фиксирует правое бедро. — Я проиграл. Так звучит удовлетворительно? Какаши медленно кивает. — А теперь убери оружие, — продолжает вещать Генма, словно успокаивая его, но Хатаке фыркает, и Генма дергает его бедра на себя, и тот опускается на чужое туловище. Вообще, если так подумать, то такие эксперименты ничем не положительным не закончатся, а Какаши, если вздумает, с лёгкостью сможет прикончить Генму и даже без куная за подобные кренделя, но инстинкт самосохранения у Ширануи отказывает слишком стремительно. Он вглядывается в чужое лицо в сумерках, пытаясь увидеть эмоции на лице Какаши, но слишком быстро опустившаяся темнота не помогает ему в этом. Наконец, лязгает мелко кончик, ударяясь о другое оружие, когда Какаши укладывает кунай обратно в разгрузку, но никто не сдвигается с места. Вокруг слышен стрекот цикад и шум где-то вдалеке, похожий на праздничные салюты, видимо, кто-то что-то празднует. Маленькое облачко пара вырывается изо рта Какаши, когда он спускает маску на подбородок, наклоняясь к выжидающему Генме. — Я тоже сдаюсь, — говорит он просто и накрывает холодные обветренные губы Генмы своими. Целоваться на промерзлой земле дело такое себе, особенно когда какие-то камни впиваются тебе в затылок и спину, но Генма упорно игнорирует неудобства, вылизывая чужой рот и загнанно дыша, постоянно выдыхая мелкие клубы пара. Он сильнее сжимает чужие бедра, когда Какаши тихо-тихо, опять, — Ками-сама, это же невозможный звук, — ойкает-вздыхает, и гортанно стонет, когда джоунин цепляет клыком его верхнюю губу, опять вспарывая и так потрескавшуюся кожу. И это всё кажется таким естественно-обыденным, и Генме вдруг становится так х-о-р-о-ш-о. Как кажется Какаши, они целуются слишком долго, и он первым отстраняется, всё ещё сидя на тяжело дышащем Ширануи. — Надо возвращаться, — говорит он спокойным тоном, хотя Генма чувствует напряжение бедренных мышц, и он соглашается, отпуская чужие бедра. Какаши встает на ноги, протягивая ему руку, и Генма, с тихим ойканьем встает с уже, в принципе, кажущейся довольно-таки теплой, земли.

***

На кухне общежития все смотрят на Генму, как на второе пришествие, и он вздёргивает бровь. — Мы с тобой сегодня не тренировались, но морду тебе всё равно кто-то набил, — констатирует факт Райдо. И смотрит на появившегося вслед за Генмой Какаши. — О, Какаши-с… Какаши. Ему так тяжело обращаться к Какаши, как к равному, и это довольно напряженный момент, как думают все присутствующие тут. — Привет, — говорит Какаши, а потом идёт к холодильнику, доставая свой приготовленный обед оттуда. — Мы тренировались. И все понимающе начинают кивать, как заведенные. О том, что Генма выглядит чересчур радостным для действительно ежедневного Ширануи, несмотря на внушительные побои на его лице, никто не решается сказать в присутствии Какаши. Генма забирает свой купленный обед и тоже выныривает из кухни, щелкнув на чайнике включателем. — Всё-таки странные они, — говорит Минако, извечный червь общажной кухни, которая постоянно тырит у Анко или ещё кого какую-нибудь вкусняшку. — То общаются, то не общаются. — Согласен, — кивает Токума. Райдо смотрит на них, а потом напряженно хмурится, проводя сложные исчислительные процессы своим серым веществом. *** — И что это? — Что? — Вот это, — многозначительно стучит по чужому контейнеру Какаши. — Еда? — от этого пренебрежения в голосе Какаши Генма начинает сомневаться, неуверенно уточняя. — Никто не питается уличной едой, как полноценной, — говорит Хатаке, и Генма громко фыркает. — Умничай у себя в тарелке, — огрызается он, отодвигая от длинных пальцев свой бенто. — Это единичные случаи. Какаши неодобрительно смотрит на него, потом идёт закрыть дверь, и садится напротив, подпирая кулаком щёку. Маска болтается неаккуратно на подбородке, пока он смотрит, как Генма достает палочки. — Ты такой зануда, — уставшим голосом сообщает Генма, но Какаши и бровью не ведет. — А ты безответственный, — меланхолично парирует Какаши. — Мы обмениваемся фактами? Генма жмурится, а потом достаёт кусочек икаяки из своего бенто. — Главное, что это можно есть, — наконец, решает он оправдать себя. Какаши не впечатляется. — Ками-сама, просто ешь свою правильную еду, и не смотри на меня так, Хатаке. Между ними разрушается эта чертова стена. И даже не одна. Генма понимает, что то, что было тогда, в начале, было слишком натянутым. Даже то поведение Какаши было полностью выверенным от начала и до конца: он не был уверен, что Генме стоило доверять. Ну, конечно, Генма бы себе точно не доверял, но так уж получалось, что сейчас перед ним представал другой Какаши. (И если Генма всегда считал, что они с Какаши — разнополюсные, сейчас он в этом разубеждался.) Какаши не закатывал глаза, как Анко, не осуждал, как Намиаши, и не цокал, как Ямаширо, а вполне себе искренне смеялся над, будем честными, не самыми милыми шутками Генмы. И удивительно ужасное чувство юмора Генмы, как всегда говорила Митараши, было внезапно разделено на двоих. Какаши не был чертовым моралистом, и Генма не боялся, что его порой уродское проявление тех болезненных отголосков послевоенных лет, отвратят и отпугнут. И, если этому было вполне логичное объяснение, то всё равно Ширануи удивился, потому что до этого они не лезли в эти дебри, потому что Генма считал, что Какаши не захочется ковыряться в своих болячках. Они были похожи во многом, за исключением некоторых вещей, как, например, вот такой раздражающей зацикленности Какаши на порядке и контроле всего, что довольно иронично, ведь опаздывать Хатаке так и не перестал. И та тишина, которая хранилась между ними, нравилась Генме. Он помнил, что было мало людей, с которыми можно было также спокойно молчать. Они вновь вернулись к совместным занятиям, когда они сидели спиной друг к другу, каждый занимаясь своим делом. И присутствие Какаши его никогда не напрягало. И Генма это даже любил. И, насколько он мог судить, Какаши его присутствие тоже не раздражало. И, — Генма часто ловил себя на этой мысли, — всё это, что было связано с Какаши, так или иначе, ему было необходимо. Это было не «почему бы и нет» и даже не «у меня не горит». Потому что ему, внезапно открывшему в себе такую странную сторону, как нуждаемость в чём-то, до колких игл в легких нужны были и присутствие, и поцелуи, и прикосновения Какаши.

***

Какаши ничего не спрашивает про Икумо, выглядит так, словно всё обыденно и рутинно, словно они никогда не расходились, и у Генмы язык чешется открыть рот, но он выжидающе молчит, не зная, дойдёт ли всё в итоге до откровенного разговора. Ведь Какаши и в прошлый раз даже ничего не просил, не требовал, и не обвинял. Ни разу. И Генме даже кажется, что он знает, почему.

***

Уже глубокой ночью, когда за стенкой стихает весь шум, по коридору перестают носиться общажные привидения в виде Изумо и Котецу, Какаши тычется своим вечно холодным носом в ключицу Генме, внезапно сует свои ледяные колотушки-ступни к бедрам Ширануи, от чего тот громко матерится, а потом всё же позволяет морозильному Какаши греться об него, и греет самостоятельно холодные кончики пальцев, несмотря на наличие отопления в общежитии, он вдруг чувствует самое удивительное чувство умиротворения, которое уже давно его не посещало. — Генма, — ничуть не сонно говорит Какаши, и звучит он так, словно очень крепко над чем-то размышлял. Задавшись вопросом, отдыхает ли мозг этого неугомонного Хатаке хоть когда-нибудь, Генма обращает на того полусонный взгляд. — А вот Икумо-кун… — Мы с ним расстались, — говорит Ширануи, наконец, поняв, что Какаши созрел для разговора. Блин, вот вечером до этого никак нельзя было дойти? Его вот уже разморило. — После того, как я выписался. — А ты его любил? — серьезно спрашивает Какаши, и Генма вздёргивает бровь, фыркая. Сейчас бы на серьезных тонах обсуждать всякие глупости. — Нет, — отвечает Генма, а потом, чуть поразмыслив, добавляет, зная, что сейчас Какаши кое-что всё равно неправильно надумает. — Я тебе всегда говорю честно, да? Какаши, к вящему возмущению Генмы, кивает уж слишком неуверенно и медленно. — Ты охренел? Я всегда с тобой честен, — шикает Ширануи, выпрямляясь в чужой кровати. — В общем, смотри, — тут же успокаиваясь, говорит он. — Я думал, что смогу забыть тебя с ним. Вот. Но это была провальная затея с самого начала. Чёрт, почему они вообще такие вещи перед сном обсуждают? Ну, конечно, не надо было ерунды творить, и обсуждать нечего было бы, рассуждает сам с собой Генма, а потом вздыхает, зачесывая ладонью волосы назад, и обратно ложится в кровать. — Его я не любил и не люблю. Так уж получается, Хатаке, что ты — единственное моё наказание, вот, — уверенно говорит Генма, глядя в блестящие в серебристом свете луны глаза. Какаши кивает, и даже больше ничего не спрашивает. Он просто укладывается также, и Генма переплетает их пальцы, закрывая глаза.       А потом он просыпается, услышав чей-то тяжелый стон. Какаши сжимает его футболку с силой, а потом опять глухо и болезненно стонет, и Генма чертыхается. Главное, чтобы не приступ. Если это просто кошмар, то это будет проще. Настольные часы показывают начало четвертого утра, и Генма хмуро спросонья смотрит на напряженное лицо Какаши, который стискивает зубы, а потом опять судорожно выдыхает. Его черты болезненно искажаются, и Генма пытается разжать его пальцы на своей футболке. Сквозь зубы вырывается очередной отчаянный стон, и Генма, убедившись, что это не приступ, укладывается обратно. Просовывает руку под шею Какаши, притягивает того к себе, второй рукой обхватывая чужую щеку и мелко поглаживает, пытаясь не разбудить. Если проснётся, вероятность повтора кошмаров выше, чем если Генма успокоит его во сне. Ширануи надеется, что эта простая психология сработает. Какаши ещё сильнее сжимает челюсть, и его длинные тонкие пальцы чуть ли не рвут хлопковую ткань, и он тяжело дышит через нос в чужие ключицы, опять жалобно скуля и вздыхая. — Тихо, тихо, я рядом, — Генма рассеянно целует чужую макушку, гладит его щеку, шепчет на ухо всякую ерундовину, мол, он тут, рядом. В прошлые разы это срабатывало. Не то, чтобы у них их было много. — Какаши, — он крепче сжимает дернувшегося джоунина, вторая рука фиксирует чужое плечо, чуть жестче, чтобы тело поняло, что рядом кто-то есть. Ну, же, организм, ты должен работать именно так. — Тихо. Тихо, — он целует чужой висок, губами водит по мягким прядям волос, и чувствует, как постепенно расслабляется тело в его руках. — Генма? — когда слышится что-то приглушенное рядом с его грудью, Генма даже вздрагивает. Он-то думал, что Какаши спит. — Вроде того, — отзывается он растерянно, а потом смотрит на открывшего сонные глаза Какаши. Тот переползает головой на подушки, и Генма подкладывает ладонь под висок, нависая сбоку над Какаши. Серебристые пряди на висках чуть взмокшие, а глаза смотрят расфокусированно, и Генма ловит блики луны на роговице. Какаши успокаивает дыхание, приходит в себя, а потом смотрит на Генму, и тот почему-то испытывает странное желание поцеловать его именно таким — растерянным и — ну, он не знает, это странно, да, особенно по отношению к Какаши, но так и есть, — беспомощным. — Не давай мне спать, — говорит хрипло Какаши, и Генма моргает пару раз. — Я бы с удовольствием, — первая, очевидно глупая, шутка, вырывается у него раньше, чем он мог о ней подумать, — но тебе надо выспаться. Так что спи. — Я проснулся, потому что подумал, что это сон, — говорит бессвязно Какаши, и Ширануи только открывает рот, как Какаши его опережает, поняв, что сейчас будет очередная убийственная шутка, — имею в виду, что ты рядом. Я отвык. Шутка про сон откладывается, и Генма опять смотрит на Какаши, который переводит взгляд в окно, глядя на круглую луну. — Спи, — повторяет Генма, а потом укладывается на постель обратно, и Какаши с несвойственной ему резвостью закидывает на его бедро свою ледяную ногу. — Серьезно, у тебя проблемы с кровообращением. — Овладел геномом Льда, — сонно поправляет его Какаши, зевая, и находит чужую руку, переплетая пальцы. Ему так нравится. И засыпает, мелко дыша в чужую шею. И пока Какаши видит нормальный сон, ну, или ничего не видит, Генма рассматривает его лицо, запоминает то, как — он об этом никому не скажет — Какаши поджимает во сне нижнюю губу, и размышляет о том, чтобы получить эту ненужную ему квалификацию иръёнина, чтобы на полных основаниях заняться хорошими, без побочных эффектов, не как морфин, препаратами для Какаши.