Fatherland+Motherland

23 августа. 1939 год. Москва. Уже ночь, комната СССР. Она и он сидят за столом друг напротив друга. На самом столе множество документов, бумаг, ручек. Настольная лампа освещает стольное место. Третий Рейх встал, положив договор на край стола, сказал: — «Неплохой договор. Как он вам?» СССР, скрестив ноги и руки, отвечает: «Да. Скажем, выгодный.» Парень, обойдя стол, подходит ближе к советской леди и на расстоянии вытянутой руки садится на стол. Из-за этих действий, она немного взъерошилась и перешла в дикое напряжение, волнение и недосыпание дают о себе знать. На её глазах заметны ямы. При внимательном наблюдении, можно разглядеть очень слабозаметное дрожание её тела. — «Знаете, меня удивляет ваша постоянное избегание меня. — произносит он. — Почему вы меня боитесь?» — «Я вас не боюсь. — моментально отзывается она. — Не выдумывайте.» — «Тогда почему вы не захотели встретиться со мной 19 августа насчет торгового соглашения? А вместо себя отправили НКВД? И это лишь самые недавние примеры.» — он задал вопросы. Социалистка отвела взгляд с него на парту, и начала что-то говорить. Но сам фашист, вместо прослушивания, предпочёл осмотреть тело коммунистки. Галантные ножечки, надетые в чёрные колготки и балетки. Вся её униформа единого тёмно-зелёного цвета. У неё самая длиннющая юбка — макси. Кожаный ремень с блестящей, жёлтой бляхой. Пиджак с такими же жёлтыми и сверкающими пуговицами, на которых изображены советские звёзды. Немец не совладел со своими желаниями, упал на колени и взял её в объятия, головой прижимаясь к груди. Советская по-настоящему впала в шок и заорала: «Н. нет! Немедленно убрал руки, блядь!». Рейх никак не откликнулся на приказ, а наоборот усилил хватку — это почувствовала СССР. Она в ответ всячески ёрзает, ударяет руками ему по голове, пытается оттолкнуть. — «Помогите!» — крикнула она. — «У тебя так сильно бьётся сердце. Мне это нравится.» — парень делиться с ней со своими мыслями. Дверь быстро открывается, охрана советской мадмуазель входит в кабинет…

***

— «Чего он хочет добиться?» — с этими мыслями просыпается красная комсомолка. Тело находится в боковом положении, в руках крепко сжата чёрная, канцелярская ручка. Слипшийся глаза медленно раскрываются. И первым, что видит она — это блеклые голубые обои. Девушка встает с кровати и осматривает всю комнату. Вчера ради своей безопасности, она подперла дверь стулом и потому, что дверь не отодвинута. Это значит фашист не пытался попасть к ней. Встав на ноги, советская дама пощупала своё горло — очень пересохла. Выпить воды, да и поесть ей не помешала бы. Леди подошла к двери, подбирает возле него валяющийся пистолет Walther P38. — «Был бы хотя один патрон.» — подумала она, разрядив оружие и увидев его пустой магазин. — «Черт подери, и почему мысль застрелиться меня не посетила еще в Кремле, когда все нужное было под рукой? — пожалела дама, — Твою мать…!» Красная засунула пистолет под пиджак и рубашку, чтобы не заметили, а ручку в карман. Поправив себя в порядок: выронив волосы и смятую одежду, она отперла дверь и направилась к лестнице. С первого этажа раздавались звуки суматохи, разговоров, она приблизилась к лесенке и положила руку на периллу. — «А моя мама точно здесь?» — спросил кого-то детский голос. В ответ лишь тишина. Пролетарская леди сразу узнала этот голос — это её дочь РСФСР или просто Россия. Она мгновенно поняла, что немец специально взял её дитя как средство давления на неё. Это понимания, мадмуазель очень сильно взбесило, и она с яростью вцепилось рукой в периллу. Девушка быстро спустилась вниз, так что на весь дом раздавалось скрипение ступенек. После быстрым шагом помчалась на кухню, прибыв туда, она наконец увидела свою дочь, сидящую на стуле, которая карандашами разрисовывает какой-то рисунок. А справа Третий Рейх, достающий из верхнего кухонного шкафа тарелки и прочее. Доченька, заметив свою мать, сразу помчалась к ней и обняла её. Россия посмотрела головой на матушку и с радостным, детским голосом: «Мама! Я так рада, что ты снова со мной!» Комсомолка не смогла устоять, поэтому присела, лицо сменила на улыбчивое и сказала: «О, это же моя Россиюшка! Что ты здесь делаешь?» — «Меня привез, — слегка подпрыгивая, ответила маленькая и показала на немца, — этот дяденька, сказал, что он — Третий Рейх. Мам, я так, так сильно скучала по тебе!» СССР разозлилась, но показывать свой негатив доченьке, она не желала, поэтому продолжала держать маску веселья и предложила: — «А почему бы тебе не прогуляться по дому? Нам нужно со взрослым дяденькой поговорить.» — «Хорошо, мам.» — согласилась дочь и вышла из кухни. Фашист разжег газовую плиту, положил сковородку на горящий, строчащий огонь, повернулся в сторону девушки, опрокинул тело об комод. — «Что будите яичницу или омлет?» — он с легкой улыбкой задает вопрос. — «Он, что? Смеётся над мной? Думает, что смог найти мою слабость? Если этот придурок так думает, то он прав. — поразмыслив, она задает контрвопрос. — Откуда и как ты её достал?» — «НКВД. — чётким голосом ответил он. — Она сама сдала всех ваших детей.» После услышанного, её сердце прокололось словно, как резкий удар ножом. НКВД — это самая первая её дочь, которая во времена репрессии согласилась умыть себя в крови для устранения всех «предателей и антисоветских элементов», и теперь оказывается она сама предатель, который сдала её дочерей, но она в это не верит. — «Ты врешь! Она бы никогда…» — обвинительном тоном отозвалась она. — «Тогда как вы видите свою дочь?» — перебивает Рейх её. Социалистке ничего было ответить, поэтому она отвела взгляд с него на окно, немного помолчав, сказала: «Омлет.» Пока её враг готовил еду. СССР сидела и размышляла: «Если бы он хотел трахнуть меня, то он, я уверена, смог бы это сделать еще вчера. Тогда почему не сделал? Он любитель быть рабом для сильной и властной женщины?»

***

Сентябрь 1935 год. Конференция Лиги Наций, само собрание насчет Абиссинии, Италия готовится его или её захватит. СССР на этой конференции выразила свою поддержи африканского государства. Но этот фарс ничего не решил, лишь ноты протеста. — «Неужто бумага, где вы расписываете, как плохо поступил читатель, какой он плохой, сякой, изменит получателя. Вряд-ли». — подумывает советская, пока не слышит какую-то ссору за стеной. Подойдя к дверному проходу, из которого доносятся звуки, она услышала. — «Что с тобой, милый, м? Скажи мне!» — с обезумившим голосом выговаривает японка. — «Ничего, нет» — нервным, раздраженным голосом отреагировал национал-социалист. — «Думаешь, я дура? Я слепая и ничего не вижу? — с безумным тоном высказывается Империя. — Я все замечаю, особенно как ты пялишься на неё! На эту коммунистическую шлю…» — «Заткнись! Не смей так про неё говорить.» — перебивает свою союзницу немец. От сказанного он опускает свой взгляд на пол, а азиатка с маниакальным выражением лица смотрит на него.

***

— «Нет, он явно не любитель быть женским рабом. Тогда зачем он стал моим подчиненным?» — констатирует и задается вопросом СССР. Омлет с чаем уже под рукой красной. Приятный запах и вид, будто бы ударили ей в голову. Рейх вернулся к плите и положил кастрюлю с молоком на огонь. Разглядывая и вилкой щупая блюдо, было явно видно, что оно выполнено с большой любовью и нежностью, красная застеснялась, но ей закралась мысль: «А что, если он подложил в чай или омлет что-то?». Из-за этой до думки, она передумала есть, поэтому рукой отодвинула тарелку с омлетом и напиток. — «Что не так?» — с искренними глазами спрашивает он. — «Я не хочу есть» — СССР ответила на вопрос. — «Но, я же понимаю, что вы хотите есть! Что такое? Почему? Что вам не понравилось?» — расстроено вопрошает германец. — «Я просто не хочу есть и пить! — монотонно и жёстко говорит русская. — Сам съешь этот шлак, если хочешь.» Пока Рейх отвернулся к плите, она жалостливо посмотрела на омлет, из которого исходил великолепный аппетитный запах и который был красиво оформлен. Но боязнь подвоха заставила её отказаться. Прошло некоторое время. Россия вернулась обратно на кухню и продолжала разрисовывать свои творенья. Германец закончил приготавливать молочную кашу и наложил его девочке. Дочь передала свой рисунок матери. То, что было изображено на нем поразила красную. Два палочных человечка, похожих на СССР и Третий Рейх, держатся за руки, идут по зелёному логу, и в правом верхнем углу светит карикатурное солнце. Это вызвало напряжение. Союз решила задать вопрос: — «Что это?». — «Это ты, мам. — ответила русская. — И папа.» — «Папа?» — возмутилась коммунистка. — «Да… что такое?» — переспросила дитя. — «Да, ничего… — сказала мать, — Ладно, просто ешь.» Съев всю кашу, дочь зевнула и потянулась к своей матери. Мать взяла засыпающую падчерицу. Ариец легонько соскочил с место и искренно задал вопрос: — «Вам помочь?» — «Иди к черту! — ответила она. — Стой на месте.» Подчиненный подавленно наблюдал, как мать с дочкой на руках поднимается наверх. Поднявшись на второй этаж, девушка зашла в комнату, где вчера спала, уложила дочурку на кровать, укутала одеялом. Лучи солнца проходили через окно, освещая все помещение, коммунистка закрыла его шторами. Потом подошла и легла к маленькой падчерице. — «Я люблю тебя, мам!» — сказала маленькая, прижимаясь к своей матушке. — «Я тоже тебя люблю, моя принцесса.» — поцеловав в лоб, сказала мама. — «А этот дядя не наш папа?» — принцесса обращается с вопросом. — «С чего ты это взяла?» — переспрашивает мать. — «Просто мне показалось, прости… — промолвила девчонка. — А, он хороший дядька, весёлый… я хотела бы, чтобы он был моим папой…» Это задело красную, её это разозлило. Но потом, она успокоилась, потому что поняла — её дочь еще ребёнок, который не знает настоящего Третьего Рейха.

***

«Подмазался к моей доченьке — хороший ход, но на меня это не сработает. Черт, как же хочется пить и поесть чего-нибудь. Его омлет выглядел симпатично, не поленился украсил, и наверняка подсунул что-то, падла… Но все же, я не знаю, как объяснить это ощущение. Ощущение того, что он словно вложил свою душу в этот омлет, даже… было неприятно отказываться от блюда и грубить ему.» — размышляет она у себя в голове. Комсомолка не хотела спать, подождав пока её любимая дочурка заснёт, она пошла обратно на первый этаж. Дичайшая сухость в горле и голод её мучали. Мадам вернулась на кухню, её враг стоял на другой стороне кухни и смотрел на пол. — «Кхм, патроны от Вальтера на стол! Живо!» — потребовала красная. — «У меня нет ничего огнестрельного и опасного, смотрите сами» — немец, показывая свой пояс. Социалистка заметила нож, которым Рейх занимался готовкой, и приказала: — «Нож! А ну-ка, взял и толкнул на другой часть стола, сюда!» Немец крайне осторожно взял металлический нож, положил на стол, толкнул ей. «Наконец-то, хоть какое-то средство самозащиты.» — обрадовалась про себя дама, взяв холодное оружие в руки. — «Что вам именно не понравилось в омлете?» — волнительно спросил он. — «Зачем?» — она настороженно задала контрвопрос. — «Я хочу узнать свои ошибки и в следующий раз все исправить, улучшить.» — объясняется он. Красной Леди не было, что ответить, поэтому она промолчала. Он, не получив ответа, расстроился, спустил взгляд вниз. Она подошла к крану, взяла стакан, налила воды и выпила его полностью. Жажда исчезла. — «Хватит притворяться, я тебя знаю.» — воскликнула СССР. — «О чем вы?» — задал вопрос фашист. — «Ты идиот? Думаешь, я забуду твои предыдущие выходки? — злостно закидала его вопросами. — Я знаю, кто ты на самом деле. Что ты задумал, блядь?» — «Я, я…» — он робко попытался что-то сказать. — «Говори!» — крикнула леди. Немец взял в руки в кулак и признался: «Я люблю вас! По-настоящему люблю. Я хочу на вас жениться.» — «Хватит тут мне… — марксистка слегка покраснела, — херню затирать!» Русская отвернулась и ушла. «Любит? Слабо вероятно. Возможно, просто попытка усыпить внимание. А он прекрасно держится в таком облике. Актер. Ну, ничего меня-то он не обманет своим отыгрышем… А, ведь еще никто не признавался мне в любви. Признался он очень естественно и натурально, на секунду, я действительно в это поверила… Значит так, сейчас пока обед. Нужно внимательно обследовать весь дом, тут точно должны быть какие-то слабые места, через которые можно сбежать.»