восхитительная мразь

медные кудри мягко огибают алебастровую шею, падая короткими локонами на висок. шоë с блаженным вздохом потягивается, чуть ли не падая с узкого дивана. киëми слишком заботится о своем позвоночнике, чтобы отдавать во владение гостю кровать, но достаточно предусмотрителен, чтобы натаскать ему различных подушек и самое теплое одеяло из шкафа. вчерашний день помнится как-то смутно: вот они выходят из бара, поддерживая друг друга за локти, затем атсуму закуривает первую сигарету, которую в дальнейшем до фильтра досасывает куроо. сакуса брезгливо отходит. сам хината бегает с бокуто где-то впереди, они добираются до квартиры раньше всех. за дверью старшего воспоминания обрываются, о веселом вечере напоминает только резкая боль в висках и в конец разряженный телефон. — доброе утро, — апатично доносится с балкона. сакуса не заставляет себя долго ждать, появляясь в забавном халате со звездочками и беспорядочно лежащими волосами, которых от падения на лицо держит только пара заколок, — кодзуме приедет минут через сорок, так что готовся получать ранних пиздюлей вместо завтрака. — почему ты такой спокойный? — а я меньше всех бухал. киëми тихо хмыкает в ответ на обиженную рожицу младшего и расправляет плечи. ему нравилось наблюдать за постоянно сменяющимися эмоциями на чужом лице. особенно приятно было, когда он сам влиял на спектр этих настроений. — тем не менее, башня болит пиздецки. свежий воздух помогает немного, можешь выйти со мной, пока большой папочка не приехал на студию, — парень говорит тихо, но уверенно, с плохоскрываемым любопытством. сакусу всегда трудно было читать, но сейчас он достаточно уязвимый, чтобы оттенки эмоций на секунды проскакивали на лице. у хинаты такой херни не было. если мальчишка улыбался, то во весь рот, если плакал, то так, чтобы до алых щëк и забитого носа, если смущался, то, скорее всего, мог упасть в обморок. короче говоря, радость на его симпатичной мордашке сейчас была настолько явная, что хозяину квартиры стало даже... неловко. они устроились на небольшом, но со вкусом обустроенном балконе. старший пил уже давно холодный черный кофе, шоë лакомился аспирином. — фу, — выразительно прохрипел сакуса. — мне тоже не нравится, — подхватил хината, начиная дрожать от холода. на улице декабрь месяц, в конце концов, а они босиком на балконе жопы морозят. рыжик, на самом деле, по-настоящему оценил добрый жест своего сенпая. прежде всего, он позволил ему остаться переночевать. да, за уборку, но позволил же! более того, он дал ему живительную влагу с волшебной таблеткой и попытался заботиться, предложив подышать вместе воздухом. да, пиздецки холодно. да, супер неловко. но попытался же! хината улыбнулся своим мыслям. — киëми-сан, как давно вы играете на барабанах? — ненавязчиво поинтересовался тот, дабы разрядить обстановочку. — лет десять, — спустя пару секунд молчания ответил старший, — я впервые попробовал барабанную установку в студии у своего отца в пятнадцать. с чего возник интерес? — э-э-э, ну, — шоë нервно хрустнул суставами на запястьях, — вы очень крутой... типа... вы первый барабанщик, с которым я работаю, и вы так здорово это делаете. ну, то есть, ваш навык меня восхищает. мужчина кинул на него взгляд а-ля "пиздец, но попытка хорошая". хината стушевался, и остаток времени они провели в полной тишине. у шоë яростно краснели уши. сакуса этого не заметил, пытаясь скрыть тупую улыбку в уголке губ. приплыли.

🧷🧷🧷

кодзуме пожаловал ровно в назначенное время, изображая на своем лице идеально сбалансированные эмоции — чуть-чуть похуй, чуть-чуть готовности к разъебу. на тот момент вся группа кое-как собралась на студии, рассеянно переглядываясь. первым не выдержал атсуму. — стоит заметить, что мы все продумали и... — и давно вы продумываете, как, где и сколько будете укуриваться и бухать как не в себя? — хината чихает, — будь здоров, шоë. — наша репутация все равно уже никого не волнует, все в курсе, что мы ебучие алкаши. — вы ебучие алкаши, — меланхолично поправляет киëми, вертя в пальцах барабанные палочки. — вам повезло, что отъезд перенесли на завтра, но клянусь, еще одна выходка, и спонсировать концерты будут ваши мамаши, — хината снова чихнул, — расти большой, шоë. репетиция сегодня была особенно душной и словно тянулась бесконечно. атсуму выдавливал из своих связок максимум, но низкую хрипотцу достаточно тяжело скрыть, особенно после количества выкуренных вчера сигарет. куроо и бокуто играли непривычно слаженно без каких-либо косяков. возможно, хотели побыстрее доказать, что они все умеют и помнят, чтобы свалить по домам. когда хината привычно отыгрывал своё любимое соло, мия обернулся к барабанщику, тут же удивленно вскидывая брови. сакуса не сводил с рыжей занозы глаз, внимательно прислушиваясь к каждому звуку, что младший отпускал из-под тонких пальцев. если его лицо и не выражало никаких особенных эмоций, как и обычно, то глаза выдавали живое любопытство с головой. мия отвернулся и снял микрофон со стойки, ловко подхватывая строчки их свежей песни. на языке — текст про рефлексию и пьяный секс, в голове — абсолютная пустота. что за хуйня, хината шоë? что ты, блять, делаешь? 🧷🧷🧷 — что у тебя с мией? — хината дергается, с трудом улавливая чужой голос сквозь мутную пелену где-то в мозге; голова тяжелая и мечтает упасть прямо на плечо рядом сидящего мужчины. — у меня — ничего, а вот у него со мной явно какие-то пробле-е-емы, — хината широко улыбается и икает, плотно прижимаясь к сакусе в темноте комнаты. все разошлись около часа назад, они успели убраться, — он сказал, что завидует мне! представляете? мне! сам атсуму, — снова икота, — мия. — кажется, он не уверен в себе, но пиздец как уверен в теб... — сакуса хочет отодвинуться и снять с себя разнеженного шоë, но тот только сильнее расслабляется, ложась на него всем весом, — блять, кузнечик, я тебя сейчас на пол уроню. заебал, ей богу. в ответ парнишка только мычит. — ты воняешь. — вы тоже, киëми-сан.

🧷🧷🧷

хината шоë — гребаный лучик для всех, кроме себя самого. то есть, нельзя сказать, что у него какие-то серьезные проблемы с принятием себя или вроде того. ему девятнадцать лет и он ебнутый ровно настолько, насколько и любой другой его ровесник, но быть клоуном слегка утомляет. быть душой команды и терпеть острые замечания атсуму тяжелее, чем он думал, когда соглашался присоединиться к коллективу. быть в центре внимания — тот еще труд, но хотя бы благодарный. его все любят и готовы терпеть некие вольности. ну, почти все. один только атсуму портит всю малину. тот словно видит хинату насквозь, раз за разом наступая подошвой грубых берц прямо на больные точки, превращая их в ебаные кровавые лужи. всю жизнь шое слышал только поощрение, сначала от родителей, потом от школьных друзей. милашка ячи из средней школы всегда так тепло отзывалась о нем и любила приходить к нему слушать его тогда еще не совсем талантливую, но старательную игру, ребята из старшей пророчили ему великое будущее. они почти угадали. хината играет в самой популярной альтернативной рок группе страны, занимает позицию басиста и мастерски клеит перед камерами образ местного хаотичного урагана. больше чем он над репутацией парится разве что бокуто, выëбываясь в интервью каждый раз. в жизни котаро ранимый и постоянно нуждается в одобрении. забавно выходит. сакуса не любит лишний раз выйти в свет и "сказать пару слов", но и это не мешает миллионам девиц сходить с ума по его похуистическому выражению лица, большую часть времени скрытому за плотной медицинской маской. киëми реально поебать, но кто-то всë еще считает, что в душе он блевотный романтик. у куроо все намного проще — он будто был рожден перед камерой. мужчина всегда выглядел невъебенно хорошо, все знали, что своей харизмой он может получить абсолютно все, стоит лишь ухмыльнуться или подмигнуть. красивое тело + красивое лицо = его фанбаза объемнее, чем у остальных. тетсуро кайфовал от внимания, но еще крепче у него стоял хер на музыку. талантливый музыкант куроо тетсуро стал настоящим сокровищем для нашего лидера. сквозь кровь, пот и слëзы (о господи, бокуто) атсуму привел их всех на сцену, представил миру, и у него даже не тряслись руки. мия всегда выглядел самоуверенным, но нервное прикусывание нижней губы палило нереально. стержень внутри него будто бы был переломан и склеен раз десять, но каким-то неебическим образом все еще стоял и даже пытался выебываться на палки покрупнее. атсуму мия до дрожи в коленях боялся потерять то, что с таким трудом заполучил. атсуму мия боялся хинату шоë. боялся, но хотел быть на него похожим. хината в свою очередь словно не видел перед собой преград. он мягко склоняет голову в бок, улыбаясь похвале бокуто, и летит обнимать того за плечи; он с грохотом прыгает в машину кенмы, рассказывая о новом концепте для клипа и громко хохочет, когда кодзуме называет его сумасшедшим. у шоë в груди пылает гребаный огонь и любовь ко всем на свете, в его сторону склоняются головки подсолнухов и колоски пшеницы. сакуса еще утром, когда они проснулись в одной квартире, услышал тонкий аромат теплой сладости, что исходит от всего существа младшего. после девяти пошел снег.