Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

ФРЕЙД Подтверждены теории мои. Объятий сына — вожделеет мама, А сын — войти ей хочет между ног. Замкнулись отношения в кольцо, Стандарты золотые воплощая, И нам осталось лишь под гром фанфар Всем объявить о завершеньи драмы… Единственная мелочь колет глаз: Офелию — к чему бы приспособить? А то её бесхозная пизда, Которую она повсюду носит, Бесплодно предлагая всем подряд — Как дробовик, повешенный на стенку. Все ждут, когда он выстрелит — ан нет… О! Я решенье, кажется, придумал. Ведь у меня партнёрши — нихуя! Чтоб не было никчёмных персонажек — Офелию я выебу сейчас. ФРЕЙД И ОФЕЛИЯ ЕБУТСЯ ЗАНАВЕС — Молодец, — Олег погладил меня по голове крепкой ладонью, стаскивая бутафорскую бороду, — не только маму вплёл, но и о Лейле-Офелии подумал. И мне роль нашёл. — Это же в основном вы всё сочиняли, — смутился я, приглаживая мокрые от пота волосы. — Всего лишь подыгрывал, — безразлично помахал рукой Олег. — Не преуменьшай свою роль, строфы лепить может и дурак, а ты — включил мозг и увидел поток реальности с эстетической точки зрения. Большинство людей так не способно мыслить. Даже те, кто обучает южным навыкам. Они натаскивают талантливую молодёжь драться, медитировать, фехтовать, кто-то даже поговаривает о, — Олег высокомерно улыбнулся, — мистических способностях. Эти учителя не отдают себе отчёта в том, что никакое мастерство не имеет смысла, когда оно некрасиво. Гармония разума, размножение, жизнь, смерть, рост, разложение — менее важны, чем элегантность. Я примерно понимал, о каких учителях Олег говорит — наш почтовый ящик уже несколько лет ломился от рекламных листовок, распечатанных на дешёвых принтерах: «посетите наш центр Здоровье Беловодья», «Мечи Вальгаллы, первая тренировка бесплатно», «Брамастра своими руками для чайников», «Магистр из Ультима Туле и его хрениры»… Некоторые из этих групп потом разоблачались в газетах как секты или мошеннические «пирамиды». Поэтому я осторожно спросил у Олега Шамбалы: — А закон? Закон — тоже менее важен, чем эстетика? — Закон, — веско ответил Олег и сделал паузу, значительно превышающую пределы драматической необходимости, — есть часть эстетики. Больше я ничего не спрашивал, кажется, поняв, что Учитель хотел сказать, равно как и уловив его нежелание обсуждать скользкую тему. — Занятие окончено, — резко, будто отрубив, сообщил Олег. — Следующее — через неделю. Имей в виду, что я делаю высокую ставку на самостоятельный домашний тренинг, но пока ты не освоил достаточно навыков, чтобы их развивать — будешь помогать маме и Лейле. Делай, что они скажут. — А… что будет на следующем занятии? — не удержался я. — Будем тренировать твою выносливость. Видел девочек в начале занятия, которые разрабатывали свои дырки? В этот раз Лейла была одна, в следующий — тебе придётся танцевать со всеми. И учиться беречь силы. От одной мысли о том, что вместо одной Лейлы мной займётся целая толпа таких гибких, юных и умелых шлюх-акробаток, мой разум улетел куда-то, а тело ожгло жаром. Практически упавший пенис снова «зашевелился». Однако, занятие было уже окончено. Мы с мамой и Лейлой прошли в раздевалку, где обе они вновь вставили плаги — буднично, словно часть одежды — и лишь потом принялись натягивать поверх трусики, колготы, и далее — заканчивая пальто. Однако, глядя на этих женщин — немолодую и юную — я теперь всё время как будто видел их голыми. Возможно, и на меня глядели так же, потому что собирались мы в полном молчании. — Лейла, тебе понравилось? — спросил я у девушки несмело, видя, что она молчит. Та небрежно поджала угол губы в полуулыбке, словно я спросил какую-то несусветную мелочь. — Ты… вкусный, — наконец, сформулировала она, завязывая косынку — таким голосом, что я понял: речь не только о вкусе члена. — Я тебе позвоню на днях. Я замер, обомлев. Какие чудеса преподносит мне этот день! Я, наверное, умру от счастья… Похоже, теперь, кроме мамы, у меня будет ещё и Лейла… Вот бы — постоянно, каждый день…

****

Мы ехали в троллейбусе домой. Мама сидела рядом так, словно ничего не произошло. Она по-прежнему молчала, сонно, но бдительно глядя в окно, и её молчание меня пугало — мне хотелось убедиться, что всё правильно, что связь между нами не пропала. — Как же мы теперь будем жить? — спросил я — может быть, неудачно сформулировав мысль, но для меня случившееся действительно было крушением и перестройкой всего прежнего бытия. Мама размышляла так долго, что первоначально я подумал, будто она не ответит. Однако, её губы разлепились. — Твою кровать придётся убрать, — просто ответила она. —? — Ты всё равно будешь проводить ночи на моей кушетке. А мне нужно место для тренировок. Храмовые танцовщицы должны воспитывать своё тело каждый день. — Я смогу на это смотреть? — Ответ и так был мне известен, но я уточнял на всякий случай. — Да. Более того, ты сможешь даже приглашать своих друзей на просмотры, — мама улыбнулась мягко и отсутствующе. — Почему? Разве ты не боишься… если они тебя увидят голую… и занимающуюся этой смесью спорта и секса? Ты будешь кончать перед толпой тинейджеров, пожирающих тебя жадными глазами… — Пусть смотрят, если хотят. Мы не занимаемся ничем противозаконным, — мама чуть заметно дёрнула плечиком. — Но… Но… — Не берём за это денег, не снимаем фильмы. Притоном это тоже не назвать — они просто пришли посмотреть, как мы живём. А в своей квартире я имею право одеваться как хочу и получать оргазмы, когда хочу. Ни один судья не сочтёт это аморальным. — Но на нас могут… — я сглотнул, — как бы это сказать, воздействовать внезаконно… постараться «воспитать по-соседски». Встретят в тёмном углу и обойдутся с тобой так, как поступают, — я сглотнул снова, — со шлюхами. Убьют, может быть. — Разве ты забыл слова Учителя? — снова отозвалась мама со странной улыбкой, гладя меня по голове. В её глазах словно жили волшебные искорки. — Ничто не имеет значения, только эстетика. Жизнь может закончиться в следующий миг или продолжиться сто лет — думай только о том, чтобы это было красиво. Увеличивай эстетику каждым своим действием. За меня — не бойся. Воины попадают в рай, когда умирают в бою. Храмовые танцовщицы — когда умирают во имя любви. И наш рай, позволю себе сказать, куда лучше, чем рай этих кровавых ублюдков, сынок… — Мама, по-моему, этот Олег… — я замешкался, выбирая слова, которые не ранят маминых чувств, — имеет слишком большое влияние на тебя. — Не смей говорить про него дурных слов, — на мамино лицо тут же легла тень недовольства. — Он вправе делать всё! Он — бог, он — святой, он — сверхсущность! Если бы у меня было десять жизней — я все их отдала бы ему. — Мама, но у нас квартира. Мы можем потерять её… Мама обернулась ко мне в новом приступе гнева, но вдруг улыбнулась, склонив голову, и погладила по щеке: — Меня не так-то просто одолеть. Я храмовая танцовщица и у меня в рукаве есть пара козырей, о которых ты бы даже не подумал. Я осунулся. — Ты обидишься на меня, если я не полюблю этого Олега, — пробормотал я. — И что ты сделаешь? Выгонишь меня? Мы больше не будем спать вместе? Лицо мамы стало строгим и бесчувственным. — Нет. Но… — Но? — Но это будут чисто формальные отношения. И формальный секс. Пока ты не поймёшь. Храмовая танцовщица может показывать своё тело кому угодно и не имеет права отказать желающим, но сколько вкладывать симпатии — решать ей. Так что лучше бы тебе полюбить Его. Как отца и учителя, разумеется. На душе у меня было тревожно. Чтобы развеять напряжение и перевести разговор в конструктивное русло, я сменил тему: — Какую помощь Олег имел в виду? — В смысле? — Он сказал, что я не могу тренироваться и буду помогать вам. Чем я могу помочь тебе? Ебать тебя после толстых дилдо, а то и членов — это вряд ли то, в чём ты остро нуждаешься… — Ну… Тренировки тяжёлые. Как минимум, я сказала бы спасибо, если бы ты каждый вечер делал мне массаж эрогенных зон и не только. Кроме этого — помощь в бритье интимных областей. Если тебе не покажется сложным — я хотела бы хотя бы несколько ночей подряд попробовать засыпать с членом любимого мужчины внутри. Член моего сына — вполне подойдёт. — Мама! — Тебе это не нравится?! — Что ты, ма, — я пылко обнял её, прижавшись щекой к щеке, — мять руками тебя голенькую, прикасаться к твоим голым половым губам, выбривая лобок — это же просто невыносимое блаженство! И — удивительное совпадение — я тоже хочу попробовать несколько ночей подряд засыпать с членом в любимой женщине. — А я — твоя любимая? — лукаво и кокетливо улыбнулась мама. — Разве может быть иначе? — прошептал я, пытаясь намять ей сосок через пальто, и она провела мне по губам указательным пальцем, как бы замыкая рот. Мы сплелись на троллейбусном сидении, жадно целуясь. — Подожди хотя бы до дома, — задыхаясь, шептала мне ма, — вот же неугомонный! И в этот момент рядом с нами раздался пьяный и агрессивный голос: — И тут сосутся, и везде сосутся! Ты что, шлюха, совсем охуела? Пацана… Ну, в общем… Чё бля, прямо в тров… траллейбусе… — Это мой сын, — с достоинством отозвалась мама, оправляя одежду. Я же — молчал, в полном ужасе, вероятно — бледный, как снег за окном, потому что ужратый мужик, вдвое шире меня в плечах и на полторы головы выше — это явно не то, от чего я смогу защититься и защитить маму. А она ещё и подбрасывала огоньку, потому что её ответ лишь раздраконил «блюстителя нравственности». — Да вы блядь гондоны! Поганить обещец.ный трансорт… Ты вот чё, матере… ёб? — перенёс буян агрессию на меня, — Я щя переебу вам обоим… Отступая и прижимаясь к матери, но продолжая жалким жестом прикрывать её, я посмотрел назад. Почему водитель не вмешивается? Есть ли там вообще кто-нибудь?! Фары встречных машин ложились на потолок, перекрещиваясь, будто клинки, так, словно место за рулём пустует. Троллейбус не только не думал замедляться, но даже… как будто ускорялся… — Сынок, запомни: не важно, что делает он, что делаешь ты. Эстетика… — серьёзно промолвила мне мама на ухо, и отчего-то я её замечательно услышал, несмотря на вой электромоторов и крики негодяя. И я, кажется, понял, что она имеет в виду. Шагнув вперёд, я сказал: — У меня есть к тебе предложение. — Штё-ё-ё? — протянул бухой, оскорбительно, но не без удивления. Его тоже несколько настораживало, что троллейбус стремительно движется по центральной полосе, мужичина шатался, пытаясь удержаться за поручни, и поглядывал в окна. В стороне промелькнула остановка. — Я всегда хотел выебать её, — громким театральным шёпотом сказал я, чуть присев, зловеще раскрыв перед лицом пальцы, — Давай изнасилуем эту блядь на пару. Знаешь, раздевать, удерживать — это не так просто… — Ты чё мелешь, чертяка ебанутая, — уже по тому, что пьяный не нападал, а внимательно слушал меня, было видно, что идея не показалась ему чересчур безумной. Я нажал: — Давай, ты за одну руку, я за другую, — поскольку он медлил, я отступил к маме, схватил её за рукав пальто и дёрнул. Мама завизжала, неловко отбиваясь. — Да помоги же, а то вырвется! — рявкнул я попутчику. Тот, выдохнув и вытаращив глаза, кинулся вперёд. Вдвоём — мы «вывернули» маму из пальто, закрутив ей руки назад. Я дёрнул за ворот шерстяной кофты, заставив пуговицы посыпаться — под кофтой был только бюстгальтер. Вид почти голой груди заставил компаньона по насилию задохнуться, в его глазах полыхало безумие. Следующим «ходом» — он сдёрнул бюстгальтер, заставив груди косо вывалиться, одну вверх, другую вниз. — Нет! Не-е-ет! Не-е-е-е-ет! — мама билась и стонала в нашей хватке, запрокидывая голову в безысходном отчаяньи жертвы — но я видел, как она разводит ноги. Юбка — поднята… Рывок сильной мужской руки — низ трусиков повисает лоскутами… Тело моей родительницы обнажено очень быстро, удивительно быстро, так, как бывает только во сне. — Выеби эту тварь, — предлагаю я, сжимая шею мамы и придушивая её. Пассажир нависает над ней. — Подними коленки, — цежу я ей, — Сядь на кресло — и подними… — Да, сынок, да, только не делайте мне ничего плохого, — хнычет она. — Смотри, какая она шалава, — ухмыляюсь я, ущипнув маман за щёку, — На всё согласна. Ну, давай, еби её. — Это как-то… — тут пьяного переклинивает. Он озирается. Троллейбус мчится уже просто с невероятной скоростью, за окнами темно, электрические дуги слетают с токосборника и рассыпаются справа и слева потоками искр. — Да не тушуйся! Смотри, какая пизда у этой кошечки! — я дотягиваюсь до половых губ матери и со вкусом раздвигаю их. Данный аргумент оказывается для незнакомца решающим. — Да, да… Конечно… — как-то обалдело и торопливо шепчет он, выпрастывая хуй, и наваливается. Вначале осторожно, но быстро распаляется, кресло начинает скрипеть под его ударами. Мать воет, хнычет, рыдает под его атаками и слабо бьёт по ебущему её насильнику кулачками — так натурально, что я начинаю бояться, не переиграл ли. Впрочем — собираюсь с духом. Что там мама говорила? «Не важно, кто и что, главное — эстетика». — Еби мою мамочку, еби, — упоённо твержу я. — Я ей потом ещё добавлю. В жопку. Знаешь, какая у неё тугая жопка? Хочешь попробовать? — Парень, ты мудак… — стонет насильник почти в отчаяньи — сказанное значительно превосходит то, что он в состоянии допустить даже в своих диких фантазиях, но продолжает бешено пялить мою мать. В жопу, видимо, не хочет. А я — хотел бы, но не могу, потому что она лежит на кресле. И в рот тоже не могу — «дерзкий пацан» вряд ли поймёт, если перед ним будет колыхаться моя задница. И ладно бы голая, в зимней одежде — это вообще не смешно. Поэтому я избираю компромиссный вариант — достаю хуй и начинаю дрочить. О волосы матери, о кожу её висков, покрытую морщинками, об ушную раковину… Я стучу членом по её лбу. Наконец, она догадывается — выкручивает голову и принимает мой хуй в рот. Это первый раз, когда я могу оценить рот мамы — все предыдущие опыты были с Лейлой. Она «клюёт» лицом, упоённым, с жадными дикими глазами, нанизываясь плотно сжатыми губами на мой фаллос, словно поёт ему любовную оду. Я — помогаю, держа член руками. Похоже, это зрелище чем-то заводит нашего попутчика, потому что он с выдохом вбивает орган в маму и замирает. Мама — прижимает меня за талию к себе, забирая мой фаллос в свой рот по самые яйца, по кудряшки волос, и ритмично сжимает его внутри. Как, чем — я не в состоянии представить. При этом она взвизгивает обречённо, заглушенно и ритмично, голосом ночной птицы, вздрагивая и встряхивая грудями — и это так возбуждает, что из меня тоже начинает хлестать. Опорожнившись в горло мамы, я чувствую себя опустошённо, но великолепно. — Что? Понравилось? — спрашиваю я у попутчика, взирающего взглядом идиота на раскрытое перед ним почти обнажённое тело, в котором утоплен до конца его хуй. — А ещё в неё отлить можно. Хочешь? — А… А-э-э-э-э… Аы-ы-ы-ы… — говорит он. Но тут троллейбус вдруг на полной скорости резко торомозит, едва не переворачиваясь. Мы летим по салону, чудом на поранившись. Когда движение прекращается — транспорт стоит поперёк пустой тёмной дороги. Свет притушен. Двери с шипением открываются. чем тут же пользуется хулиган. — Ой-ой-ой… Не-не-не... НЕ! НЕ! НЕ! — я едва успеваю заметить его спину. Беглец выпрыгивает на снег обочины и со скрипом шагов исчезает, не удосуживаясь даже проявить элементарную вежливость, подразумеваемую этикетом прощания («Телефончик-то хоть оставь!»). Оглянувшись на полуголую маму в разодранной одежде, я вижу, что она лежит на полу и глядит на меня нежно, трепетно, поочти влюблённо. А в руке её — потерянная мной в ходе борьбы шапка. — Надень, — говорит она, ласково приусмехнувшись. — Замёрзнешь. А меня вдруг зацикливает на самом глупом в этой диспозиции вопросе: ведь в маминой пизде был плаг. Я совсем забыл. Куда он делся?