Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

— Ты ничтожество! Мама парит передо мной на фоне грозового неба, её волосы развеваются, как у Медузы Горгоны, лицо перекошено гневом. Моё горло перекрыто комком горя и я не могу выдавить ни слова в своё оправдание. Мамин же голос продолжает "словесно расстреливать" меня: — Ты не поклоняешься великому Олегу Шамбале, Отцу нашему и Носителю Божественности! Всё твоё будущее отныне будет дорогой от презрения до грязи и от грязи до пресмыкания в образе червя! — Мама… — шепчу я, — как же так? Ты больше не любишь меня? Ты больше не станешь спать со мной?.. Я больше не сын тебе? — Ты сын, но ты ещё хуже — мерзкий сын-отступник! И тебе вечно будет напоминаться об этом, пока я рядом! А за спиной матери я слышу инфразвуковой хохот Олега. Я даже вижу его тень — надрывающуюся от злодейского смеха и расставляющую по сторонам скрюченные пальцы. Это зрелище, несмотря на трагизм ситуации, до невероятия нелепо — мой мозг словно разрывается от противоречивых ощущений. — МАМА! — Что, сыночек? Что с тобой? Что, что, что? Ну, ответь! Распахиваю глаза. Темнота. Тёплые руки, обнимающие меня. Приснилось… Судорожно вдыхаю — знакомый запах мамы, в который вкрадываются новые запахи — её угасшего вожделения и нашего общего любовного пота, которым успели пропитаться за вечер простыни. — Кошмар привидился? — спрашивает она, гладя меня по лбу, а я смотрю на её нагие груди, покачивающиеся в дюйме от моего тела. — Кошмар… — отвечаю я. — Как будто ты меня бросаешь. Мама, ты же меня не бросишь? На её лице оторопь и замкнутость. — Нет, конечно. Сынок! А почему я должна тебя бросить? — Ну, ты сказала, что если я не полюблю этого Олега Шамбалу, как отца, ты больше не будешь любить меня и спать со мной как раньше. — Я это говорила? — в голосе мамы растерянность. — Когда я могла сказать такое? Я такого не говорила. — Но Олег Шамбала… — Кто такой этот Олег Шамбала? Я гляжу в глаза мамы и понимаю, что это совсем другой человек. Взгляд мягкий, встревоженный. Нет «металлической» жёсткости в чертах лица… Вся она как-то проще. Как незамысловатый человек с улицы, а не валькирия неизвестной религии. — Ну, мы ходили к нему на секцию вчера… Потом ехали на троллейбусе, троллейбус взбесился… Мама снова прикладывает руку к моему лбу. — Кажется, тебе действительно много чего приснилось. Ничего этого не было на самом деле, Мариус. — Но мы ходили в секцию… — Ты действительно был на секции. Я отвела тебя туда и забрала домой. Но ничего такого… Я изо всех сил пытался контролировать себя, но мой желудок всё равно наполняется льдом. Паника. Я сошёл с ума? Ничего этого не было? Сон, всё сон… Как больно… Хотя, стоп. — Мама, — вдумчиво и размеренно произношу я, кладя руку ей на плечо. — Почему мы спим в одной кровати? Этот вопрос заставляет мою родительницу притормозить и задуматься, она садится более прямо и прижимает указательный палец к нижней губе. Впрочем, затруднение её явно не из разряда «тут я поняла, что в моей памяти какие-то неувязки». Скорее: «меня спрашивают о таких очевидных и элементарных вещах, что я не знаю, с чего начать объяснение» — Мы всегда спали вместе, — рассудительно поднимает брови мама, наконец. — С самого твоего детства. Потом начали — по настоящему. Это не так. Я точно помню, что не так. То есть, конечно, может статься, что моя ложная память выстроила для меня восемнадцать лет предыдущей жизни, но — как-то не верится. То есть… придётся признать, что это моя мама всё забыла. Сейчас она — обычный человек, не обременённый ничем излишним. Двойственное чувство. С одной стороны, страшно: рядом со мной — сумасшедшая. С другой — её безумие по-прежнему делает её родной, любимой, ещё более любимой, чем всегда, так что всё внутри вопит: «дурак! работает — не трожь!» И она не любит никакого Олега. Она любит только меня. — Мама… Значит, ты точно меня любишь и ни ради кого не бросишь? — спрашиваю я, беззвучно рыдая и обнимая её. — Конечно нет, сыночек, — вздрагивающим от жалости и любви голосом шепчет мама. — Я люблю только тебя. Тебя — и ещё твоего папу… — я смотрю на маму вопросительно, не понимая, при чём тут папа. — Да, — подтверждает мама. — Папа вчера позвонил — через две недели он возвращается к нам и будет с нами жить! В её голосе звучало неприкрытое ликование, меня же снова охватывают противоречивые чувства. О папе у меня в основном хорошие воспоминания, и они заставляют меня чувствовать лёгкий энтузиазм по поводу намечающейся встречи. Но когда я видел папу последний раз, мне было семь лет. С тех пор я вырос. И, чёрт возьми, как вместить в голову, что теперь к нашей сложившейся любовной паре добавится третий? Некогда родной, но ставший почти незнакомым мне, мужчина? С другой стороны, у него ведь на маму есть права, даже побольше моих. А вдруг мы не сойдёмся, вдруг он меня невзлюбит? Как я буду чувствовать себя, когда он станет раздвигать маме коленки и «продирать» её? Страшновато. — Наверное, это хорошо, — осторожно говорю я, гладя маму по волосам. Она, удручённая моим смурным видом, вдруг расцветает в улыбке: — Думаю, ты всё равно сейчас не заснёшь, так что давай я приготовлю тебе поесть. И чай. И вина. Немножко. — Мамочка, ты золотко, — я не удерживаюсь от улыбки. Полуночничание с едой — что может быть лучше? За окном — бурые ночные облака промозглой поздней зимы, в доме — тепло, тикают часы… Пока мама колдует на кухне, я включаю ночник и очищаю стол от своих книжек и тетрадей, чтобы было где устроиться. Потом, устав ждать, иду на кухню и любуюсь, как голая немолодая женщина разогревает на сковородке пюре с курицей. Затем — начинает чистить овощи. Она чуть горбится, её плечи смущённо опущены, вся она — воплощение уюта и трепетной заботы. Я подхожу и обнимаю её сзади, положив руки на её соски. Больше — ничего не делаю. Так мы стоим всё время, пока мама готовит салат. — Я люблю тебя, Мариус, — неожиданно шепчет она тихо, со всхлипом счастья, оборачиваясь, прижимая к груди овощечистку и пытаясь поймать мой взгляд. — Я тоже люблю тебя, Зоя, — я потираюсь щекой о её щёку и локоном о её локон. Мой член упирается в её ягодицу. Я знаю, что соития этой ночи ещё не закончены. Но не хочу торопиться. Вместе мы несём еду в комнату — она ставит шкворчащую сковороду на подставку, я включаю электрический чайник и готовлю заварку. Мой член — стоит. Стоит, как страж. Мама не выдерживает и садится мне на колени — это возможно, потому что подо мной пуф, принимающий вес нас обоих. Хихикая, неуклюже от того, что конструкция из наших тел качается, мы разбираем еду. Я одной рукой глажу маму, другой — поглощаю салат и пюре вилкой. Не выдержав, начинаю целовать её спину — о, этот запах кожи, нет, не кожи — любимой плоти, выпотевшей всеми мыслимыми феромонами и лишь слегка отдающей парфюмом — лучшая приправа к еде. В моём паху уже мокро — мама сидит на мне и «вымочила» меня, потому что тоже явно чувствует «склонность» ко мне. Чтобы налить чай и нарезать торт, нам приходится разорвать контакт. Тортом мы кормим друг друга — с кокетливыми «ам» и сыплющимися на наши тела крошками. Потом — пьём вино. Немного, на дне бокала. В этот миг я уже совсем не помню про секту и Олега. Мне действительно кажется, что именно так прошла моя жизнь. Когда я остаюсь в кресле-пуфе и начинаю с помощью пульта перебирать видео и фильмы, которые ещё не смотрел, мама сползает вниз, к моим коленям, и начинает мне сосать. Делает она это спокойно, нежно, не отвлекаясь — что не даёт сосредоточиться толком мне. Но я стараюсь «разделиться» — одной половиной разума присутствуя в пульте и телегиде, а другой — отдаваясь ласкам маминого языка. Странно, но мамин минет не ощущается как недостаточный, неполноценный секс. Возможно потому, что я устал и размяк, и мне не хочется совершать телодвижения. Когда на экране начинают двигаться ирреальные беззвучные образы какой-то авантюрной комедии, во мне что-то переключается и я чувствую подступающие волны оргазма. Это похоже на скатывание под горку на санках, когда после нескольких шагов уже невозможно остановиться, остаётся только лететь по склону — не важно, на салазках или кубарем. Всё моё тело словно складывается в одну Стрелу — и выстреливает — внизу — чередой залпов. — Мамочка… Ой, мамочка, — почти кричу я, чувствуя, как мозги растекаются и их уносит оргазматическими вспышками. Мама сжимает рот особенно плотно, высасывая из меня все оставшиеся капли. Когда меня «отпускает», я лежу, запрокинув голову, не в силах отдышаться, но краем глаза машинально слежу за происходящим на экране — упускать происходящее хотя бы на миг кажется мне неразумной тратой времени. Мама молча удаляется и подходит с почти пустым бокалом, отпивает сама и даёт мне допить пол-глотка. Потом — мы целуемся, соединяя винный «букет» воедино. Она отступает, улыбаясь. Я замечаю, как она украдкой подтирает половые губы тыльной стороной ладони, и вспоминаю: — А как же ты? Разве тебе — не нужно? — Милый мой, не забывай, что мне пятьдесят три года, — сладко улыбается мама. — В моём возрасте это не так уж и нужно. По крайней мере, так часто. Мне дороже то, что я могу касаться тебя… обнимать тебя… слышать твои ласковые слова и знать, что ты меня любишь, — она погладила меня по голове, и, клянусь, её улыбка была такой же ослепительной, как у киноактрисы хвалёного Тэнбро Студиоз. После заполночного ужина мы без уговора переместились на диванчик. Отсюда экран было видно хуже, наискось, но зато можно было прилечь. Я сонными глазами таращился в кинокартину — по сути, мне было всё равно, что там происходит, всё вызывало комфорт, всё казалось правильным, но я думал, что маме тоже интересно смотреть. Она действительно вначале внимательно следила за происходящим на экране, и в её зрачках отражались сполохи бело-голубого огня от мелькания сцен. Однако, взглянув в очередной раз на маму, я увидел, что она спит — полуоткрыв рот и неловко раскинув руки. Тихо поднявшись, я выключил видео, накрыл её пледом и лёг рядом. И, думаю, это можно назвать успехом: больше никаких снов мне до самого утра не снилось.