Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

— Ну, так что? Я выиграл? Проиграл? Мы лежали втроём голые с Лейлой и с мамой. Лейла — с левого бока, мама с правого, и мне было хорошо. Белизна мира, окружающего меня, явно была сродни бесконечному тренировочному залу, с которого начался данный «трип», чем бы он ни являлся. Но на этот раз неизвестный декоратор одарил нас мягчайшей кроватью-траходромом, и вокруг прослеживался намёк на стены. Точнее, одну стену. На которой висела распятая в позе «человека Да Винчи» Рут — с несимметрично разведёнными ногами и вставленным между ними толстым дилдо. Один из её сосков был пробит и к нему на цепочке подвешен тяжёлый грузик. Она тихонько хрипела в такт дыханию, её губы были искусаны, глаза — безумны. От неё несло мочой, лужица которой растекалась под стеной, ляжка изнутри была мокрой. — Как я понимаю, это и есть ответ на мой вопрос? — продолжил я, не уверенный в том, какие чувства я должен испытывать при виде столь жалкого положения едва не убившей меня противницы. — Твой вопрос не имеет смысла, — ответила ма, забирая мой член в ладонь поглаживающим движением и лениво надрачивая его. — Есть только то, что есть. — Но она, кажется, собиралась покидать нас перед тем как познакомить моё лицо со своим кулаком… Её что, взяли в плен, пока я «прикорнул»? — Тебе пора отвыкать от обычного «плохо-хорошо», — пояснила своим способом Лейла, гладя меня по груди. — Рут просто решила задержаться. Ненадолго. — То есть, она… союзница? — ещё более запутался я. — Кроме союзников и врагов есть масса других категорий, — услышал я голос Олега со стороны. И, вывернув голову, увидел его сидящим на стуле, заложив ногу за ногу. — Но если тебе нужна самая близкая аналогия — она «попутчица». Мы извлекаем из неё одну выгоду, она из нас — совсем другую. — Ей нравится то, что с ней делают? — я вгляделся в лицо Рут, пытаясь уловить положительную или отрицательную реакцию. Безрезультатно. — Нет. Совсем не нравится, — покачала головой мама. Она переползла так, чтобы лежать щекой на моём паху, и лениво водила членом по своей щеке, постукивая им по своему лицу и губам, но более никак не возбуждая меня. Похоже, ей нравился сам процесс. — Ма. — легонько кивнул головой я. — Что, мальчик мой? — Поближе. Она пододвинула свой таз ко мне и я принялся платить ей той же монетой — поглаживая половые губы, слегка оттягивая их пальцами и щекоча по внутренней стороне. Кстати, мама восхитительно пахла — там, внизу. С гигиеной у неё всегда всё было в полном ажуре, но именно едва заметный, ускользающий запах любимой, драгоценной Женщины дразнил меня сильней, чем наглое и сильное амбре текущей самки. Чувствовать себя раскованно мне мешало лишь присутствие Олега. Спровадить его было бы невежливо, а избавиться от ощущения, что он — чужой в нашей троице, я не мог. Впрочем, стоило мне задуматься над этой проблемой, как через пару секунд я понял на уровне интуиции, что делать. — Лейла, иди, развлеки его, — тактично кивнул я. Лейла подняла на меня глаза: — Грубо. Мягче. Я, всё-таки, не твоя вещь, — безмятежно сказала она. Видя, что я шокирован, почти ранен её неприятием, она пояснила: — Тебе — было бы приятно, если бы друзья тебе приказывали «иди, развлеки»? Охватившее меня чувство горечи, потери, поражения — ведь куда уж мягче (как казалось мне) можно выражать желания — быстро сошло на нет, когда я понял, что Лейла права. Поразмыслив, я переформулировал вежливее: — Лейла, не могла бы ты пойти развлечь нашего гостя? Девушка кивнула, одобрительно вскинув брови и, соскользнув с кровати, переползла по белоснежному паласу к стулу наставника. — По-хорошему, меня надо было бы тоже спросить, — с юмором отозвался Олег. — Ну, а по-плохому — я не против, — он расстегнул ширинку, вынимая оттуда своё орудие. — Благодарю тебя, Учитель, — тихо и голодно прошептала Лейла и заглотнула его с таким видом, словно это некое экзотическое и вожделенное мороженое. Меня аж немного дёрнуло от такого энтузиазма — да что в этом члене особенного? Это что-то вроде золотого пистолета с именной гравировкой в коллекции обычных? Впрочем, мне было слишком хорошо, чтобы обдумывать эту мысль долго. И я выбросил её из головы, как камушек из ботинка, отдаваясь ощущениям в головке члена. — Зачем всё это было нужно? — спросил я Олега, гладя мать по попе — при этом задевая пальцами вагину и проводя по чувственно поджимающемуся анусу, в то время как она, взяв мою залупу в рот, сосала её, как чупа-чупс. — Я могу узнать хотя бы «после драки», чем я рисковал и каков мой выигрыш? Олег усмехнулся. — Сразу ставишь вопрос ребром… Это вас на уроках сектоведенья так учили? Я не ответил — нам обоим было известно, что так и есть. Когда с поднятием «мифрилового занавеса» нашу страну наводнили эзотерические практики, и правительству стало понятно, что паводка не остановить, оно озаботилось частичной задачей: не дать молодёжи попасть в руки откровенных мошенников и злыдней. Поэтому детвору на спешно организованных уроках сектоведенья учили задавать новоявленным Учителям правильные вопросы — требовать доказательств, цепляться к нестыковкам, не щадя самолюбия мистиков от одного лишь страха лишиться их улыбок и туманно обещанных панацей. Если вдуматься, при контакте с духовными линиями Юга иначе и нельзя — эти учения не скрывают, что идеал их адепта — эгоцентрист, превыше всего ставящий собственные планы, а на общественную мораль и чужие интересы — плюющий. То есть, если такой адепт захочет быть злым и корыстным обманщиком, ничто в принципе ему не помешает… — Ладно, я знал, что в современной школе детишек хорошо натаскивают — потому, собственно, и задержался, чтобы ответить на твои вопросы, — продолжил Олег, хлопнув по коленкам. — Результаты твоего противостояния с Рут влияют на экзистенциальный фон. Если ты побеждаешь — в твоём регионе будут чаще любить. Если проиграешь — чаще драться. Причины — объяснять? На этот раз понял уже я. Ритуалы такие ритуалы. — Хорошо, — сказал я. — Вопрос номер два: кто были все эти ученики в начале, куда они делись, и почему именно я выбран из их числа… которое, судя по всему, близко к бесконечности? — Не догадываешься? — ухмыльнулся Олег и, видя отблеск понимания на моём лице, пояснил: — Все эти ученики — ты. Для простоты я обращался ко всем твоим воплощениям во всех вариациях мироздания одновременно. — Тогда… — идиотский вопрос не давал мне покоя, — почему они — то есть, я — были с такими идиотскими лицами, и стояли в одной шеренге так равномерно? Олег засмеялся. Потом расхохотался, закрыв лицо пятернёй. — Что тут смешного? — нахмурился я. — Ещё один повод для тебя — стараться выиграть, — глотая слова в угасающем приступе пересмешничества, пояснил наконец-то Олег. — Потому что иначе мне будет очень не хватать твоей глупости. — Непонятно, — пробормотал я, чуть сконфуженно и чуть возмущённо, но получил лишь ещё более бурный хохот Олега. — Ладно-ладно-ладно, — поднял я ладони. — Теперь мне хочется знать, как парень превратился в девчонку. Чёрт, у меня даже… — я взглянул на Рут, которая теперь выглядела не только девушкой, но ещё и заметно женственнее, чем раньше, — коленки как-то трясутся. Такое ощущение, что я прошёлся по чужим жизням со своими потрахушками, небрежно так, как комбаин… Ему-то — каково? — «Никаково», — отрезал Олег. — Он тоже существует в бесконечном количестве вариаций. И только от тебя зависит, какую ты воспринимаешь. Ты избрал видеть ту вариацию, где нет парня, а есть девушка, притворяющаяся парнем. И мы это увидели. — А он? — кивнул я угрюмо. — А он помнит себя только девушкой. Это же очевидно. Другая вариация — другая история. — Постой, а… значит, и у меня есть вариации? — Ну. А как же иначе? — Любые? — Да. — И есть вселенные, где я знаю каратэ и заломал Рут без всякой мистики?  — Да. — И вселенные, где я — гей? — Да. — Или синий саблезубый шестилапый крот-осьминог? — Ты очень быстро уловил принцип. Да. — И я в любой момент могу это ощутить?! — В любой момент — если ты осознаешь, что никем другим, кроме синего саблезубого крота-осминога нетрадиционной ориентации, в совершенстве знающего каратэ, не можешь являться. Но хочешь ли ты быть им? — Ммм… Наверное, нет. — Вот видишь. Ты просто не пойдёшь в ту сторону — а что ты никогда не увидишь, то — всё равно что не сущестует. — Всё равно, — я поёжился. — Спасибо вам, так сказать. Теперь я буду постоянно жить с осознанием, что где-то существует бесконечное множество «я», которыми я быть не хочу… Издевательство какое-то над мозгом. Кто только меня таким придумал? Бог? — Ой. Ты знаешь ответ. — Ты хочешь сказать, что и это… тоже зависит.? — Да. — Есть мир, где меня создал Бог, а есть мир, где я самозародился? — Есть даже миры, где твоё появление вообще ничем не обусловлено. Я даже больше скажу, — Олег хитро и интимно наклоонился в мою сторону, — именно в таком мире ты сейчас и находишься. — Что?! Так не бывает! — Бывает. В тот миг, когда писатель придумывает своего персонажа — разве у бытия этого персонажа есть объяснение? То есть, конечно, потом можно накрутить любое количество подробностей. Предысторию, легенду, подтверждения, с любой степенью детализации. Но всё это — постфактум. Мы — выдумываем, а потом делаем вид, что как бы ни при чём. Голая же и неприкрытая истина — в том, что на момент появления у героя нет за спиной ничего — ни прошлого, ни предпосылок для обретения бытия. Я впал в ступор. — Подожди, подожди… Но я помню, как… Я помню свою жизнь, чёрт возьми! Я не возник из ниоткуда — я ходил в детский сад… В конце концов, у мамы есть мои фотографии десятилетней давности! Я могу попросить, она тебе покажет. — Опять ты цепляешься за детали. Для автора наделить персонажа детскими фотографиями — раз плюнуть. Это ни разу не значит, что персонаж существовал десять лет назад. Я схватился за шевелюру. — Чёрт. Чёрт! Чёрт! Как же теперь жить в этом мире?! — Как и раньше, — пожал плечами Олег. — Наслаждаться. К тому же, ты можешь в любой момент… ну… — он прищурил один глаз, — ты меня понимаешь? И я понял. Кажется.

***

Рут сидела рядом со мной в машине — одетая в рваное платье с зелёными цветочками, не по погоде. На ней не было ни наручников, ни верёвок, так что у меня всё время маячила в голове мысль — не решит ли эта бешеная придушить меня напоследок. Однако, каратистка смотрела перед собой тихо, самоуглублённо, даже как-то скромно. Словно мы ехали просто на прогулку. — Здесь, — сказал незнакомый мне старший ученик, назвавшийся Александром, и затормозил тачку на заснеженном безлюдном перекрёстке. Я взял холодную ладошку Рут в свою, другой рукой открывая замок, и пожелал ей удачи. Когда дверь распахнулась, мы с Лейлой схватили Рут и вдруг свирепым движением выбросили её кубарем в мокрый снег. Завизжали колодки, машина рванула прочь, оставляя лежащее тело в лёгкой одежде посреди морозной пустыни. Однако, отъехали мы недалеко — завернув после пары домов, остановились и выглянули — пронаблюдать, проконтролировать. Рут лежала не более десятка секунд. Фигурка в дублёнке приблизилась к лежащей и помогла ей подняться. Затем, приобнимая за плечо, повела к домам. — Я же говорил, что Рут другое нужно. — резюмировал Олег, скрестив руки. Он стоял посреди вьюги в белом смокинге, как будто совершенно не чувствуя холода, и на его груди поблескивал бейджик: три стрелы, расходящиеся из одного центра, и одна из них — сломана. — Она считает, что её можно любить только за мучения. — И мы предоставили ей мучения в таком количестве, что на десятилетия великой и светлой любви хватит, — кивнул я без радости. — Так и представляю: добросердечная незнакомка находит изнасилованного и выкинутого на мороз томбоя, влюбляется, обрушивает на него всю невостребованную ласку… Вот только почему же всё так криво, а? — Я ведь говорил, что не важно — криво или прямо… — улыбнулся уголком рта Олег. — И не вини себя. Разве ты планировал, в каком направлении всё пойдёт, когда начинал? Или в процессе? Ты просто действовал. От сердца. — Но я — думал в этом направлении… Что-то во мне, независимо от меня — думало. Дрочка, извращения, бондаж. И почему, чёрт возьми, я занимаюсь только тем, что ебусь? Я мог бы совершать невероятные открытия! Рисовать нетленки!.. Летать в облаках и метать молнии, в конце концов! — Возможно, потому что твоё призвание — таково, как сейчас? — Но призвание можно… — Можно. Вот только стоит ли менять микроскоп на молоток, если тебе нужно всего лишь забить гвоздь… и ты обучен действовать микроскопом. Я молчал. Девушка в дублёнке завела горбящуюся и ёжущуюся от мороза Рут в подъезд. Дверь закрылась. — Идём, — махнул рукой Олег, направляясь к машине. — У нас ещё много работы хуем. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ