Первая гроза

Утром в Москве было пасмурно, но к обеду распогодилось. Тёплый ветер неспешно гнал по бело-голубому холсту неба кучерявые облака. И в душе у Сергея происходило нечто подобное, некое движение, похожее на воодушевлённую тревогу. Во-первых, Беляев волновался, поскольку супруг уезжал довольно далеко, в Магадан. Во-вторых, студент почувствовал себя отчасти свободным, и это открыло в нём второе дыхание. Он уже начал забывать, как это прекрасно — ни перед кем не отчитываться, никого не бояться, жить в своё удовольствие. В общем, Серёжа хотел, чтобы Демидов уехал. …И вместе с этим не хотел. Он старался выглядеть грустным и задумчивым, чтобы проницательный Дмитрий не дай Бог не подумал, что молодой муженёк счастлив командировке полковника. Вот только он забыл, что матёрого чекиста, всю свою жизнь занимающегося психологической ломкой людей, не так-то просто обмануть. Демидов видел «своего мальчика» насквозь. И в его душе всё более и более закипало чистейшее злорадство. Чёрное, густое, как кофейная гуща. Беляев, словно ребёнок, радуется глотку свободы. В его отсутствие он, как и предполагал полковник, будет нарушать все правила. Что ж, Дмитрий позволит этому случиться, но только для того, чтобы после своего возвращения как следует наказать Сергея, сравнять его, если можно так выразиться, с землёй. Насладиться своим чёрным триумфом. Демидов знал, что будет жесток и совершенно беспощаден в каре, которая адской болью обрушится на душу Беляева. И на контрасте с той радостью, что предоставит ему свободная жизнь, эта самая боль покажется ещё более ужасающей. Демидов будет исправно служить любимой стране, «чистить» ряды общества там, в далёком лагере, обдуваемом магаданскими морскими ветрами; он будет жить предвкушением, думая о том, какой сильной будет боль Серёжи, как мощно и жестоко он его накажет. Просто восхитительно. — Тут котлеты, пюре, хлеб, копчёная колбаса, плавленные сырки, — озабоченно перечислял Беляев, закрывая сумку. — С голоду не умру, — кивнул Дмитрий, застёгивая пиджак. Он привык уезжать налегке, но Серёжа хлопотал над обедом «в дорогу». Придётся тащить не только чемодан, но и отдельную сумку с продовольствием. Беляев подошёл к мужу и мягко обнял его за плечи, коснулся губами губ, хранящих привкус табака. Демидов ухмыльнулся и сжал холодными пальцами подбородок молодого человека. Заглянул в его глаза так, как чёрная луна окунается в серебристую ночную дымку. Полковник испытывал не только воодушевляющее злорадство ввиду будущих страданий супруга. Его мрачно веселило то, что он видит Сергея насквозь, получше любого рентгена, а тот, глупый, полагает, что ослеплённый чувствами мужчина не знает его планов и помыслов. Демидов мог бы озвучить каждую мысль, которую держал в голове Беляев, нежно обнимающий полковника. Но нет, он не испортит своё же удовольствие. Пусть наивный Серёженька полагает, что Дмитрий не догадывается о коварных планах парня. Он окажется ещё коварнее. Он отучит Беляева страдать по свободе и развлечениям со своими глупыми дружками. Но ему нужно время. Молодость… Ох уж эта молодость. Всё приходит с опытом. «И я предоставлю тебе этот опыт, Серёженька», — насмешливо подумал Демидов. — Вы позвоните, как прибудете на место? — с надеждой спросил Сергей. — Да, — продолжая всматриваться в серо-голубые глаза, ответил мужчина. — Будь умницей. Я надеюсь на твоё благоразумие. — Конечно. — А пока, Серёженька, простись со мной как следует, — ухмыльнулся полковник. — Это как? — во взгляде студента мелькнуло лёгкое удивление. — А вот так, — Демидов быстро развернул мужа к себе спиной и ловко припечатал его животом к стене. Одним грубым движением руки Дмитрий рванул вниз его штаны и звонко шлёпнул по округлому заду. Серёжа облизал губы, рвано выдохнув, а в следующее мгновение в его горячий рот пробрались два пальца. Полковник, не заботясь об ощущениях студента, второй рукой освободил свой член и приставил его к узкой дырочке. Мужчина понимал, что обоим будет больновато, но чёртов мальчишка это заслужил. Пусть, развлекаясь с приятелями, он ежесекундно помнит о Демидове, которого попытался обвести вокруг пальца. — И только попробуй заорать, сладкий, — прошептал Дмитрий. — Будь тихим. Тссс. Вытащив влажные пальцы изо рта Беляева, он небрежно смазал дырку парня его же слюной и, накрыв этой ладонью его рот, начал вводить член в чрезмерно узкое отверстие. Сергей почти сразу же замычал, светлые глаза увлажнились от боли. Грубость Дмитрия чаще всего носила совершенно загадочный для Сергея характер. Он не знал и не мог знать, о чём в ту или иную секунду думает его благоверный, в очередной раз причиняя Серёже боль. Если он набирался смелости спросить об этом, то обычно не получал никакого ответа. Вот и теперь парню ничего не оставалось, кроме как отдаться, прогнувшись в пояснице и стараясь привыкнуть к острой боли. Член Демидова был большим и толстым, ввиду чего плохая подготовка ануса всегда дарила молодому человек изрядное количество страданий. Дмитрий, грубо зажимая рот студента, медленно продвигался всё глубже, скалясь от диких ощущений. Серёжа трепетал от мучений и старался расслабиться, из его глаз вытекала солёная влага. Полковник уткнулся носом в волосы на затылке мужа, втянул их хвойный аромат и замер. Беляев размяк, надеясь, что у него появилось время передохнуть и привыкнуть к органу внутри себя, как вдруг Демидов начал отчаянно быстро двигать бёдрами, совершая короткие и мощные толчки. Серёжа округлил глаза и замычал в крепкую ладонь на своих губах, и в эту же секунду мужчина с силой зажал его нос большим и указательным пальцами. Лицо Беляева покраснело от нехватки воздуха. Не переставая остервенело иметь Сергея в зад, Дмитрий отшатнулся вместе с ним в сторону, и они оказались перед большим напольным зеркалом. Полковник с удовлетворением и страстным блеском в глазах наблюдал за алым лицом Беляева, затем, как от бешеного секса вялый член Сергея болтается из стороны в сторону. Мужчина резко убрал пальцы с носа студента, тот тут же шумно втянул воздух, раздувая припухшие ноздри. Глаза Серёжи слезились, в углах губ скопилась слюна, и Демидов чувствовал её на коже. Он упивался происходящим, любовался их отражением, с громкими шлепками вколачиваясь в Сергея. Свободная ладонь Дмитрия легла на болтающуюся мошонку парня и прижала её к ногам Серёжи. Теперь казалось, что у парня нет члена и яиц. — Почти девочка, — прошептал Демидов, больно сжимая половые органы студента, мстительно надавливая на яички. Тот болезненно застонал в ладонь, крепко зажимающую его рот. Толчки стали ещё быстрее, буквально на грани человеческих возможностей, и мужчину накрыл волшебный по своей силе и сладости оргазм. Застонав, он запрокинул голову назад и выстрелил спермой в растраханную дырочку. Оставив в покое гениталии Беляева, Демидов двинул бёдрами и тут же схватил свой вывалившийся влажный член. Прицелившись на ягодицы Сергея, он спустил на них оставшуюся сперму, которой было довольно много. Затем, убрав руку ото рта Серёжи, он провёл ею по его волосам, смазывая на них слюну, и отошёл от мужа в сторону. Стараясь отдышаться, брюнет принялся приводить в порядок свою одежду. Беляев, чуть не упав, схватился за зеркало. Губы были влажными и припухшими, словно после бешеных поцелуев. Голова кружилась, а зад болел просто немыслимо, резко, остро. В нём было влажно и хлюпало, и на ягодицах застывала сперма. «Что это с ним было? Неужели это вместо нежных слов перед разлукой?» — медленно проплыло в мозгу студента. — Приведи себя в порядок, — бесстрастно произнёс Демидов и, взяв чемодан и небольшую сумку с продовольствием, пошёл в коридор. Беляев натянул штаны и, прихрамывая, направился следом. — До встречи, — сухо сказал Дмитрий, прощаясь с Серёжей так, как прощаются с соседом. Сергей медленно подошёл к мужчине, коснулся губами его губ и прошептал: — Удачно съездить. Буду вас ждать. «Не очень-то будешь», — язвительно подумал Демидов, криво улыбаясь. — Хорошо, — ответил он. — До скорого. И вышел.

***

Полёт до Магадана занял порядка восьми часов. Оттуда до Аркагала, где находились Аркагалинские угольные районы, Демидов и Санников добирались на ожидающем их специальном автомобиле — чёрном «КИМ-10-52». Дмитрий почти всё время молчал, а майор, зная о молчаливости старшего по званию товарища, не лез с глупой болтовнёй. Полковник смотрел на мелькающее за окном Охотское море, искрящееся голубой позолотой под палящими лучами солнца. Магадан, скованный объятиями двух бухт, получил статус города совсем недавно, в тридцать девятом году. Поэтому во всей диковатой местности ощущалось нечто изначальное, словно только начавшее своё развитие. По сути, так оно и было. Суровый край, заселённый бывшими заключёнными и пестрящий мрачными лицами рабочих, не вселял ни радости, ни оптимизма, несмотря на обманчиво весёлое море. Демидов, попавший на службу в систему ГУЛАГ в самый разгар сталинских репрессий, прошёл все круги ада. Вот только был он не жертвой, о которых принято говорить подобным образом, а тем, кто помогал творить этот ад. Впрочем, полковник никогда не верил в Бога, ад, рай и прочие «глупости». Он верил в торжество закона и мощь нерушимого Советского Союза. Всё остальное не имело значения. — А город-то действительно растёт. Когда я был здесь в тридцатом, это был рабочий посёлок на «две рожи», — вдруг сказал майор, с интересом глядя в окно. — Да, — нехотя ответил Дмитрий и ухмыльнулся. Дикие птицы летали низко над водой. Недостроенные здания, над которыми шла активная работа, постепенно сменяли друг друга, затем потянулись двухэтажные кирпичные дома, потом огороды, после возникли промышленные огороженные территории, и, трясясь на ухабах, машина наконец выехала в пригород, навстречу лагерному поселению. Демидов, равнодушно глядя на лесной пейзаж, погрузился в воспоминания. Ноябрь, 1929 год. Не каждый, кто попадал на службу в лагерь, был достаточно жесток. Демидов весьма рано, ещё в самом начале своего карьерного пути, понял, что в их работе очень важен человеческий фактор. Он столкнулся с этим в один из первых дней своей службы в Соловецком лагере особого назначения. Этот лагерь был создан для трудового использования и перевоспитания особо опасных политических и уголовных преступников. Условия содержания в нём считались самыми бесчеловечными среди прочих лагерей. Бывалые надзиратели, если хотели избавиться от кого-то, поручали убийство «хозяевам лагеря», иначе говоря, «паханам». Но бывали случаи, когда нужно было убить своими руками — например, в случае официальной директивы. Тогда подобные преступления «свешивали» на одного из авторитетов и таким образом ликвидировали лишние элементы в системе внутреннего стукачества и пособничества. Когда Дмитрий появился в Соловецком лагере особого назначения, старшие коллеги не восприняли его всерьёз. Смотрели снисходительно, насмешничали над ним, считая «зелёным юнцом». И однажды ноябрьским вечером решили перепоручить то задание, которое было адресовано именно им, новичку. Это было удобно — в случае неудачи сослаться на неумёху в их рядах, на слабовольного новичка. Начальник колонии Махорый подошёл к Демидову перед самым отбоем и небрежно сказал: — Идём «убирать» калеку Зубова. Ступай с нами. Демидов молча кивнул. Поскольку на его лице не дрогнул ни один мускул, начальник тогда злорадно подумал: «Выскочка». Дмитрий же спокойно докурил, затем они вместе с Махорым и комендантом Морозовым направились подальше от бараков. В деревянной телеге сидел одноногий пожилой мужчина. Местные считали его блаженным и не трогали, даже в какой-то мере любили. Зубов всегда находил, чем восторгаться, даже в столь тяжёлых условиях, в которых оказался два года назад. Не так давно он получил производственную травму, ввиду чего ему ампутировали ногу. Работать Матвей Михайлович стал намного хуже, возиться с ним никто не хотел. И Махорый, и Морозов понимали, что не смогут прикончить добродушного и улыбчивого старика, что поддерживал всех новеньких заключённых, которые поступали на каторгу. И оба прекрасно знали, что и «сопливый юнец», которому было всего девятнадцать лет, не сможет уничтожить дедка. Но посмотреть-то на этот позор хотелось. — Добрые люди, вы меня хотите убить, верно? — улыбнулся Зубов. — Что ж, зажился я, пора мне… — Заткнись, старый, — проворчал начальник колонии. Морозов остановил телегу. Пред мужчинами бурлило Белое море. Было холодно. Чёрное небо разрывали вспышки серебристых молний, и окрестности то и дело заливало ярчайшим светом. Комендант вытащил револьвер и прицелился в голову старика. Зубов прикрыл глаза, продолжая блаженно улыбаться: — Ах, какая нынче ночь… Красиво-то как. В такую ночь и нужно умереть… Морозов стоял, подрагивая от ветра. Наконец, не выдержав, чертыхнулся и покачал головой, глядя на начальника: — Нет, не смогу. — Фу, чушок. Тогда ты, — небрежно глянув на Демидова, сказал Махорый. — Аль тоже кишка тонка? Дмитрий подошёл к телеге и одним резким движением скинул старика на песок. Тот продолжал улыбаться, с нежностью глядя на брюнета. — Какой красивый юноша! Ничего не ответив, Демидов взял топор, что лежал в телеге, игнорируя протянутое Морозовым ружьё. — Ты чего удумал-то? — тихо спросил Махорый, невольно заводя руки за спину. — Какое небо! — восхитился одноногий старик, запрокинув голову к небу. В следующую секунду топор всадился ровно меж глаз Зубова. Тот издал странный звук, похожий на хрип, и замер с открытыми глазами и ртом. Начальник колонии и комендант синхронно вздрогнули. Дмитрий медленно, с усилием, вытащил топор из черепа старика, и нанёс ещё один мощный удар, уже в грудь. Кровь брызгала во все стороны, а лицо парня оставалось мрачным и бесстрастным. После той ночи, когда «сопляк» зарубил блаженного калеку, никто из старших более не смел насмешничать над ним.

***

Ночь накрыла Москву подвенечной фатой. Легковерный свет фонарей казался газовым. Круглолицая луна залила улицы зеленоватым серебристым свечением, от которого было невозможно отвести глаз. Беляев, сунув руки в карманы брюк, возвращался домой после вечеринки. На следующий день после отлёта Дмитрия Сергей встретился с Крапивиным и Зотовым, которые потащили его с собой к Косолапову. Сынок дипломатов часто угощал сокурсников хорошим алкоголем, редкими деликатесами и включал запрещённые блюз и джаз. Поскольку в университете все знали об отношениях Беляева с полковником МГБ, никто не пытался повиснуть на его шее или напроситься на медленный танец, да Серёже это и не было нужно. Сам факт нахождения среди знакомых лиц, среди сверстников и друзей, делал его очень счастливым. Он позволил себе выпить виски, правда, без всякого желания напиться, как то бывало раньше — спасибо методу Демидова. Когда в душе начинала елозить совесть и подавать голосок, студент давал ей мысленный пинок. Нельзя было позволить себе страдать по поводу собственного «плохого поведения». Да, Дмитрий доверяет ему, раз оставил одного, не заперев и не приставив «охрану», но ведь он не диковинное животное, которое никуда не может сходить без хозяина! От одной вечеринки не будет ничего ужасного. Главное — не утонуть в собственной рефлексии. Думая обо всём этом, Сергей с интересом слушал россказни друзей, которые, как и подобает советским юношам, вели себя сдержанно, не целовались и не обнимались, разве что иногда держались за руки. И Беляев, постоянно улыбаясь, откровенно балдея от опьяняющей, как майский воздух, свободы, просто наслаждался присутствием в шикарной квартире и томной музыкой, чарующе смешивающейся с басистым голосом американской певицы. Позже, возвращаясь домой в ночи, Сергей ощутил себя настолько смелым, что подумал, что обязательно поднимет вопрос о своём заточении, когда Дмитрий вернётся в столицу. Он потребует личное пространство и встреч с друзьями, чтобы отныне всё было легитимно. То ли по наивности, то ли уверовав в собственную неотразимость в глазах Демидова, то ли забыв, кем именно является его благоверный, Серёжа ощутил прилив энергии, счастья, и тихо рассмеялся. Конечно же, Дмитрий пойдёт ему навстречу. Нехотя, глядя, как всегда, непроницаемое и пристально, но в итоге пойдёт, позволит встречаться с приятелями и гулять. Потому что он любит. Любит по-настоящему. Думая обо всём этом, Беляев «нырнул» в темноту арки ближайшего дома, наплевав на боль под поясницей. Как давно он не чувствовал себя так легко и свободно! Хотелось петь на всю улицу! Но нельзя  — всех перебудит. Всё вокруг казалось сказочным, серебристым, по-ночному прекрасным. И будущее — в этом Серёжа вдруг стал абсолютно уверен — обязательно будет таким же изумительным, как эта звенящая хрустальными колокольчиками звёзд, ночь.