Самый красивый гопник

Света

      Боже мой! Как же Динка сейчас походит на щенка, которого хозяева за многочисленные прегрешения выбросили на улицу под дождь, а потом сжалились и вернули домой: такой же несчастный, растерянный взгляд; вместо мокрой шерстки — влажные волосы, с которой до сих пор на плечи стекали капли дождя. Она неуверенно топчется у двери, глядя как на полу прихожей под ее кроссовками образуется лужа, потому что мокрые были даже джинсы.       — Свет, дай тряпку… — виновато попросила она.       Пока Диана снимала куртку и кроссовки, вытирала пол, я метнулась к себе, доставая домашние штаны и чистую футболку, решив дальнейшие разборки оставить на потом.       — Не надо… Зачем? — пробормотала Кулаченко, шмыгая носом, и зябко потирая ладони.       — За шкафом… — скомандовала я, сунув ей в руки шмотье и указала на дверь ванной. — Иди отогревайся! Полотенце на крючке.       На кухне, дожидаясь когда закипит чайник, я пыталась собрать себя в кучку, уткнувшись взглядом окно, за которым, прощаясь с летом, грустно плакал дождь. У меня даже не было сомнений, что не окликни я Динку, она однозначно бы сбежала. И я не могла понять причины? В том, что я ей нравлюсь — видно было невооруженным глазом. И не просто нравлюсь — она явно влюблена до беспамятства. Чего стоил ее невообразимо шальной вид после поцелуя на пляже или взгляды, которые она кидала в мою сторону, когда она думала, что я на нее не смотрю! Хотя мне даже не надо было видеть: я чувствовала их всей кожей, и, кажется даже, всеми потрохами — настолько он глубоко проникал в меня. Чего тогда она боится? Своей неискушенности или моей? Что я оттолкну?       Чайник громко засвистел, отрывая меня от раздумий, в душевой стих шум воды. Я тряхнула головой и ухмыльнулась, не обращая внимания на лихорадочную дрожь, что возникла при одной только мысли: впервые в жизни ты, Сурганова, будешь сама соблазнять. И не кого-нибудь, а девушку…       Когда Динка появилась, я встретила ее ослепительной улыбкой. Она, по-моему, даже слегка покачнулась, но быстро взяла себя в руки, усаживаясь за стол, где уже дымился в чашках чай и блюдо с разогретыми мамиными пирогами.       — Согрелась? — заботливо спросила я, пододвигая их поближе в Диане.       — Да, спасибо. — пробормотала она, сгорбившись и уткнувшись носом в чашку, пальцы обнимающие ее подрагивали. Я окинула Кулаченко взглядом — кажется, она словно улитка в раковине замкнулась в себе и только периодически поглядывала на меня извиняющимся взглядом поверх фарфорового края…       …Непонятно, куда она исчезла, та разбитная Диана, что еще не так давно с легкостью вступила в драку с двумя мужиками, гоняет на мотоцикле как сумасшедшая и поет невообразимым хрипловатым голосом классные песни. Которая из них реальная? И мне показалось, что именно эта трогательная девочка с огромными зелеными глазами всегда пряталась за образом отчаянного гопника. Словно боялась той боли, что может причинить ей мир. И я сильно сомневаюсь, что эту девочку кто-нибудь видел. Словно Диана сейчас вывернула себя наизнанку, показывая именно мне ту часть души, что всегда была спрятана и не доступна другим.       Я вздохнула и оторвалась от стула. Похлопала дверцами в поисках так необходимой сейчас заначки. Да, вот он, мамин «Рижский бальзам», как она всегда говорит: лучшее средство от ста болезней.       — Дииин… — она подняла глаза от кружки, я с трудом раскупорила керамическую бутылочку и щедрою рукой плеснула нам обеим в чашки темную, слегка вязкую жидкость. В горячем чае раскрылся букет ароматов. Одновременно запахло едва распустившимися весенними березками, жарким июлем, томной осенью и таинственными южными островами. — Это от простуды… — коротко пояснила я Диане.       Пока та мелкими глотками пила чай, я обошла ее со спины и положила ладони ей на плечи. Динка даже поперхнулась, и замерла.       — Сейчас немного разгоним кровь, в дополнение к бальзаму… — выдохнула я ей в ухо, пальцами ощущая бугрящееся напряжение и наблюдая как все сильнее бьется жилка на шее, — …и ты будешь как новенькая.       Отвлекая внимание незначительной болтовней, я разминала узелки боли. Диана сначала тихонько охала, напрягая плечи, а затем и сама подставляла под мои пальцы наиболее болезненные места, уже негромко мыча от удовольствия.       — Светка… Ты волшебница… — прошептала Кулаченко, запрокинув голову и глядя мне в глаза. Я с удовлетворением отметила, что из ее глаз исчезла растерянность, губы порозовели, и она нервно облизывала их.       — Дин, развернись… — уверенно скомандовала я, немного отходя назад. — Со стулом… — добавила, видя, что Динка пытается оседлать его задом наперед. Не подозревая ни малейшего подвоха с моей стороны, она отъехала от стола почти на середину кухни.       — Дин… — я подошла вплотную, почти прижимаясь к ее ногам. Диана, закрыв глаза, слегка откинула голову, и повела плечами, ожидая продолжения массажа.       Но вместо этого я мягко уселась верхом, лицом к лицу, и взяв ее руки в свои, скользнула ими себе под домашнюю теплую кофту. Когда ее ладони коснулись моей кожи, Динка, кажется, даже затаила дыхание и, словно не веря своим ощущениям, медленно открыла глаза. И я увидела как весенняя зелень глаз, медленно меняется на темную — малахита, а затем радужка и вовсе полностью растворилась в черноте расширившихся зрачков.       — Дин, дыши… — прошептала я, осторожно касаясь ее губ своими…

Диана

      В голове бухает настолько сильно, что я почти не слышу ее. От нехватки кислорода в глазах темнеет.       — Дин… дыши… — Светкин голос доносится словно из-под толщи воды и я пытаюсь следовать за ним. Единственное прикосновение губ и я вспоминаю, что да, для того, чтобы чувствовать ее — надо дышать. С хрипом втягиваю в себя воздух и ощущаю, как моими руками скользят по прохладной коже. Подушечками пальцев принимаю ее нежность и мягкость.       Когда зрение возвращается, я встречаюсь взглядом с ее. Расплавленный свинец Светиных глаз почти сжигает и я опускаю голову, чтобы видеть как наши руки двигаются, все сильнее задирая кофту, сантиметр за сантиметром обнажая ее кожу, покрытую золотистым загаром.       Когда мои ладони накрывают небольшую изящную грудь — мы вздрагиваем, почти в унисон. Руки Сургановой обессиленно падают отпуская мои, словно понимая что теперь они уже никуда не денутся, а я судорожно выдыхаю — потому что уже и не смогу.       — Дин… — слышу я над ухом слегка хрипловатый шепот, и это служит спусковым крючком для меня. Несколько резких движений и кофта улетает куда-то, а в моих руках и под моими губами изгибается, требуя все больше и больше ласк тоненькое Светкино тело…       …Как и когда мы оказались в ее кровати — я уже и не помню, а тем более куда и когда исчезла с нас вся одежда. Все что дальше происходило, я помню только короткими эпизодами.       …Первое воспоминание, словно вспышка: я сижу на пятках между ее раздвинутых ног, смотрю во все глаза как она желает меня, сглатываю слюну и глажу, едва касаясь кончиками пальцев, крепкие подрагивающие бедра.       — Динечка… — тихий, больше похожий стон, голос Сургановой и я склоняюсь над ней, ловлю губами дрожащие губы…       …После следующий кадра хотелось просто умереть, потому что лучше мне уже, наверное, не будет. Губам влажно, мягко, а язык обнаружил, что существует еще множество неведомых доселе вкусов. Я, сладко причмокивая, вжимаюсь все сильнее в нее лицом, не обращая внимания на пальцы, что впиваются в мои плечи, требуя большего…       …И, наконец, последний… Я двигаю рукой, чувствуя пальцами как все судорожнее пульсируют ее мышцы, ловлю губами ее губы — каждый вздох, каждый полустон. Вижу как трепещут пушистые ресницы, полуприкрытых в ожидании глаз… Светка изгибается. — Динка! — хрипит она и опадает, замирая. Я падаю рядом, уткнувшись лицом ей в шею и чувствую губами, как бешено колотится пульс в сонной артерии…