Метелица

      Был у меня однажды весьма нервозный Новый год. Так получилось, что я должна была его встретить одна, моя семья -- мама с дочкой и младший брат -- уехали раньше, к бабушке в Сочи, а я должна была приехать следом к тридцать первому декабря. Но моя начальница, огромная злобная бегемотиха, думала иначе. Она промурыжила меня до тридцатого, не говоря ни да, ни нет, а потом величественно промолвила своим толстым голосом: -- Ну, завтра можешь не приходить, тебе же ехать надо... -- Спасибо, -- кивнула я. -- Завтра поезда нет. Тогда я останусь дома. -- Как хочешь, я тебе предложила, -- начальница злорадно-добродушно развела в стороны руками. -- Нет, раз остаешься, изволь прийти, к нам руководство зайдет нас поздравить. Как это будет выглядеть? Ты же не хочешь подвести коллектив? Я мысленно затолкала её головой в унитаз, спустила воду и учтиво спросила: -- Но ведь это ещё не точно? -- Завтра шеф зайдет обязательно, ведь для него праздники-- это святое, -- усмехнулась противная баба. Что правда, то правда, наш вечно загорелый, здоровенный, роскошный, синеглазый брюнет красавец-шеф слыл настоящим гедонистом в полном смысле этого слова -- обожал застолья, праздники, корпоративы, выезды на природу, турпоездки и все, что с этим связано. Кроме того, он был раньше весьма удачным спортсменом -- занимался плаванием и прыжками в воду, успел побывать каким-то чемпионом, обожал разные виды спорта, больше всего водные: занимался дайвингом, водными лыжами, ходил на яхте, обожал аквабайк. Ещё он любил горные лыжи и сноуборд, охоту и рыбалку. Вроде даже в проруби купался и чуть ли не в Байкале, здоровый был, как дьявол. И ко всему, он был патологическим бабником, половина молодых сотрудниц департамента с ним переспала и обожала его. Ему было тридцать восемь лет, трижды разведен, но ему все было мало, в отношении женщин он был как пионер -- всегда готов. Я его тихо презирала. Умный, знающий, наглый, язвительный, нахрапистый. Слушать его на заседаниях было всегда интересно, он прекрасно, легко, образно говорил, хотя иногда возникало желание врезать ему промеж глаз за все его насмешки. Но у меня была хорошая зарплата. Это было очень важно. После смерти папы в семье главным добытчиком стала я. Поэтому прятала свое отношение к руководителю департамента. Не так часто его и видела. Мы все по его барской милости были прикреплены к большому спортклубу с бассейном, куда полагалось ходить, изображая, что мы обожаем тренировки. Моя начальница, например, обычно сидела в сауне, ворочалась, охая, под руками массажистов и пила сок в баре, подмигивая атлетическим красавцам, барменам и тренерам. Мы с тремя коллегами нашли выход из положения -- в дурацком спортклубе была билльярдная, а в ее незаметном закуточке можно было играть в шахматы, шашки и карты. Туда мы прятались и спокойно, практически молча, сидели по два часа, обдумывая ходы, два раза в неделю поздно вечером перед досками с маленькими точёными фигурками. А поди докажи, где мы там были! Объяснять всем, что мы страшно брезгливы и не хотим потеть на тренажерах, валяться на полу и полоскаться в бассейне, где неизвестно кто перед этим был? Фи. Мыться в душе, где не пойми кто до этого намывался? Снова фи. Вытираться черт знает какими полотенцами? Ещё раз фи. Так что мы, четыре серые мышки-саботажницы, тихо показывали нашему очень спортивному руководителю фигу в кармане, очень надеясь, что он навернется на каком-нибудь горнолыжном курорте, которые он обожал. Итак, на следующий день, тридцать первого декабря, я тащилась на работу, ненавидя все и всех вокруг. Мать накануне вечером с горьким укором сказала мне, что моя трехлетняя дочь очень огорчилась, что я не приеду, ушла в комнату и даже не плачет, а только тихо сидит на маленьком стульчике около своих игрушек и молчит. Я щедро полила слезами после этого полотенце, которое прижала к лицу, проклиная свою начальницу и всю работу. Но куда денешься, работу трудно найти, а без нее никак. Ночью резко похолодало до --25°, на дорогах было скользко, и я с абсолютно спокойной совестью надела серые теплые брюки, водолазку и кофту, длинную дубленку и меховые сапоги без каблуков. В конце концов, если холодно, почему я мерзнуть должна? И наряжаться мне на работу не для кого. Даже волосы укладывать не стала, просто заплела косу, все равно я надела белую шерстяную шапочку. Абсолютно бессмысленно потраченный день -- к восьми утра прийти, а к часу дня тащиться домой -- и какого лешего надо мотаться туда-сюда-обратно? Я злилась всю дорогу. На работе мне удалось затаиться за шкафами и быть практически незаметной. Нашествие босса, его свиты и охраны я благополучно пропустила, делая вид, что копаюсь в прошлогодних договорах с нашими партнерами и мне крайне важно все ещё раз проверить. Когда все поздравители свалили, оделив нас дарами небес -- праздничными бумажными сумками с бутылками шампанского, коробками конфет, банками печенья и ещё какими-то деликатесами, ко мне пришла в закуток коллега Марина. -- Тань, они ушли, можешь выходить, -- сказала она мне. -- Все ушли? И наша? -- уточнила я. -- Все, все, выходи, не бойся, сейчас домой пойдём, -- кивнула Маринка. Она тоже пришла в темных брюках и свитере, резонно полагая, что здоровье не купишь. Мы выбрались к лифту и, когда он остановился и распахнул двери, я от злости чуть не сплюнула. В нем спускался с верхних этажей наш барин-руководитель со своими охранниками. Он стоял там, отражаясь в зеркалах, лакированно-прекрасный в своём шикарном кожаном пальто с серебристым волчьим воротником. Взглянул на нас и обаятельнейше улыбнулся: -- Прошу вас, барышни. Маринка сразу пискнула: -- Нет, спасибо, мы потом... -- Да не бойтесь, мы не кусаемся, -- усмехнулся босс, как мне показалось, презрительно. Мне вдруг стало противно. Я взяла Марину за руку и шагнула в лифт. -- Вот правильно, умная девочка, И красивая, ишь, сероглазка какая, -- улыбнулся, прищурясь, босс. -- А я тебя вроде не помню, ты из какого отдела? И тебя, кнопочка, не видел... Какие розанчики в моем королевстве, и ведь обе блондиночки, что самое главное. Как это я вас пропустил? Ну, мы это исправим, правда, девочки? Сегодня на корпоративе жду вас обеих. Возражений не принимаю! -- и босс, ухмыляясь, крепко шлепнул Маринку по пятой точке и приобнял её за талию. Маринка была невысокая, пухленькая, очень тихая и робкая, как мышка. Но тут она, мгновенно побагровев, как свекла, со всей силы толкнула его в грудь. Босс ударился широченной спиной в стенку лифта, а его охранники качнулись к нему, но он остановил их, изумленно глядя на Маринку. -- Ты что думаешь, подонок, если я маленький человек и тем более женщина, надо мной можно издеваться? -- с яростью произнесла Маринка. -- Да провались ты к дьяволу, сытая морда! Что вылупился на меня, как сова? Красовская моя фамилия, в отделе миграции работаю, замначальника я. Можешь увольнять, прямо сразу! Лифт остановился, и Маринка первая выбежала из него. -- Ничего себе, психопатка какая, -- удивлённо произнёс босс. -- Реально, что ли, больная? -- Нет, она вполне здорова. Вы случайно её очень обидели. Она недавно овдовела, её муж долго и тяжело болел, она осталась одна с двумя детьми-школьниками. Кстати, моя фамилия Ларионова, я главный специалист того же отдела, можете меня тоже уволить. Сегодня, вместо того, чтобы сесть в поезд минувшей ночью и уже подъезжать к Сочи, я вынуждена была пойти на работу, потому что вы обожаете делать маленькие милые подарки подчиненным. Спасибо, Виктор Александрович, очень вам благодарна. И моя семья тоже. С наступающим вас, хорошо встретить, -- я произнесла эту тираду как можно суше, глядя прямо в его нахмуренное, прекрасное лицо и ледяные синие глаза под сдвинутыми соболиными бровями. Затем я повернулась и быстро пошла догонять Маринку. Конечно, я думала, что он нас уволит. Но в тот момент я была довольна, что наконец высказала нашему барину почти все, что о нем думала. Жаль, забыла про его дурацкий спортклуб добавить. Маринку я не догнала, потом она рассказала мне, что сразу поймала такси и уехала, пока я объяснялась с нашим веселым руководителем. Понимаю, что он не хотел ничего плохого, просто привык так шутить. Его окружению нравилось, а если мы не поняли юмора -- сами идиотки. Я шла домой в исключительно мрачном настроении. Естественно, я не собиралась ничего готовить для себя одной к празднику, ёлку перед отъездом нарядила мама, гирлянды на окна повесила я сама. Единственное, я решила ещё купить мандаринов и апельсинов, все же в полночь я намеревалась открыть шампанское, цитрусы должны были сыграть роль закуски. Ещё купила ананасы в банке, кофе и кусок сыра. Потом в других палатках -- фарфоровую кружку с котёнком, шампунь, новую тушь для ресниц и заколку-краба. Это я себе как бы подарки подарила. Недалеко от маленького оживленного рыночка, где я делала покупки, работал каток. Он был довольно большим, хорошо освещенным, ярко украшенным к праздникам. Народ крутился на нем до поздней ночи, кто-то хорошо катался, кто-то так себе, но всем было весело, играла музыка, люди смеялись, кричали радостно, толкались, падали, вставали. Моё внимание привлекла маленькая девочка лет семи во всем голубом: коротком платьице, курточке, шапочке и шарфике. Малышка таким вихрем носилась по льду, что дух захватывало. В этот момент над катком играла бессмертная музыка Чайковского -- адажио из "Щелкунчика". Я вспомнила, как в детстве мы с братом ходили на ледовое шоу "Щелкунчик". Это было удивительное, фантастическое, красочное зрелище, два часа настоящей сказки. Артисты творили на ледовой арене невероятные чудеса, у них были восхитительные костюмы, у самого шоу потрясающе красивые декорации. Нас провожал папа... Он нас ждал после спектакля, а потом мы пошли в маленькую кафешку, где пили горячее какао со слоёными бантиками и печеньками-курабьешками и взахлеб рассказывали папе, что мы видели... А он удивлялся и все расспрашивал и расспрашивал... Вспомнив о папе, я вытерла глаза. На морозе плакать нельзя. Ресницы заледенеют. Но слезам не прикажешь... Юркая маленькая фигуристка продолжала свой танец, теперь она крутилась на месте, как волчок. Она почти успевала за музыкой. Это была явная будущая чемпионка, с таким упорством не всякий и взрослый бывает. В этот момент меня кто-то обнял за плечи. Я повернулась к нему и отпрянула в ужасе -- передо мной стоял наш босс с сигаретой в зубах. -- Ларионова, чего ты шарахаешься? -- произнёс он недовольно. -- Что ты домой-то не идёшь, едва нашли тебя. -- Да ну вас, Виктор Александрович, так меня напугать, откуда вы взялись вообще? -- возмутилась я. -- Откуда... Приехал, вестимо. Ты в Сочи-то хочешь? Ну вот, чеши собирайся в темпе вальса, сейчас в аэропорт поедем. За три часа долетишь. А может, и за два с половиной. Ну, что стоишь? Жми давай домой, рейс через три часа, в шесть вечера, времени мало совсем, -- ответил шеф, прикуривая. -- А как вы это сделали? -- глупо спросила я. Босс посмотрел на меня своими невероятными глазами и ответил так, как и должен был ответить: -- Как, как... Каком кверху! Ну не последний же я человек на земле! Хотя вы, две поганки, думаете, видимо, совсем наоборот... -- А оно вам надо, наше мнение? -- сварливо огрызнулась я. -- Ой, простите, спасибо вам! Спасибо огромное! Сейчас я тогда побегу, хоть подарки дочке соберу... -- Вот-вот, давай пошевеливайся... -- кивнул босс. -- Да нет, нормально о вас все думают... Уважают вас... Многие влюблены... -- глупо хихикнула я. -- Вон секретарши ваши, знаете как они вас называют? -- И как же? -- изогнул бровь шеф. Мы быстро шагали в сторону дома. За нами бодро топали охранники. -- Витюша или Витенька, -- хихикая, сказала я. -- А Катя Миронова называет вас Витюся. -- О, ну это ещё ладно, я думал, как-нибудь матом. Ерунду ты говоришь, Татьяна. Уважают меня -- ха! Чуть покачнусь я -- меня сразу свалят к едрёной фене. И затопчут, как кабаны на охоте. Все, кто сейчас меня со всех сторон лижут, первыми в меня плюнут, -- засмеялся босс. -- Нет, вы не правы, если бы вы знали, как вас наши девушки любят! Вы просто у них, как раньше институтки говорили, "наш дуся-царь"***! -- возразила я. Босс расхохотался так, что аж закашлялся. -- Ох, ну ты даёшь, -- сказал он севшим голосом. -- Дожил, называется. Ладно, давай, собирайся, мы тебя ждём. Вон в той кофейне будем, напротив дома твоего, выйдешь, позвонишь мне, я тебя сейчас наберу. К тебе, как видишь, не напрашиваемся, чтобы не мешать. Действуй, Таня, время дорого. Я кивнула и помчалась домой. Хоть я и собралась как можно быстрее, все же, когда полностью одетая, присела в передней, шеф прислал одного их охранников, лысого громилу Евгения, видимо, поторопить меня. Ну, я быстренько сунула ему в руки одну большую сумку, на плечо он надел портплед, и мы пошли вниз. Пока мы ехали в аэропорт, шеф всю дорогу всех веселил, мы с телохранителями и шофером смеялись почти все время, а он с невозмутимым видом продолжал рассказывать о заседаниях в мэрии и городской думе и идиотских выходках чиновников. Я, конечно, знала, что в большинстве своём чиновничья братия состоит из дураков, но чтобы из таких кретинов -- даже представить не могла. А в аэропорту меня ждал очередной сюрприз -- к моему багажу добавилась ещё одна довольно объёмистая черная кожаная сумка. Это шеф хотел передать подарки для моей семьи. Сначала я наотрез отказалась её брать. -- Что это?! Небось, бомба?! Не возьму ни за что! -- громко возмутилась я, потом сказала шефу потише: -- Виктор Александрович, это уже перебор, даже не двадцать одно, а все сорок пять, нельзя же так, вы меня просто унижаете, я и сама не нищая! Шеф сделал зверское лицо и, схватив меня за отвороты пальто, слегка тряхнул: -- Замолчи, Ларионова, ты все возьмёшь, как миленькая! Как рожать от последнего подонка, который даже из роддома не встретил, так ты можешь! Как на морозе слезы проливать -- это тоже можешь! А как ребёнку лишнюю конфету подарить -- так сразу не можешь! Всё возьмёшь, ничего, самолёт большой, всех довезет! -- прорычал он. Я так испугалась, что не смогла ничего сказать и только глупо хлопала глазами. -- Так, Коля, Женя, быстро сдавайте сумки, пока она вякнуть не успела! -- рявкнул шеф. -- Погодите, я ей хоть платочек носовой завяжу на ручке! Я же её не узнаю! -- пискнула я. У Евгения нашлась в кармане оранжевая ленточка от какого-то подарка, её я и привязала к ручке новой сумки. У двух других моих сумок были фиолетовые ленточки. Отправив сумки в багаж, нахмуренный шеф потащил меня выпить кофе в небольшую кафешку. Когда мы уселись за стол, я спросила, глотнув из стаканчика горячей горько-сладкой бурды: -- Вы откуда узнали? Про мою биографию, в смысле? -- Делов-то, -- буркнул шеф. -- Ты извини. Я был неправ. Погорячился... Просто... Обидно очень за тебя! Когда узнал, что вы с дочкой одни, такая злость взяла! Ты себя со стороны видела? Ты же красавица настоящая! И смелая, и весёлая, и вообще классная, я этого дурака совершенно не понимаю, как можно было бросить вас?! Ты прости, это, конечно, не моего ума дело, -- шеф, нахмурясь, закурил. -- Да ничего, плевала я на него. Нам без него лучше, -- усмехнулась я. В другой момент я бы шефа отбрила, но тут мне было очень приятно, что он так искренне переживает за нас с дочкой, и я не стала защищать непутевого папашу моего ребёнка. -- Вот что я тебе хотел сказать: ты, Ларионова, можешь выходить на работу двадцать первого января. Будет у тебя такой отпуск. Но не позже. А то точно уволю. -- Шеф поднял указательный палец вверх и слегка погрозил мне. -- О, так меня наша бегемотиха сожрет! То есть, тьфу, Елена Петровна, -- оговорилась я. Шеф широко распахнул глаза и расхохотался. -- Не сожрет, мы ей стопор в пасть поставим, -- сквозь смех сказал он. -- Реально, она ничего тебе не сделает, не бойся её. -- Нет, я боюсь. Боюсь, что не сдержусь и накапаю ей таки в кофе слабительного, -- преувеличенно озабоченно сказала я. -- Весь пузырек ведь вылью... Она тётя большая, ей много надо! Шеф расхохотался ещё веселее. -- Ох, Ларионова, ты лучше молчи, -- простонал он сквозь смех. -- Я сейчас лопну! Телохранитель Евгений тоже улыбался совершенно по-детски. Он и обратил наше внимание, что по большому телевизору идёт мультфильм про Щелкунчика, и как раз было вновь адажио. -- А я сегодня уже слушала Чайковского и именно "Щелкунчика", как раз когда вы подошли, -- сказала я. -- Наверное, это к удаче. -- А почему бы и нет, эта музыка бессмертна, она будет всегда, -- кивнул шеф. Мы с удовольствием досмотрели мультфильм до конца, наслаждаясь прекрасной музыкой и замечательными картинками. Уже перед самым выходом к самолету, шеф поймал меня за рукав и шепнул на ухо: -- А как насчёт шахматишек в той комнатенке? Сыграем партейку? -- и подмигнул. -- Вам и про это известно? Ну, мимо вас и мышь не проскочит, все знаете! -- всплеснула я руками. -- А как же, в своём клубе я знаю все! -- улыбался шеф. -- Что, так и не нравится ничего? Ни бассейн, ни аквапарк? Хоть сауна и массаж? Нет? -- Так это ваш клуб? И вы всем позволили бесплатно в нем заниматься? -- изумилась я. Шеф развел руками, улыбаясь. -- Ну, тогда ладно, пойду в бассейн. Давно хотела с вышки прыгнуть, -- решилась я. -- Там вроде десятиметровая есть. -- Вместе прыгнем, -- шеф крепко обнял меня и звонко расцеловал. -- Счастливо, Татьяна, весёлых праздников тебе и кнопке твоей, и всем твоим. В море не лезь девятнадцатого, в Крещение, а то есть любители, в Сочи народ буйный, и тебя уговорят... -- Спасибо! И вам хороших праздников, вы просто сами не знаете, что сделали, Виктор Александрович, вы настоящий волшебник, -- бормотала я полную ахинею, тоже обнимая его. -- Я-то? А то! -- шеф слегка подбоченился. -- Ладно, давай, жми, Ларионова, мягкой тебе посадки! Я несколько раз оборачивалась, пока шла в самолет, махала им рукой, а они мне вслед. Я добралась до дома в половине одиннадцатого вечера, приехала на такси, хоть оно и обошлось мне в копеечку. А как же, в праздник все жить хотят, есть-пить и развлекаться, как сообщил мне водитель, но я, не торгуясь, сунула ему желаемую сумму. Тогда таксист начал нагло намекать, что он вообще-то не спешит и готов зайти на огонек, но я холодно сказала, что не желаю его задерживать ни одной минуты, и он свалил во тьму. Я незаметно открыла калитку, проползла к дому вместе с вещами, подошла к окну гостиной и заглянула в него. Через щель между шторами я разглядела гирлянду на окне, кусочек накрытого стола, ёлку с игрушками, маму, переставляющую тарелки... Я улыбнулась и постучала в стекло. Через несколько секунд мама отодвинула занавеску, нахмуренно глядя за стекло. Но, увидев меня, изумленно ахнула и всплеснула руками. Спустя пару минут я уже обнималась со своими родными. Войдя в дом, я сразу ощутила ароматы свежих пирогов, зимних яблок, сосновой хвои... Дом, милый дом, ты встречал меня, принимая в свои счастливые объятия! Я все-таки успела. А навстречу уже летел быстрый топоток маленьких ножек, дочь бежала ко мне, услышав мой голос. Присев, я раскинула навстречу руки и подхватила её. Моя малышка радостно смеялась, ради таких минут и стоило жить, честное слово! Мама потрясенно спрашивала: -- Ну как? Как ты успела? Точно, что ли, на помеле? -- Нет, на обычном Боинге мам, и даже в первом классе, -- засмеялась я. -- Просто потрясающе, Танька, какая ты умница! -- мама снова обняла нас уже вдвоём. Когда вернулась в Москву, я узнала, что шеф уволил нашу толстую начальницу, и теперь на её месте Маринка. А я её заместитель. Это именно начальница раскрыла глаза шефу на мой крайне аморальный облик, ну а он уже сделал свои выводы. Оказывается, шеф успел и к Маринке тридцать первого декабря, он извинился перед ней и сделал ей царский подарок -- путевку с детьми в шикарный дом отдыха на Истре. Маринка со слезами говорила, что дети впервые за долгое время смеялись, катаясь на санках, играя в снежки и бегая по сосновому лесу. В субботу мы вместе с ней шли в спортклуб. В этот раз мы несли с собой купальники и тапочки. Халаты, полотенца, шампунь, мыло и фен там давали бесплатно. Если шеф сказал, что там абсолютно безопасно и чисто, значит, так и было. Ему можно было верить, мы это уже поняли.