Оливер

— Не расстраивайся, сынок! — успокоила мама, когда Эллиотт, едва не плача, рассказал ей о о гибели великолепного красавца-Швинна. — Главное, что все живы и почти здоровы. А велосипед купим новый. Это просто вещь, нельзя из-за вещей переживать. И привязываться к ним нельзя, как к людям. Понимаешь? Не трать свою любовь на шмотки, береги ее для людей. Эллиотт вздохнул. Конечно, мама была права. Глупо расстраиваться из-за куска углепластика, хоть бы даже и сказочно прекрасного. Он, Эллиотт, мог бы сейчас лежать на асфальте с расколотым надвое черепом. Или давать показания в полиции об убийстве этого мальчишки… как его там… Оливера. Все обошлось, и можно даже сказать, хорошо закончилось. И все же, велика было ужасно жалко. Почти до слез. — В следующий раз, страховку куплю, — проворчал он. Он и в этот раз думал купить, да мать отговорила. Сказала, что 50 баксов в месяц на «случай чего» — это неоправданно дорого. А вдруг, ничего не случится? — Лучше голову свою застрахуй, — засмеялась мама. Она, видимо, должна была почувствовать укор в голосе сына, и устыдиться, что велик погиб, вроде как, из-за нее. Но она ничего такого не почувствовала. Маргарет была женщиной умной и практичной. И сына учила тому же по мере сил. Глупо жалеть о принятых решениях. К тому же, страхование велосипедов по-прежнему казалось ей плохой идеей, несмотря на происшедшее. О том, что аварии случаются, ей и раньше было известно, никакой новой информации сегодняшнее происшествие не принесло. — А тот второй мальчик? — спросила она. — С ним точно все в порядке? — Еще лучше, чем со мной, — усмехнулся Эллиотт, держась обеими руками за голову — она нещадно болела и кружилась. — Отряхнулся и пошел себе. Представляешь, мы с ним, оказывается, в одном потоке по литературе. — Ну слава богу, — улыбнулась мать. — Все здоровы. Иди, ложись в постель. При сотрясении самое главное — покой. Я принесу тебе таблетки от боли и сварю куриный бульон. Как всякая нормальная американская мать, Маргарет была совершенно уверена в том, что куриным бульоном можно вылечить любую болезнь, но только до совершеннолетия пациента. Эллиотт решил, что пойти вздремнуть — и вправду неплохая идея и отправился наверх в свою спальню. Спортивная сумка валялась на полу посреди комнаты, напоминая своим разодранным боком о неприятном приключении. Эллиотт вывалил содержимое в корзину для стирки и остановился в недоумении. На дне сумки лежала толстая тетрадь или, скорее, альбомн для рисования — пачка сшитых между собой листов плотной бумаги в картонной обложке с какими-то узорами по краям. У Эллиотта никогда не было таких. Должно быть, Оливер по ошибке запихал ее сюда, когда собирал разбросанные вещи на дороге. Помедлив всего несколько минут, чтобы позволить любопытству взять верх над деликатностью, Эллиот раскрыл обложку… и едва не выронил альбом от удивления. С оказавшегося перед ним белого листа на Эллиотта смотрел… он сам. Рисунок, сделанный простым карандашом, был настолько детальным и реалистичным, что у Эллиота на секунду возникло ощущение, будто он смотрит на себя в зеркало. Даже крошечная родинка на правом веке была на месте, а ее и увидеть-то не так просто, если не знать заранее, что она там есть. Тонкие правильные черты лица, выполненные легкими уверенными штрихами. Твердая линия подбородка. Изящные мягкие губы, изогнутые в легкой улыбке. Высокий гладкий лоб с легкими вьющимися волосами над ним. Волосы были нарисованы так натурально, что Эллиот непроизвольно поднял руку, чтобы пригладить непослушную прядку. Чуть прищуренные темные глаза с тонкими лучиками морщинок в уголках, блестящие каким-то теплым весельем. Черт возьми, Эллиотту до сих пор не приходило в голову насколько он хорош! — Да ты просто красавчик, Эл! — рассмеялся он, переворачивая страницу. На следующем рисунке, Эллиот был изображен в полный рост. Он был одет в футбольную форму, плотно обтягивающую красивый рельеф его мышц.  Повернутый в профиль к зрителю, он придерживал носочком бутсы футбольный мяч согнутой в колене правой ногой. На лице нарисованного Эллиотта была довольная улыбка, но взгляд был сосредоточен и напряжен. Кажется, он собирался забить гол. Перевернув еще одну страницу, парень опешил. Здесь он был изображен в виде Аполлона: анфас к зрителю, изогнутая в локте, как бы специально, чтоб продемонстрировать бицепс правая рука лежти ладонью на затылке, левая опущена вниз. Правая нога стоит ступней на белом мраморном шаре, в который превратился футбольный мяч. На рисунке, очевидно, изображена античная скульптура с Эллиоттом в главной роли. Единственная проблема была в том, что и одежды на нарисованном Эллиотте здесь было столько же, сколько и на оригинальном Аполлоне: ее вообще не было. Гениталии под рельефным мускулистым животом выглядели так реалистично, что Эл едва удержался от того, чтобы не полезть рукой в штаны за сравнением. Толстый и гладкий член изогнутый красивой дугой лежал на мешочке с яичками и, выглядел таким настоящим, что казалось шевелился слегка в такт дыханию античного красавца. Эллиотт почувствовал целую гамму эмоций от смущения и стыда, до гордости и даже возбуждения. Испуганно захлопнув альбом, он отбросил его в сторону так, будто боялся, что рисунки внезапно оживут и полезут наружу.

***

В школе Бет устроила Эллиотту бойкот: ни слова, ни взгляда. Ни тебе «как твоя голова», ни тебе даже «привет, дорогой». Парень честно попытался завести разговор, но Бет демонстративно отворачивалась и уходила, изображая смертельную обиду. За что, интересно знать? Ну ок, у нее были планы, которые оказались нарушенными, но Эллиотт же не нарочно головой в асфальт врезался? — Бет, ну реально, давай поговорим, а? — отчаянно пытался привлечь ее внимание Эллиотт, но так ничего и не ддобился от девчонки, кроме волн могильного холода и хтонического безразличия, которыми она щедро окатывала его. Оливер сидел в первом ряду и что-то сосредоточенно записывал в тетрадке. Эллиотт целый день раздумывал о том, как лучше вернуть ему альбом. Почему-то, от одной даже мысли о том, что надо будет как-то объясниться, он испытывал чудовищную неловкость. Может быть, просто незаметно подложить ему в сумку? Нет, наверняка он уже заметил пропажу, и конечно, поймет, что Эллиотт видел рисунки и теперь стесняется о них говорить. Лучше наоборот отдать ему прямо в руки и притвориться, что внутрь не заглядывал. — Привет! — остановившись перед парнишкой, Эллиотт положил перед ним альбом. — Это твое кажется? Ты вчера в мою сумку запихал случайно. Оливер поднял на него свои голубые глаза, приветливо улыбаясь и его бледное лицо покрылось слабым розовым румянцем. — Ты… видел? — спросил он нерешительно. — Нет, — соврал Эллиотт. — А что там… От волнения и неловкости он охрип и с ужасом почувствовал, что тоже краснеет. — Просто рисунки, — пожал плечами Оливер, кажется, облегченно вздохнув, и начал запихивать альбом в сумку. — Ничего особенного. Я просто так, для себя… — Ты хорошо рисуешь? — спросил Эллиотт для поддержания легенды. — Так себе, — смущенно улыбнулся Оливер. «Так себе! — едва не спалился возмущенный Эллиотт. — Да ты настоящий профессионал!». Но вовремя спохватившись, только хлопнул парнишку по тонкому плечу: — Скромность  украшает человека! И поскорее пошел к своему месту, благо учитель, как раз вошел в класс.

***

— Бэйкер, ты сегодня решил почтить нас своим присутствием? — тренер Ланге насмешливо посмотрел на Эллиотта, выбежавшего из раздевалки. — Так получилось, сэр, — виновато потупился Эллиотт. — Я… в аварию попал… — Угу… бабушке своей расскажи, может, она тебя пожалеет. Давай десять кругов по стадиону. Давдцать минут, время пошло! — он щелкнул кнопкой секундомера, висевшего у него на шее, и Эллиотт побежал по дорожке вокруг стадиона. Бет нигде не было видно, похоже, все еще продолжала дуться, хотя Эллиотт так и не мог понять, в чем он перед ней виноват. Ну ладно, на обиженных воду возят… Зато у дальнего входа на стадион маячила щуплая фигурка, в которой Эллиотт, подбежав ближе, узнал Оливера. Просто удивительно: до сих пор, он его вообще, можно сказать не замечал, несмотря даже на то, что они сидели в одном классе на половине уроков, а теперь просто на каждом шагу попадается. Преследует он его, что ли. Мальчишка стоял у входа на трибуны, держа в руках большую картонную коробку. Его тонких рук едва хватало на то, чтобы обхватить ее по ширине, и ему приходилось забавно и трогательно задирать голову, выглядывая из-за верха коробки, которая загораживала обзор. Увидев Эллиотта, он радостно заулыбался и замахал ему рукой, едва не выронив свою коробку. Эллиотт притормозил, подбежав ближе. — Что там у тебя? — спросил он, с трудом переводя дыхание. — Смотри! — Оливер поставил коробку на землю, и Эллиотт заглянул внутрь. На дне копошились три крошечных рыжих щенка с маленькими дрожащими хвостиками и забавными лохматыми ушами. — Какие классные! — умилился Эллиотт. — Откуда это? — В приюте отдали, — объяснил Оливер. — Я там подрабатываю иногда. Неделю назад родились. Они их усыпить  собирались, а я… ну, украл, в общем, — закончил он, покраснев. — Жалко же. — Фигассе, — поразился Эллиотт. — Что же это за «приют», если там животных усыпляют. Последний «приют» типа? — Да нет, — пожал плечами Оливер. — Так часто делается вообще-то. Приют же не резиновый, на всех места не хватает… — Ну, отдать кому-то можно, — настаивал Эллиотт. — Это тоже не так просто. Есть всякие правила, что их должен ветеринар осмотреть, прежде чем отдавать можно, прививки всякие должны быть сделано, а это все денег стоит. Усыпить дешевле. Потому мне и пришлось украсть — если просто попросить, не отдали бы, не имеют права. — Офигеть! — возмутился Эллиотт. — Живодеры, блин. И что ты с ними делать будешь? — Вот, я как раз хотел тебя попросить… — начал Оливер робко, опустив голову и пристально рассматривая камешек под ногами. — Может быть, ты мог бы их взять… — заметив, как Эллиотт удивленно вскинул брови, он поспешно добавил: — Только на одну ночь, до завтра! Понимаешь, мне с ними домой нельзя, а куда их еще деть? Завтра я что-нибудь придумаю, мне бы только на ночь их пристроить. Поможешь, а? — просительно заглянул Эллиотту в глаза. Эллиотт вздохнул. — Да я с ними и обращаться не умею… — Да что там уметь! — зартараторил Оливер. — Бутылочку с молоком дашь им на ночь и все. А завтра я их у тебя заберу. Делать было нечего. Как-то так вышло, что, несмотря на просительный тон и умоляющее выражение глаз, Оливер повернул все так, что выбора у Эллиотта не оставалось: не возвращать же эти милые создания в приют, где их усыпят. Не так уж и трудно молока дать, стыдно упираться. — Ладно, подожди меня тут. Тренировка закончится, я их заберу. На лице Оливера на секунду вспыхнула благодарная улыбка, но тут же погасла: — Ой, а сейчас ты не можешь? А то я не могу ждать… у меня… «коммендантский час». Должен дома к шести быть, хоть убейся. — Сейчас никак, — признался Эллиотт. — Тренировка же. Я и так вчера пропустил. — Понятно, — грустно вздохнул Оливер. — Ну ладно, я что-нибудь другое попробую придумать. Он нагнулся, чтобы подобрать с земли коробку, и махнув Эллиотту рукой, пошел к выходу со стадиона. Эллиотту показалось, что он увидел, как в его глазах блеснули слезы. Глядя вслед его щуплой фигурке, медленно бредущей прочь с низко опущенной головой, обхватив руками свою огромную коробку, Эллиотт внезапно ощутил укол жалости к этому несуразному мальчишке… Что он станет делать теперь? Утопит щенков в реке? — Эй, ну погоди! — Эллиотт сорвался с места и в несколько прыжков догнал Оливера. — Постой, говорю. Он схватил парнишку за острое плечо и остановил, заставив повернуться к себе лицом. Глаза Оливера и вправду были влажными, подбородок едва заметно дрожал. — Ну чего ты? — опешил Эллиотт. — Не переживай. Ладно, давай свою живность. — Правда? — Оливер улыбнулся. И смахнул рукой слезинку, блеснувшую крошечным бриллиантом на реснице. — Спасибо тебе! — сказал он с чувством. — Я просто… никого больше не знаю… — Да не за что, — буркнул Эллиотт. — Почему не знаешь-то никого? — Ну, сюда недавно переехал. И вообще я… ну… не очень общительный. Принимая коробку из рук Оливера, Эллиотт вдруг схватил его за запястье и развернул к свету. Тонкая бледная кожа с просвечивающими под ней голубоватыми венами, была иссечена множеством розоватых шрамов. — Ты что? — испуганно спросил он, крепко удерживая слабую руку в своей ладони. — Откуда это? Оливер оставил попытки вырваться и с печальной улыбкой продекламировал: — Горячей крови пена, Струится по запястью, Находится замена Душевному ненастью — Ты что, вскрыться пробовал, что ли? — нахмурился Эллиотт. — Ну, вроде того… — тихо ответил Оливер. — Просто интересно было, как это… Да не пугайся, — поспешно добавил он, увидев, как Эллиотт бледнеет и меняется в лице. — Это давно уже было. Просто был такой период… тяжелый. — Что еще за период? — не сдавался Эллиотт. — Оливер, если у тебя проблемы… — Да нет никаких проблем, — улыбнулся мальчик. —  Уже нет. Я тебе потом расскажу, если ты захочешь. В общем, ничего интересного, просто был один человек… Он погиб. Эл, мне правда надо бежать, а то попадет, если я домой вовремя не вернусь. — Ладно, — смилостивился Эллиотт выпуская, наконец, его руку. — Беги, раз надо. Но я запомню, что ты обещал рассказать… — странно, в сущности, какое ему, Эллиотту, дело до каког-то неизвестного ему человека, погибшего черт знает когда? Но ни с того ни с сего, ему было чертовски интересно. Он пообещал себе, что обязательно выпытает у Оливера всю историю. — A что за стих? Сам сочинил? — Ну… да. Я иногда сочиняю, когда мне грустно. — Расскажи еще? — попросил Эллиот. — Завтра! — мальчишка умоляюще наморщил лоб, трогательно подня брови «домиком». — Ну честно, надо бежать!