Оливер

Тренированный Эллиот легко, даже не запыхавшись, взбежал на высокую скалу по тропинке, петляющей между высокими прямыми соснами, и оказался на каменистом уступе над высоким обрывом, под которым далеко внизу белела бурунами на подводных камнях ниточка реки. Оливер сидел на камне у края обрыва, ссутулившись и положив голову на руки, упертые локтями в коленки. На изогнутой дугой спине винда была линия из позвонков, проступающих через ткань майки. — Оливер, что случилось? — Эллиот подбежал к мальчишке сзади и остановился, остолбенев. На траве перед Оливером в лужицах крови лежали три мохнатых трупика покрытых слипшейся от крови шерстью. Рядом валялся большой окровавленный камень, очевидно, расплющивший их маленькие головки. Майка Оливера была забрызгана кровью. Он поднял голову и посмотрел на подбежавшего Эллиота красными влажными глазами. — Эллиот… — сказал он тихо. — Ты пришел… — и вдруг расплакался беззвучно, растянув плотно сжатые тонкие губы, как будто хотел улыбнуться. — Эй, ты чего? — испугался Эллиот. Он присел на корточки перед мальчишкой и тронул его за плечо, а тот, будто только этого и ждал, подался вперед и, прижавшись щекой к груди Эллиотта, затрясся от рыданий. — Ну, успокойся, чего-ты? — глупо повторял Эллиотт, нерешительно обнимая парнишку за тонкие дрожащие плечи. — Не плачь, все нормально. Ну чего ты? Не переживай так, это же не люди, — попытался он применить слова, которыми давеча мать утешала его самого. — Главное, что все живы… Оливер перестал реветь и поднял на Эллиота мокрое красное лицо. — Прости меня, — сказал он охрипшим от слез голосом. — Я не должен был… Я такой болван. — Ты не болван, — возразил Эллиот. — Просто растерялся, наверное. Хотел, как лучше… — Ты все понимаешь! — Оливер нерешительно улыбнулся, сощурив мокрые глаза. — Спасибо тебе. — Да не за что! Ты только не реви больше, ладно? — Я… так теряюсь, когда при мне кто-то ревет. — Это потому, что ты добрый! — объяснил Оливер. — Вот мне, например, пофигу. — Не выдумывай, «пофигу ему», скажешь тоже! — возмутился Эллиот. — А кто  со щенками этими носился, спасти хотел? Надо оно тебе было? — А толку-то… — вздохнул Оливер, и Эллиотту показалось, что он сейчас снова расплачется. — Ладно, ладно, — поспешно остановил он парнишку. — Давай лучше о другом поговорим. Ты мне стихи свои почитать обещал, помнишь? — Ну какие там стихи… — смущенно пробормотал Оливер. — Так просто, рифмы складываются иногда. Я это для себя просто, не для того, чтобы другим… — Да ладно, не отмазывайся, — усмехнулся Эллиот. —  Пообещал же уже. Он убрал было руку, лежавшую на спине Оливера, чтобы распрямить затекшие от сидения на корточках ноги, но мальчишка плотнее прижался к нему своим хрупким телом, и он так и остался сидеть. — Только ты не смейся, ладно? — попросил Оливер, и, когда Эллиот кивнул, продекламировал еле слышно, низко опустив голову: Мне часто человеком быть неловко Твой поцелуй оторванный от уст Захлопнулась без звука мышеловка Пуста постель, и я в ней пуст. Эллиот несколько секунд молчал, переваривая услышанное. — Про кого это? — спросил он наконец. — Твоя девушка? С ней что-то случилось? — Не совсем… — глухо отозвался Оливер, зарывшись лицом в его мокру от слез футболку. — Это… — он поднял голову и закончил, внимательно глядя в глаза Эллиота снизу вверх: — про моего друга, — И замер, напрягшись всем телом, как будто ожидал удара. — Ты… гей? — догадался Эллиот, чувсствуя, как мелко дрожит под его руками напряженное тело. — Не знаю, — признался Оливер. — Я еще никогда… Просто, он был очень хорошим другом. Мы с ним были очень близки. — А почему «были»? Вы расстались? — Он погиб, — коротко ответил Оливер и надолго замолчал. Эллиот тоже молчал, не найдясь, что ответить на это. Так они сидели несколько минут. Эллиот чувствовал прерывистое дыхание Оливера, от которого, вздрагивая едва заметно двигались хрупкие ребра под его мощной ладонью. Эта дрожь, как будто передавалась ему самому, он чувствовал, как его мышцы тонко вибрируют, как будто сливаясь с этим движением, как будто ему почему-то было холодно в этот июньский вечер. — Ты очень… переживал? — спросил, наконец, Эллиот, просто, чтобы нарушить затянувшееся молчание, и сразу устыдился тому, как глупо это прозвучало. — Да, — просто ответил Оливер. — Очень. — Расскажи мне про него, — попросил Эл. И добавил поспешно: — Если хочешь. — Ну… я не знаю как, — задумчиво проговорил Оливер. — Он как-то всегда понимал меня. Я ведь фрик, ты же понял уже? А он слушал всю ту ахинею, которую я несу, и мне было не стыдно. Я мог реветь при нем, и не бояться, что он… — Я… тоже не думаю, что ты фрик, Оливер, — возразил Эллиот тихо. — Я знаю, — кивнул парнишка. — Мне кажется, что ты на него… похож. Мы любили сидеть с ним вот так, обнявшись, там, где нам никто не мог помешать, и просто молчать. Мне казалось, что рядом с ним я как будто исчезаю, сливаюсь с вечностью, это было так замечательно. Я говорил ему об этом, и он понимал, что я имею в виду. А когда он умер, то я превратился в робота. Я чувствую себя каким-то инопланетным шпионом, который должен жить среди людей, притворяться человеком, вести себя, как человек… Чтобы никто не догадался, что на самом деле он… Он замолчал, и Эллиот, так и не дождавшись продолжения, спросил: — Кто? Кто ты на самом деле, Оливер? — его голос прозвучал хрипло, и немного дрожал в такт его внутренней дрожи. — Я… не знаю, — просто ответил Оливер. — В том-то и дело. Раньше знал, ну, или думал что знаю. А теперь… Иногда мне кажется, что я вообще никто. Меня на самом деле нет, понимаешь? — Не знаю, — признался Эллиот. — Я стараюсь, понять. Оливер пошевелился, высвободившись, наконец, из его объятий, и посмотрел на него своими ясными, все еще блестящими от оставшихся в них слез глазами. — Конечно, — согласился он. — Мне почему-то кажется, что у тебя могло бы получиться. Взгляд Эллиота скользнул вниз на тесно сжатые бедра Оливера, между которых отчетливо и недвусмысленно выступал маленький бугорок на его тесных джинсах. Тут он впервые обратил внимание на тесноту в его собственном паху, где набухший и горячий от прилившей крови шевелился член. — Но, Оливер… — начал он, вдруг, покраснев, и с трудом преодолев желание прикрыться руками. — Я не думаю, что могу заменить… Я… У меня есть девушка, ты же знаешь! — Знаю, — эхом отозвался Оливер. — Ты не думай, я ничего такого… Просто… Прости меня… Он замолчал, сгорбившись и опустив лицо вниз, и Эллиот едва справился с внезапным желанием снова обнять его и, притянув к себе, погладить рукой стриженную макушку, прижимая вторую к острым крылышкам лопаток на тощей узкой спине. — Ну при чем здесь «прости»? — спросил он виновато. — Ты не сделал мне ничего плохого. — Ну, я… истерику устроил. Конечно, приятного мало тебе тут со мной возиться. — Мне приятно, — ответил Эллиот, удивляясь тому, что это было почти правдой. — Мне нравятся твои стихи. Я их не очень понимаю пока, но я бы хотел научиться. Оливер улыбнулся, и его улыбка выглядела чертовски мило на припухшем от слез бледном лице с огромными влажными глазами. И тихим, смиренным голосом прочитал: Упавшая звезда мне счастье обещает Желание исполнить может но, Того, чего душа всерьез желает Мне получить увы не суждено Эллиот промолчал. Это был первый стих, суть которого он, кажется понял полностью, но он совершенно не знал, что на это ответить. Чего желала сейчас его душа, так это оказаться в одиночестве и попробовать как следует обдумать все, что сегодня произошло.

***

Когда они спустились с утеса обратно в город, сумерки уже сгустились так, что Эллиот с трудом разбирал тропинку под ногами, придерживая за плечо неуклюжего Оливера, который то и дело ойкал и хватал его за руку. Он шагал, как цапля на своих тощих длинных ногах, постоянно оступаясь и норовя свалиться с тропинки в поросший лесом обрыв. «Еще не хватало, чтобы он тут сейчас шею свернул» — хмуро думал Эллиот. Его, непонятно почему, внезапно стала разбирать какая-то необъяснимая злость на мальчишку, из-за которого снова пришлось пропустить тренировку… и с Бет он так и не помирился. «Как чемодан без ручки — думал про себя Эллиот, старательно избегая размышлений о том, почему он, собственно говоря, на самом деле возится с этим чудиком, и что ему за дело до него: — и нести тяжело, и бросить жалко». Внизу у подножия утеса Оливер остановился и снял с себя какой-то медальон, висевший до этого у него на шее на простой суровой нитке. — Это все, что у меня осталось от него, — сказал он, протягивая вещицу Эллиоту. — Мне было бы приятно, чтобы ты его имел. Эллиот тоже остановился и нерешительно посмотрел на протянутую руку Оливера. — Оливер, я не знаю… Это, похоже, дорогая вещь. Я не думаю, что мне следует… Медальон был сделан в виде небольшой серебряной звезды, на каждом из лучей которой и в центре сверкал в свете звезд яркий красный рубин. — Пожалуйста! — попросил Оливер. — Пусть он просто будет твоим. Эллиоту показалось, что глаза мальчишки снова наполняются слезами, и он нехотя, хотя и поспешно, принял медальон из протянутой руки. — Повесь его на шею! — потребовал Оливер, радостно улыбаясь. — Под майку. Пусть никто не видит, достаточно того, что мы с тобой знаем, что он там есть. Эллиот вздохнул и покорно перекинул нить через голову. Ну, а что? Сказал «а» — остается только говорить и «б». — Вон мой дом! — Оливер показал на кучку огней внизу. — Я побегу, ладно? А то «комендантский час»… — Дойдешь сам? — с сомнением спросил Эллиот, глядя сверху на крутой спуск в долину. — Может, проводить? — Да нет, добегу, — улыбнулся Оливер. — Я здесь часто бегаю, могу хоть с закрытыми глазами… Спасибо тебе! — он внезапно обхватил Эллиота своими тонкими руками, коротко прижался к нему, ткнувшись лицом в грудь и бросился бежать вниз по дороге в долину. — До завтра! — крикнул он уже на бегу, не оборачиваясь. Эллиот некоторое время стоял, озадаченно глядя ему вслед, потом вздохнул и медленно пошел в противоположную сторону к своему дому.