Оливер

— Сынок, тебе Бетти весь вечер звонит, — сообщила мать, усадив Эллиота за стол и поставив перед ним тарелку дымящегося жаркого и банку его любимой колы. — Она хочет узнать, какие у тебя планы на субботу. Ну конечно. В субботу же «Танцы под Луной» — традиционная вечеринка, которую в школе устраивают каждый год в первое полнолуние июня. Будут выбирать королеву бала, и Бет — конечно, первая претендентка. А какая же королева без короля? Вот и пришлось ей забыть о своих обидах и гордость свою засунуть  подальше, и первой звонить Эллиоту, чтобы он ее на бал пригласил. Эллиот хмыкнул и пожал плечами: — Я позвоню ей. Сначала сама мне бойкот устраивает, а потом «планы на субботу» ее интересуют. — Я думала ты с ней сейчас гулял? — мать уселась рядом с сыном за стол и, подперев щеку рукой, смотрела, как он поглощает ужин. — Нет, не с ней, — объяснил Эллиот. — Она на меня дуется за то, что я, типа, «кинул» ее тогда… — Вот как… А с кем же? — удивилась Маргарет. — Раньше ты так долго только с Бетти пропадал. — Да так, ни с кем… — Эллиот почему-то покраснел, как будто говорил о чем-то постыдном. — С Оливером, тем мальчиком, который мне велосипед разломал. — С Оливером значит… — протянула мать, загадочно улыбаясь. — Понятно… — Мама, ну что тебе понятно? Что? — начал сердиться Эллиот. — Что уже погулять нельзя, сразу какие-то гипотезы начинаются? — Ну, погулять можно, конечно… — согласилась мать миролюбиво. — Но мне кажется, что раньше ты ради других своих друзей тренировок не пропускал. — Тренировки-то при чем?! — Эллиот повысил голос и сердито бросил вилку на стол. Он понимал, что злиться на мать ему не за что, она не сделала ничего плохого, но почему-то, как ни старался успокоиться, только все сильнее кипятился. Ему стало жарко, лицо покраснело от прилившей крови. — Что я, маленький, что ли, должен тебе докладывать, когда я на тренировки хожу? — Ну, мне же интересно! — улыбнулась Маргарет. — Я хочу знать, как ты живешь, где время проводишь. И совсем не надо на меня кричать. Эллиоту стало стыдно. Он замолчал, нагнувшись над тарелкой. — Сынок… — осторожно начала Маргарет, помолчав. — Ты только не злись, но я хотела убедиться. Я надеюсь, у нас с тобой достаточно доверительные отношения, и, если бы ты почувствовал, что с тобой происходит что-то… ну… необычное, то ты понимаешь, что всегда можешь поделиться со мной, да? Эллиот фыркнул от неожиданности и поперхнулся колой, разбрызгав ее перед собой. — Мама, ты что? — выдавил он, дотянувшись до салфетки, чтобы вытереть стол. — Ты… думаешь, что я гей? Но я же… У меня Бет. И вообще… — В этом нет ничего плохого, сынок! — торопливо вставила Маргарет. — Никто не может тебя осуждать за это. И вообще, в твоем возрасте еще рано так однозначно утверждать, предпочтения еще не сформировались окончательно. Я просто хотела убедиться, что ты знаешь, что можешь со мной поговорить об этом, если захочешь. — Мам, ты у меня отстала от жизни, — рассмеялся Эллиот и нежно обнял мать. — Пережиток прошлого, как динозавр. — Чего это я динозавр? — притворно обиделась Маргарет. — Да потому что у меня в школе чуть ли не половина парней — геи! — объяснил Эллиот. — Давно уже прошли времена, когда кто-то этого стеснялся. Даже наоборот. Сейчас вот июнь, как раз, месяц «гордости», так на меня косо смотрят из-за того, что я в радужной майке не хожу и волосы розовым не крашу. Так что, мам, если бы я был геем, то уж чего-чего, а этого я бы точно стесняться не стал. — Ну, может быть… — вздохнула мать с сомнением.  — Но все-таки, чувствует мое сердце, что что-то происходит. Ты ведь знаешь, что сердце у матери заменяет все твои современные познания? — Мам, да ничего не происходит! — успокоил Эллиот. — Ну, ничего… такого… по крайней мере. Просто этот мальчик, Оливер, он такой… одинокий. Мне просто хочется как-то помочь ему, понимаешь? — Конечно понимаю, — согласилась Маргарет. — Чего же тут непонятного? Я вырастила эмпата. — Она ласково улыбнулась, и потрепала Эллиота рукой по голове, разметав в стороны его легкие волосы. — Разве это плохо? — спросил Эллиот, убирая рукой со лба упавшую прядку. — Смотря для кого, — вздохнула Маргарет. — Вообще-то, эмпатия — прекрасное качество, но бывает так, что оно изрядно усложняет жизнь своего обладателя. Эгоистам жить легче. — Ну, ты же не хочешь, чтобы твой сын был эгоистом? — улыбнулся Эллиот. — Нет, конечно, — нахмурилась мать. — Но, Эли, есть разные степени… Мне кажется, это очень похвально, что ты сочувствуешь этому мальчику, и хочешь помочь, но, вряд ли разумно будет посвятить этому всю свою жизнь. Есть ведь и другие люди, которым тоже нужно твое внимание. Почему же он так одинок? — Ну, у него друг был, но он погиб недавно. — Ужас! — огорчилась Маргарет. — Это ужасно, когда дети… А что с ним случилось? — Не знаю… — протянул Эллиот с каким-то удивлением в голосе. Как-то так вышло, что за все время разговора, он так и не выяснил этого у Оливера. — Он не говорил. Я не хотел особо нажимать, ну, чтобы не расстраивать его, понимаешь? — Конечно, — вздохнула мать. — Эли, я совсем не против того, чтобы ты дружил с этим мальчиком. Просто помни, что все хорошо в меру, и что, кроме него в жизни еще кое-что есть, ладно?

***

Ночью Эллиот спал плохо. То и дело перед закрытыми глазами всплывала зареванная мордашка Оливера. Мокрые, опухшие от слез глаза жалобно смотрели на Эллиота, сверкая капельками слезинок на длинных ресницах, и ему во сне до смерти хотелось прижать к себе хрупкую фигурку, уткнуть мокрый нос себе под мышку, обнять дрожащие острые плечи, и провести своей горячей твердой ладонью по узкой спине, вздрагивающей от всхлипов, чувствуя как ходят ходуном под нежной кожей тонкие подвижные ребра. Эллиот просыпался, мокрый от пота, с твердым как камень стояком, и бежал в туалет, моля бога, чтобы мать не проснулась и не пришлось объясняться с ней, стоя в коридоре вполоборота, чтобы ей не видны были красноречиво оттопыренные боксеры. Заперев дверь на щеколду, он поспешно стаскивал на бедра трусы и стискивал ладонью дрожащий, скользкий от сочащейся смазки член, выставленный вверх под острым углом, как мачта фрегата. Получив разрядку, сотрясающую сладкими волнами все его мускулистое тело, он опускался на край ванны и обессиленно сидел так несколько минут, тяжело дыша. Потом, пошатываясь, медленно шел обратно в комнату и снова забирался в постель, накрываясь одеялом с головой. Утром он проснулся совершенно разбитый и измученный. Голова болела почти так же, как давеча, когда он треснулся ею об асфальт. Трусы были влажными, горячий набухший член внутри был воспален и казался липким на ощупь. «Что за хрень? — недоумевал Эллиот, подставляя лицо под струи прохладного душа. — Наваждение какое-то, блин». После душа, он почувствовал себя немного лучше. Даже голова перестала болеть и как будто прояснилась. Обернувшись махровым полотенцем, он вышел из ванной и в коридоре столкнулся с матерью.   — Что это у тебя, сынок? — спросила Маргарет, показывая на кулон, на его шее. — Откуда? Эллиот смутился. Черт возьми, надо было снять медальон в спальне! Сейчас опять начнутся разговоры! — Это… ну, мне Оливер подарил, — признался он, не найдя лучшего ответа. — Подарил тебе? — удивилась мать. — Элли, это дорогая вещь… я не уверена, что тебе следует… — она протянула руку и, приподняв вещицу на ладони, поднесла поближе к глазам, чтобы рассмотреть. — Мама, ну что ты думаешь, я не понимаю? — Эллиот раздраженно выхватил кулон из руки матери и быстро пошел в сторону своей спальни, бросив ей через плечо: — Он сказал, что хочет, чтобы он был моим. Что я должен был, по-твоему, послать его подальше, или что? Я в школу опаздываю! Маргарет вздохнула, озабоченно глядя сыну вслед.

***

Когда сын ушел, необычно холодно чмокнув ее в щеку и пожелав хорошего дня, Маргарет прибралась на кухне, и взялась за телефон. Сердце было не на месте. Она не могла бы объяснить словами, чем именно вызвана ее тревога, но твердо была уверена в том, что с ее мальчиком что-то не так. — Мистер Дуглас, это говорит Маргарет Бэйкер, мама Эллиота из одиннадцатого класса. Я хотела бы узнать у вас кое-что… — Разумеется, миссис Бэйкер! — голос в трубке звучал жизнерадостно и радушно. — Очень рад вас слышать. Помнится, мы встречались с вами весной на собрании родительского комитета. — Это так, — согласилась Маргарет. Она ненавидела эти собрания, но все равно ходила туда, чтобы директор школы не подумал, что ей наплевать на образование сына. Ей было не наплевать. — Мистер Дуглас, у меня немного… необычный вопрос. — О, не беспокойтесь, я уже двадцать лет работаю в школе, так что, если какие-то вопросы и могут меня удивить, то скорее, как раз, обычные. Маргарет улыбнулась. Ей был симпатичен этот жизнерадостный любезный мужик с красивым голосом. Но то, что она собиралась спросить, на самом деле было необычно. — Я хотела бы узнать кое-что про одного из ваших учеников, — начала она нерешительно. — Я знаю только, что его зовут Оливер, и у него общие классы с моим сыном. — Гм… — голос в трубке внезапно посерьезнел. — Это в самом деле… Необычно. Я не уверен, могу ли я нарушать приватность… Что именно вас интересует, миссис Бейкер? — Ничего особенного, — Маргарет попыталась придать голосу беззааботности. — Просто я никогда не слышала о нем, мне это показалось странным. Вроде бы, я всех знала с кем Эллиот учится, а тут какое-то новое имя. — О, ну это не удивительно, — директор, кажется расслабился и снова звучал радушно и непринужденно. — Он к нам недавно перевелся из… другого штата. Мы обычно не приветствуем переводы в середине года, но у него были особые обстоятельства, нас попросили пойти на встречу… — Кто попросил? — быстро спросила Маргарет, и директор отозвался, как она и рассчитывала прежде, чем успел сообразить, что она лезет не в свое дело: — Департамент семьи… Эммм, миссис Бейкер, я в самом деле думаю, что мне не стоит… — Конечно-конечно, — поспешила успокоитъ его Маргарет. — Я понимаю. Скажите, а как его фамилия? Я думаю подготовить небольшой альбом для Эллиота к окончанию года… — Ну, фамилия — это не секрет, — снова облегченно выдохнул директор Дуглас. — Его фамилия Кармайкл. Он, видимо, из шотландцев, как и я сам. — Да-да, — прервала Маргарет. Разговор о происхождении имен ее сейчас мало занимал. — Может быть, вы могли бы дать мне телефон его родителей? Я хотела бы с ними познакомиться. — Гм, миссс Бэйкер, я не уверен, что я могу это сделать без их согласия, — с сомнением отозвался голос в трубке. — Я, право, очень сожалею. Может быть, вам следовало бы узнать через Эллиота? Он мог бы спросить у Кармайкла… — Ну конечно, — успокоила Маргарет. — Я так и сделаю. Большое вам спасибо!

***

— Самое трудное — это праздники, — монотонным невыразительным голосом вещал парень лет двадцати пяти  с тусклыми глазами и помятым лицом с недельной щетиной. — Пока ходишь на работу, это отвлекает. А на праздники ходишь по дому из угла в угол, как енот в клетке. Ненавижу. Два выходных еще можно перетерпеть, а если длинный уикенд, я просто не знаю ... Как будто тебя медленно варят в супе. Он сидел на раскладном стуле в центре большого спортзала, с полом раскрашенным для игры в баскетбол, раскачиваясь из стороны в сторону в такт своей монотонной речи, как будто это была какая-то буддистская мантра, а не банальный поток жалоб на никчемную жизнь. Рядом с ним сидел полный пожилой человек с аккуратно подстриженными седыми волосами и пышными усами над верхней губой. Он придерживал парня за плечо, как будто боялся, что тот может свалиться со стула от своих раскачиваний, и внимательно слушал рассказ, пристально глядя на него из-под густых, сочувственно нахмуренных бровей, почти таких же пышных, как его усы, и время от времени понимающе кивая головой. Вокруг этих двоих на таких же раскладных металлических стульях, расставленных широким кругом, сидело еще человек десять мужчин и женщин разного возраста и, судя по внешнему виду, разных социальных слоев. Они тоже внимательно слушали рассказ парня. Или делали вид, что слушают. Чарли Бейкер, по крайней мере, делал вид. Он, как и другие, вежливо кивал, изображая на лице крайнюю озабоченность и сочувствие, но мысли его летали где-то далеко. Ему было плевать на проблемы этого несчастного наркомана. Постановление судьи заставило его посещать эти собрания, чтобы не потерять возможности встречаться с сыном, но уж слушать галиматью, которую несут здесь все эти лузеры, его никто не мог заставить. Парень закончил бубнить свою печальную историю и вернулся на свое место в кругу под одобрительные хлопки аудитории. — Мистер Бэйкер, — обратился к Чарли седой господин. — Вы всегда так молчаливы. Может быть, вы хотели бы чем-то поделиться с нами сегодня? — Благодарю, — буркнул Чарли. — У меня ничего нового, все в порядке. Двести семьдесят шестой день. — Это замечательно! — притворно обрадовался руководитель группы. — Так держать! — Благодарю, — хмуро повторил Чарли. В этот момент у него в кармане завибрировал телефон, и он с облегчением вскочил с места. — Прошу прощения, мне надо… Важный звонок! — объяснил он, кидаясь к выходу из зала. Звонила Мардж. Она время от времени звонила ему после развода, узнавала как идут дела, как он «держится». Одним словом, проявляла участие, давала понять, что несмотря ни на что, он по-прежнему ей не безразличен и все такое. Чарли не любил эти звонки. Они напоминали ему о прошлой жизни, будили неприятное чувство стыда и сожаления о том, чего уже не вернуть. Он, конечно, не винил Мардж в разрыве, да и никого не винил, кроме себя самого, но возвращаться мыслями к тем дням было неприятно. Мардж никогда не упоминала о прошлом, ни одним словом не намекала на его вину, на то, какой свиньей он был тогда, но от этого, как ни странно, было даже хуже. Хотелось выть и ломать мебель. — Але, — хрипло сказал Чарли, включив телефон. — Привет, Мардж, как дела? — Хэллоу, Чарли, — отозвалась Мардж на другом конце и сразу перешла к делу, не поинтересовавшись даже его здоровьем, как она это обычно делала: — Слушай, Чак, мне нужна твоя помощь. Чарли удивленно приподнял бровь. Мардж давно уже, несколько лет, не просила его ни о какой помощи: сначала это было бесполезно — все равно, или забудет, или что-то перепутает, или еще как-то напортачит спьяну — а потом она просто привыкла обходиться своими силами. Вдова при живом муже. И тут вдруг «мне нужна помощь».  — Это касается Эллиота, — продолжала Мардж. — Поможешь? — Конечно, — отозвался Чарли. — Не вопрос. Что случилось? Мардж замялась: — Не знаю, — призналась она. — Вообще-то, пока ничего. Может быть, я сама себе навыдумывала, и на самом деле все в порядке, но сердце неспокойно. И она рассказала ему о событиях последней недели, о странном поведении Эллиота, и о своих непонятных предчувствиях. Чарли выслушал рассказ, скептически кривя губу, благо Мардж все равно не видела его лица. — Мне кажется, ты нагнетаешь, Марджи, — сказал он, когда она закончила. — У парня просто переходный возраст. Гормональные штормы и все такое. Перебесится. Нам ...  — это «нам» далось ему с трудом, как всегда в последнее время. Правильнее было бы сказать «тебе», ему стоило усилий, чтобы не проговориться. — Нам еще повезло с ним. Если бы ты знала, что я в его возрасте вытворял… А тут, пару тренировок пропустил, а ты уже тревогу поднимаешь… — Чак, ну там не только в тренировках дело, — попыталась объяснить мать. — Он Бетти обидел, на меня голос повышал. И еще, кулон этот.  Чак, он стоит, как минимум несколько сотен. Я понимаю, что со стороны все это кажется какой-то ерундой, но я его хорошо знаю, видно, это же мой сын… — она осеклась, виновато замолчав, запоздало вспомнив, что Эллиот — не только ее сын. Чарли уловил это, но не обиделся, а только горько усмехнулся про себя, потому что Мардж, конечно, была права: он почти ничего не знал об Эллиоте, несмотря на еженедельные свидания по выходным. — Мардж, я не знаю… — сказал он в трубку с сомнением в голосе. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Поговорить с ним? Вправить мозги? Я не думаю, что он меня будет слушать больше, чем тебя… — признался он нехотя. — Нет-нет, не надо с ним говорить об этом, — перебила Мардж, пожалуй, чересчур поспешно. — Поговорить я и сама… Чак, я хотела, чтобы ты как-нибудь разузнал про этого Оливера. Кто он такой, откуда, кто родители, понимаешь? Я пробовала директора школы спросить, но он слишком озабочен сохранением тайны личной жизни и все такое. — Ну… я могу разузнать, конечно… — протянул Чарли не слишком уверенно. — Если ты уверена, что это необходимо… Он работал частным детективом, и выяснение таких вещей было его «хлебом с маслом». С другой стороны, он сомневался в этичности такого «расследования». Если кто-то узнает, что он копается в личной жизни человека, да еще и несовершеннолетнего «в личных целях», он в два счета не только лишится лицензии, но и получит такие рекомендации, с которыми даже пиццу развозить не возьмут. И весь этот риск ради того, чтобы успокоить разыгравшееся воображение Мардж. Вся эта затея казалась ему все более и более идиотской, но и отказать Мардж теперь, когда она впервые за, может быть, пять лет попросила его о помощи, он не мог. — Чак, мне очень не удобно, — извиняющимся тоном забубнила Мардж. — Я понимаю, в какое положение я тебя ставлю, но поверь, если бы мне не казалось это важным, я бы никогда… — Я выясню, — перебил Чарли сухо. Он ненавидел это «давление на жалость», как он называл про себя такие манипуляции. — Марджи, если тебе будет так спокойнее, я узнаю все, что можно узнать про этого мальчика.