Оливер

— Мардж, ну я не знаю, что тебе рассказать, — голос Чарли в трубке звучал не слишком уверенно. — Я разузнал то, о чем ты просила, но там… не очень много. В общем, Кармайкл — это не настоящая фамилия. Раньше его звали Дюверже. Кармайклы — его приемные родители, он к ним несколько месяев назад переехал из соседнего штата. Понимаешь, когда ребенка так пересылают туда-сюда, да еще и со сменой фамилии, то тут речь либо о какой-то трагедии, либо о программе защиты свидетелей. В любом случае, много узнать здесь не выйдет, даже у меня. — Но хотя бы где он раньше жил, ты же можешь узнать? — спросила Маргарет. -Тогда я могла бы… — Мардж я тебе не советую этого делать, — предупредил Чарли, не слишком, впрочем, настойчиво: он слишком хорошо знал Маргарет, чтобы понимать, что, если уж она решилась на что-то, то остановить ее теперь даже наряд полиции не сможет, не то что вялые предупреждения бывшего мужа. — Если тут правда замешаны федералы, они устроят тебе  массу проблем. — Пожалуйста, Чаки. — попросила Маргарет с обманчивой интонацией «слабой женщины» в голосе. Чарли отлично знал эту ее манеру. — Тебе же это не трудно. Если что, я никому не скажу, что ты мне помог. — Да уж, «не скажу»… — проворчал Бэйкер. — А сами они ни в жисть не догадаются, откуда бывшая жена частного детектива раздобыла секреты федеральной службы… Ладно, — сдался он. Положа руку на сердце, он с самого начала знал, что этим закончится, и «ломался» больше для порядку. — Вот, запиши телефон этих Дюверже… На самом деле, это было не так уж сложно найти, с такой редкой фамилией никакие детективные трюки не нужны, достаточно телефонной книги. — Эти тоже приемные? — нахмурилась Мардж. — Почему он все время фамилию меняет? — Мэгги, я не знаю, — вздохнул Чарли. — В принципе, не такая уж редкость, для приемыша сменить фамилию, но ты права, странно, когда это чуть ли не каждый год происходит. Как будто его кто-то преследует. Я думаю, есть смысл позвонить им и попытаться разузнать, что к чему. Только, ради бога, Мардж, не слишком навязчиво. Если они на тебя пожалуются… — Спасибо, Чаки, ты лучший! — с чувством поблагдарила Маргарет, записав телефон на салфетке. — Я знаю, ты думаешь, что это все мои женские закидоны, но я чувствую, чтo что-то здесь не так. Только что заходил его друг Джеральд, сказал, что он снова пропустил тренировку, и он не может его найти. Я очень беспокоюсь. Телефон Дюверже не отвечал. После нескольких длинных гудков, включилась машина и неприятным женским голосом предложила оставить сообщение. Маргарет не стала заранее расписывать подробности, а просто оставила свой номер, и попросила перезвонить, сказав, что просто расспросить кое о чем, касающихся одного из их воспитанников.

***

— Не будешь коньяк? — удивленно переспросил договязый парень официант, остановившийся перед столиком, за которым уселись Оливер и Эллиот. Оливер заказал кусок торта-безе с кремом, большую чашку кофе и 200 грамм коньяка, а Эллиот, бросив на него изумленный взгляд — песочное пирожное и стакан колы. Он был уверен, что официант поднимет на смех мелкого пацана, «раскатавшего губу» на спиртное, но тот послушно записал заказ, и наоборот удивленно уставился на Эллиота: — А пить что будешь? — Колу, я же сказал, — повторил Эллиот. — Я не в том смысле, — официан вздохнул и закатил глаза. — В смысле пить, что будешь? — Я не пью, — объяснил Эллиот. Официант хмыкнул. — Не будешь коньяк, значит? У нас хороший, пятнадцатилетний. И недорого. — Нет, — с нажимом повторил Эллиот. — Я не пью. Официант пожал плечами и поджал губы, удивляясь такому странному клиенту. — Кофе тоже не будешь? — Кофе можно, — согласился Эллиот. — С коньяком? — немедленно уточнил официант. — Я. Не. Пью. Спиртное. — раздельно процедил Эллиот сквозь плотно сжатые зубы. Этот привязчивый парень начал его откровенно бесить. Официант снова пожал плечами и, наконец, ушел. — Зря ты отказался, — улыбнулся Оливер. — Мы же немного, просто, чтобы расслабиться. Ради праздника. За мое здоровье, и все такое.  Если ты боишься, что он в школу проболтается или родителям, то зря… я сюда часто захожу, мы с ним, можно сказать, знакомы. Идея зайти в кафешку посидеть принадлежала Эллиоту. Услышав, что у Оливера сегодня день рождения, он просто не мог позволить ему отправиться в одиночестве домой. У самого Эллиота, усилиями Маргарет, все дни рождения всегда были веселыми, теплыми, домашними праздниками. Он начинал готовиться к ним за несколько недель, медленно наполняясь радостным чувством праздника и приятным предвкушением неизвестного сюрприза, который неизменно подготавливала мать. Такого, чтобы провести этот вечер в одиночестве, он даже представить себе не мог, и вообразив себе тщедушную фигурку Оливера, понуро бредущего в сторону своего невзрачного дома под горой, с темными холодными окнами, едва не расплакался от жалости. — К черту «коммендантский час»! — решительно заявил он. — Один раз в году можно и нарушить. Ну правда, что они тебе сделают за это? Ты же не ребенок. Он ожидал, что Оливер начнет отказываться и отнекиваться, и приготовился к долгим уговорам, но мальчишка согласился неожиданно легко. — И то правда! — отозвался он, подняв на Эллиота вспыхнувшие вдруг радостными огоньками глаза. — Пойдем! Я знаю одно местечко в городке… От этих вспыхнувших в его по-детски широко распахнутых, счастливых глазах радостных искорок, у Эллиота защемило в груди. Он открыл для себя в этот момент как легко и в то же время чертовски приятно сделать счастливым человека, которого никогда в жизни никто не угощал пирожным. — Извини, я правда не пью, — смущенно пробормотал Эллиот. — Ты же не обидишься, если я за твое здоровье колы выпью? — Кола — это не то, — Оливер выглядел совершенно расстроенным. — Безалкогольные напитки пьют, «чтобы не обидеть», когда… хотят обидеть. Он сделал паузу в несколько секунд, наблюдая за вытянувшимся лицом Эллиота, и звонко расхохотался: — Ну конечно, я не обижусь! Какая мне разница? Эл, я просто пошутил! Эллиот облегченно выдохнул: — Ну, ты и язва… Я уже и правда подумал, что у тебя проблема с этим… — Да нет никакой проблемы, не парься! — улыбнулся Оливер. — Просто это так… необычно. Знаешь, мой друг… я тебе рассказывал… Он тоже не пил. И я тогда тоже… Я уже потом начал, когда он… — он помрачнел на секунду, и Эллиоту показалось, что он увидел, как дрогнули его тонкие губы. Но «момент» быстор прошел, и Оливер продолжил:  — Но он очень любил травку. Ты же не по этим делам тоже? — Не по этим, — хмыкнул Эллиот, почти виновато и покачал головой. — Понимаешь, мой отец… Он хороший человек, но… — Я понимаю, — быстро вставил Оливер, и накрыл лежавшую на столе крупную ладонь Эллиота своей мягкой теплой ладошкой. — Тебе не надо ничего мне рассказываать, если ты не хочешь. — Да, там ничего такого, — невесело усмехнулся Эллиот. — Никакой драмы. Мать его за дверь выставила в конце концов, не в том дело. Просто, понимаешь, я видел, как хороший человек на моих глазах превращается в тупое животное… И это, ну… не добавляет привлекательности к этому всему… — он кивнул на бокал с коньяком, кторый официант, как раз, поставил перед Оливером. — Ну… — протянул Оливер, отпив маленький глоток из бокала. — Не обязательно же в дым надираться. Просто немножко, чтобы расслабиться… — Понимаешь, — Эллиот огляделся в поисках официанта. Обещанной колы так и не было, и он чувствовал себя… обделенным. — Понимаешь, есть такая теория, что тут дело в генах. Мой отец никогда сильно много не пил по жизни. Но если уж начинал, то остановиться не мог уже. Это не потому, что он плохой человек, просто так организм устроен. Я боюсь, что, может быть, и у меня тоже так. Гены же. — Ну, тебе лучше знать, — уступчиво улыбнулся Оливер. — Я в генах не разбираюсь, но коньяк хорош. Если передумаешь, рекомендую… — Давай лучше выпьем за тебя, — так и не дождавшись своей колы, Эллиот поднял в руке стакан с водой. — С днем рождения! — Спасибо, — снова улыбнулся Оливер, и его щеки покрылись трогательным мягким румянцем. — Я не знаю, как мне отблагодарить тебя… — За что? — удивился Эллиот. — Я ничего особенного не сделал. Посидеть с другом в кафешке на его рождение, тоже мне «подвиг»… — «С другом», — повторил Оливер шепотом, и Эллиот увидел, как на его глаза навернулись слезы. — Знаешь, я думал, меня больше никогда так не назовут, — он поставил бокал на стол и спрятал лицо в ладони. — Оливер… — начал Эллиот нерешительно. Он протянул ладонь и, мягко тронув Оливера за запястье, оторвал его тонкую руку от лица, и положил на стол, вверх  нежной внутренней стороной, на которой голубые ниточки вен, проступающие через тонкую бледную кожу, были иссечены поперек несколькими выпуклыми розовыми шрамами. — Оливер, расскажи мне про… это, — он осторожно провел подушечками пальцев по запястью мальчишки, ощутив под ними шероховатый рельеф. И, чувствуя, что смущенно краснеет, поднял глаза на приятеля. Лицо Оливера тоже было розовым, то ли от смущения, то ли от алкоголя. — Слезы рвут душу, А нож режет вену. Плачу я за трусость  Высокую цену, — медленно прошептал Оливер, медленно двигая тонкими губами. — Расскажи мне, — настойчивее повторил Эллиот, продолжая поглаживать пальцами рубцы на нежной коже. — Какая трусость? О чем ты? — В груди задохнувшись как птица в неволе Без воздуха, света, тепла Родился и умер крик истинной боли A смерть все ждала и ждала, — продолжал Оливер, будто не слышал вопроса. — Люди такие смешные, — продолжал он задумчиво, будто не замечая пальцев Эллиота на своем запястье. — Они боятся смерти, как будто это их враг. — А разве это не так? — удивился Эллиот. — Смерть — это же… — Ты любишь лето? — внезапно прервал его Оливер. — Ну… да… — озадаченно ответил Эллиот. — Я вообще люблю тепло, а при чем? … — Ну, вот, чтобы насладиться теплом, купаться, гонять на велике и все такое, сначала приходится пережить зиму. Холод, снег, мокрые кроссовки, лед под ногами, пальцы ломит от холода, в обед уже темно и хочется залезть в постель… Он так красочно описал «прелести» зимы, что Эллиот невольно поежился. Зиму он ненавидел все душой, несмотря на то, что был лучшим горнолыжником в школе. — Я не понимаю… — начал он. — При чем здесь это? — Зима — это жизнь, — объяснил Оливер. — Она нам нужна для того, чтобы мы научились любить лето. — Погоди! — Эллиот в конец запутался. — Разве не наоборот? Летом мы радостные, беззаботные, нам хорошо… а потом приходит зима — и все кончается. Как смерть. — Что «кончается»? — Оливер насмешливо прищурился, как будто Эллиот был маленьким наивным ребенком, только что сморозившим очевидную глупость. — Школа, работа, уроки, заботы, ответственность — все только начинается. Это и есть жизнь. Беготня, суета, спешка. Сначала ты торопишься выучиться. Спортом вон занимаешься, убиваешься тренировками семь дней в неделю, чтобы в хороший колледж попасть. Потом колледж. Учеба, работа. Потом еще работа. Работа, работа, табота. Вскакивать с утра пораньше и бежать в офис в темноте. Потом домой и спать. Чтобы денег дофига было. Ты же не хочешь нищим быть. Дом надо, машину, все как у людей, чтобы, да? Потом болезни начинаются. Артрит всякий там. Инфаркт-инсульт. Рак. Боль. Зима одним словом… Эллиот несколько секунд подавленно молчал. Ему до сих пор не приходило в голову посмотреть на жизнь в такой перспективе. Он вообще как-то не задумывался раньше об извечном вопросе «зачем все». — Ну… семья еще, — пробормотал он неуверенно. — Дети… — Ага, — усмехнулся Оливер. — Семья, которая не дает тебе коньяка выпить, и дети, которые вырастут, выучатся, заработают деньги и умрут от рака. — Нет, ну не все так мрачно, — настаивал Эллиот. — Можно же найти нормальную работу, чтобы с удовольствием… Вон, мисс Харрис, помнишь, как она нам про Гэтсби рассказывала? У нее, прямо глаза светились. — Бывает, конечно, — согласился Оливер. — Но это так, отдельные моменты. Зимой тоже может выдаться денек, когда солнце, тепло, птички щебечут. Приятно. Но ты же знаешь, что завтра это все замерзнет, и ты будешь трястись от холода на автобусной остановке… если, конечно, доберешься до нее, не поломав ногу. Эллиот снова надолго замолчал, и Оливер медленно пил свой коньяк в полной тишине. — И что же, по-твоему? — сердито заговорил, наконец, Эл. Неизвестно от чего, он чувствовал какую-злость из-за этого разговора. — Выпилиться побыстрее, чтобы не мучаться? — Это самое логичное, — кивнул Оливер. — Но большинство из нас слишком трусливы и глупы, чтобы решиться. Понимаешь, это как когда отправляешься в опасное путешествие. Одному страшно, а если вместе с тобой идет кто-то опытный и сильный, то ты доверяешь ему и тоже становишься смелее. — Тот твой друг… — внезапно догадался Эллиот. — Он был таким опытным? — Ну, мы вместе… — ответил Оливер тихо. — Мы все вместе делали. А потом… — он низко опустил голову, чтобы скрытъ заблестевшие в глазах слезы и закончил шепотом, едва слышно: — Потом он ушел, а я остался здесь. Эллиот увидел, как слезинка медленно поползла по его щеке.  Он придвинул свой стул ближе и протянул руку, чтобы обнять Оливера за тонкие плечи. Мальчишка доверчиво прижался к нему, зарывшись в футболку горячим покрасневшим лицом и заплакал, мелко вздрагивая всем своим худеньким телом. Эллиот нерешительно положил на его вздрагивающую макушку свою тяжелую ладонь и робко погладил его светлые мягкие волосы. Оливер в ответ теснее прижался к нему мокрой щекой.