Оливер

Эллиот проснулся от того, что дико болела голова. Как будто кто-то ударил его топором, расколов череп надвое, и теперь ворочал там внутри тяжелым лезвием, пронзая мозг горячими, острыми иглами боли. Эллиот застонал, и даже такое легкое движение отозвалось новым взрывом боли, таким сильным, что он испуганно замолчал и замер, боясь пошевелить хоть одним мускулом. В пересохшем, будто выжженном огнем, горле отчаянно саднило, шершавый язык, прилипший к сухому небу, казалось, так распух, что едва помещался во рту и мешал дышать. Эллиот шумно втянул воздух носом и, с трудом разлепив тяжелые, будто свинцовые, веки, попытался сфокусировать взгляд. В дверях спальни стояла мать и озабоченно смотрела на его напряженное, перекошенное от боли лицо. — Плохо, сынок? — спросила она ласково и, подойдя к кровати, протянула ему большой стакан с водой. Эллиот трясущейся рукой поднес стакан к потрескавшимся от сухости губам, и, стуча зубами о стекло, в три жадных глотка опустошил его. Вода, холодная до ломоты в зубах, прошла в желудок так быстро, что почти не принесла облегчения. — Е…ще… — прохрипел Эллиот, морщась от боли в стянутом сухостью горле, и Мардж тут же протянула ему еще один стакан, забрав из его руки пустой, чтобы оставить его в сторону. По печальному опыту с мужем, она знала, что одного стакана будет мало, поэтому предусмотрительно сразу принесла два. Второй стакан Эллиот пил медленнее, специально стараясь задерживать воду во рту подольше, чтобы дать ей время смочить саднящие пересохшие слизистые. Маргарет терпеливо стояла у кровати, дожидаясь, когда сын напьется. Оторвавшись, наконец, от опустошенного стакана, Эл протянул его матери и обессиленно откинулся на подушку. Голова была такой тяжелой, что шея болела от напряжения, поддерживая ее в вертикальном положении. Тяжело дыша, как после десятикилометрового кросса, которыми мучал их бывало тренер Ланге, развивая выносливость, он закрыл глаза, и попытался представить себя плывущим по небу на большом белом облаке. Эта нехитрая техника часто помогала ему справиться с болью после игры или напряженной тренировки, но сейчас оказалась бессильной перед острой раскаленной спицей, пронзавшей насквозь его виски. — Эли, тебе нужно встать, — извиняющимся тоном сказала мать. — Там пришла одна женщина, она хочет с тобой поговорить. Эллиот замычал в подушку и выдавил сквозь стон: — Я не могу, ма… Пусть она потом… — Нет, Эл, — сказала Маргарет чуть тверже. — Не потом, а сейчас. Эта женщина не может ждать… Она из полиции.

***

Когда Маргарет вышла за дверь, чтобы дать сыну одеться, он еще минуту лежал, утонув лицом в подушке и пытаясь собраться с силами, чтобы подняться. Наконец решившись, он резко, как ему показалось, откинул в сторону одеяло, медленно спустил на пол ноги и сел на кровати, стараясь не потревожить голову, которая казалась ему сейчас гулким медным котлом, наполненным кипящей болью, готовой расплескаться густыми раскаленными каплями по всему телу при первом же неосторожном движении. Сейчас только Эллиот заметил, что на нем почему-то нет трусов. Как ни напрягался, он никак не мог вспомнить, как оказался вчера в кровати, и куда мог задевать трусы, когда раздевался. Неужели, мать… Кровь прилила к лицу от одной этой мысли, Эллиот густо покраснел и гулкие удары сердца раздались в его ушах, отзываясь, будто эхом, пульсирующей болью в затылке. Неужели она раздевала его? Стаскивала боксеры с вялого тяжелого тела, старательно отводя глаза в сторону, чтобы не видеть того, что было под ними. Зачем было трусы стягивать, интересно знать. Может быть, они были грязными, потому что Эллиот чем-то испачкал их вчера? Чем можно испачкать трусы? И вообще, черт подери, что произошло вчера? Дотянувшись рукой до кресла, он разворошил сложенные на нем аккуратной стопкой штаны и футболку. Трусов здесь тоже не было. Что за чертовщина?… Кое-как поднявшись на ноги, он поплелся, пошатываясь, через комнату к ящику с чистым бельем, придерживая рукой член, тяжело раскачивающийся между ног, который почему-то был толстым и набухшим сегодня, и как будто тихонько гудел, как высоковольтная электрическая линия. Одевшись и побрызгав в ванной воды на лицо, он начал медленно спускаться вниз по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы перевести дух. Что-то неприятно царапало бедро через ткань треников. Эллиот сунул руку в карман и вытянул на свет медальон, тот самый, который давеча вернул Оливеру. Откуда он снова здесь?

***

— Эллиот, меня зовут Наташа Бенжамин, я детектив из городской полиции. Мне нужно задать тебе несколько вопросов, — невысокая щуплая женщина с неожиданно пышной грудью и копной черных волос на голове, закрученных «негритянскими» мелкими колечками сидела за обеденным столом, изучающе глядя на Эллиота своими крупными глазами с ослепительно белыми на фоне темной как шоколад кожи белками. Эллиот, шатаясь добрался до стола и плюхнулся на стул, уронив на руки гудящую как колокол голову. — Угу, — промычал он. Это было единственным, что ему удалось из себя выдавить. — Элли! — сейчас же строго вступила мать, стоявшая в проходе возле женщины из полиции. — Как ты разговариваешь?! — Ивините… — пробормотал Эллиот, не в силах поднять голову, чтобы посмотреть на мать. — Ничего страшного, — великодушно отмахнулась Наташа Бенджамин. И перешла к делу: — Эллиот, ты ведь знаешь Оливера Кармайкла из школы? — Угу, — повторил Эллиот, не поднимая головы. — Когда ты видел его в последний раз? Эллиот задумался. Когда он видел Оливера? Вчера? Что было вчера? Кажется, суббота… Бал… Он собирался подвезти Оливера на машине вместе с Бет. Кажется, Бет была против. Попытки вызвать в памяти вчерашние события, как будто натыкались на какую-то мягкую и теплую преграду. Пятница… ужин. Ссора с отцом… они заставили его вернуть Оливеру его медальон… а теперь он лежит в кармане его штанов… как он туда попал? … Куда делись трусы? … — никак не получалось держать мысли в фокусе, они норовили расползтись, разбежаться в разные стороны, как кучка муравьев, выпущенных из коробочки, как вода, растекающаяся по мягкой губке, делясь на сотни крошечных струек, исчезающих в дырочках каппиляров и превращающихся в ничто. — Эллиот! — строгий окрик матери вывел его из ступора. — Ты что, заснул? Эл встрепенулся и открыл глаза: — Нет, я… — он запнулся, пытаясь придумать, что бы еще добавить, но, так ничего и не придумав, только повторил тихо: — нет. — Миссис Бенжамин спросила тебя, когда ты видел Оливера. — Я не знаю… Вчера? — пробормотал Эллиот вопросительно. — Как вы с ним растались? — спросила Наташа, черкнув что-то в лежащем перед ней на столе блокноте. — Не знаю… — повторил Эллиот растерянно и пожал плечами: — Как всегда? Женщина-детектив вздохнула и, подавшись вперед, опираясь локтями на стол, медленно выговорила: — Эллиот, это очень важно, чтобы ты рассказал мне все детали. Сегодня утром Оливер обратился в полицию с заявлением о том, что ты его изнасиловал. — Я его… что-о-о??? — Эллиоту показалось, что его внезапно накрыло огромной волной, и он барахтается в воде, задыхаясюь и пуская пузыри, тщетно пытаясь выплыть, но вода, мутная от поднятого со дна песка, вертит его и бросает из стороны в сторону, лишая чувства направления и воли. — Я… что? — повторил он беспомощно, чувствуя, что глаза наполняются слезами. — Послушайте, — Мардж бросилась на помощь сыну, — я не думаю, что вы можете так врываться в мой дом и бросаться такими обвинениями! Мой муж — частный детектив, и я… — Миссис Бэйкер, — Наташа остановила ее подняв руку раскрытой, неожиданно светлой, розовой ладонью вперед, — я очень хорошо знаю вашего мужа. Поверьте, это единственная причина тому, что мы сейчас разговариваем здесь, а не в полицейском участке. Мардж обескураженно замолчала, а детектив снова повернулась к Эллиоту: — Так что, Эллиот? Если ты можешь рассказать мне какие-нибудь детали, это могло бы нам помочь. — Это… я не… Этого не может быть… — растерянно бормотал Эллиот. — Я бы никогда… никогда… — он был таком шоке, что даже голова болеть перестала. Лицо стало мертвенно бледным, казалось, что он вот-вот упадет в обморок. Мардж подошла к сыну и, обняв его за плечи, прижала к себе. — Эллиот не мог никого изнасиловать! — твердо заявила она, упрямо глядя в глаза детектива. — Это невозможно. Тем более, этого Оливера… — Почему «тем более»? — быстро спросила полицейская, снова что-то черкнув в блокноте. — Ну, просто… — замялась Маргарет, опасаясь, как бы не ляпнуть чего-нибудь лишнего. — Просто, я же вижу, как он к нему относится. — Как? — коротко бросила детектив, не отрываясь от блокнота. — Как он относится? — Нежно, — сердито выдохнула Мардж. — Они… очень дружат. — Послушайте, — собравшись с силами, Эллиот заговорил, преодолевая отчаянную резь в пересохшем горле, и глядя на полицейскую блестящими от слез глазами, полными боли. — Я в самом деле… Здесь какое-то недоразумение. Я бы никогда в жизни… У меня девушка, и вообще я… — его подбородок внезапно предательски задрожал, так сильно, что ему пришлось замолчать, оборвав себя на полуслове, и стиснуть зубы. — Кстати, о девушке, — подхватила Наташа. — Элизабет, кажется, да? — Бет, — машинально кивнул Эллиот. — Она нам рассказала, что вы с Оливером вчера вдвоем неожиданно ушли с вечеринки. Это правда? Почему вы вдруг решили уйти? И куда пошли после этого? — Я… не помню… — растерялся Эллиот. — Если она так говорит, наверное так и было… — Какие у вас с Оливером отношения? — резко сменила тему полицейская. — Обычные, — Эллиот задумался о том, как можно охарактеризовать его отношения с Оливером и от чего-то внезапно густо покраснел. — Ну… он классный в общем, хотя и странный немного, но это даже прикольно. Он такой… необычный, понимаете? — Понятно, — кивнула детектив. — А что ты можешь сказать о его отношениях с Колином Россом? — Оливер с Колином? — Эллиот удивленно вскинул на нее глаза. — Не знаю. Ничего не могу… Нет у них никаких отношений. Ну, Колин докапывался до него, было дело, но я его поставил на место. — У меня есть показания одного вашего общего приятеля. Он считает, что ты ревновал Оливера к Колину. Это правда? — Это Джеральд вам сказал? — догадался Эллиот. — Нашли кого слушать… Он просто мудак. — Эллиот! — возмутилась Мардж. — Ну, а что она! — отозвался Эллиот звенящим обидой голосом. — Она думает, что я приревновал Оливера к Колину, и… трахнул его за это? Так? Он вскочил на ноги и почти бегом бросился к выходу из комнаты, и уже из коридора выкрикнул истерическим голосом, едва сдерживая слезы: — Я никогда в жизни ничего бы не сделал Оливеру, поняли! Я бы лучше сдох, чем сделал ему больно!