Пятьсот пятьдесят седьмой

      Каждый шаг гулким эхом разносился по пустому темному коридору. Каменные склизкие стены вызывали желание залезть в горячую душистую ванну, зажечь побольше свечей и никогда оттуда не вылезать.       Я торопился, но бежать было нельзя — это вызвало бы подозрение у проходящих мимо патрульных.       Я перешёл на бег, только покинув пределы башни. В лицо вгрызся яростный холодный ветер, мантия надулась парусом. Вокруг каменного острова бушевала неукротимая яростная стихия: черные воды океана облизывали высокие скалы и с громким треском падали вниз, чтобы воскреснуть спустя мгновение. Сегодня снова был шторм.       Под резкими порывами ветра я добрался до Драконова Клыка — самой высокой скалы острова. Прямо внизу бурлила черная воронка, закручивающая хлопья пены в спиральные узоры. Эту воронку мы звали Пастью дементора: она была такая же темная, засасывающая в себя всё сущее и ужасная. Сюда сбрасывали тела заключенных, которые никто не забирает. Воронка поглощала их и опускала на самое дно глубокой впадины. Оттуда не было пути назад.       Я достал из кармана камешек и бросил в воронку.       — Прощай, Дагворт Пейдж. И прости меня.       Ветер трепал мои волосы и мантию, брызги волн долетали до меня даже с такого расстояния, а я все стоял и смотрел в эту пасть на краю обрыва и не мог пошевелить ни одним мускулом.       Профессор Дамблдор говорил, что любовь — это самое сильное и великое оружие против зла. Нет ничего важнее любви.       Я сделал это ради любви. Любви к своей стране, своим друзьям, товарищам по Ордену. Любви к Тому Риддлу.       Любовь превратила меня в убийцу. ***       — Почему ты так поздно? — взволнованно спросил Том, встретив меня у камина.       Часы показывали одиннадцать вечера.       — Пришлось кое-что сделать, чтобы защитить тебя, — не было сил придумывать ложь. Я около двух часов взламывал защиту Пейджа так, чтобы было не ясно, что её когда-то взламывали.       Я не был силен в этом, поэтому пришлось повозиться. Я забрал из его сейфа флаконы с воспоминаниями и кучу заметок о нас с Томом, моих друзьях и даже подчиненных. Взамен я оставил копию страницы из реестра заключенных с надписью: Том Риддл, № 000557, дата поступления: 20.06.1992, № дела: … . Дата смерти: 05.02.1998. Похоронен в общей морской могиле. Для достоверности пришлось оставить и некоторые невинные заметки. Мне казалось, я предусмотрел всё, но никогда нельзя было быть в этом уверенным. Я хотел бы сжечь его дом, но тогда Амбридж продолжила бы поиски Тома.       Пришло время усилить защиту собственного дома, тайна хранителя стала слишком ненадежна после смерти Дамблдора.       — Что ты сделал, Гарри? — Том совсем перестал уважать границы моего личного пространства. Он стиснул мою талию двумя руками и притянул к себе.       И я как никогда ясно понял — это я позволил ему так себя вести. Я поощрял все его поползновения с самого первого дня, когда он впервые робко погладил мою обветренную руку. Я хватался за него, приучал к телесному контакту, не осознавая этого.       — То, что было необходимо для твоей безопасности. — Я позволил себе короткое прикосновение к его чисто выбритой щеке. — Я обещал защищать тебя, и я буду это делать. Всегда.       Он кивнул и расслабился. Он доверял мне.       Мне — убийце.       — Я приготовил утку по-пекински. В этот раз получилось всего-то с третьего раза, пойдем скорее есть.       Ему нравилось смотреть, как я ем пищу, приготовленную им. Он весь загорался, жадно наблюдал за моим лицом, и пытался скрыть, как радуется, когда я одобрял его готовку. Мне казалось, что он хотел проникнуть во все сферы моей жизни, контролировать все, что касается меня.       На весь дом громыхала виолончель: он переживал и нервничал, пока ждал меня. Чёрт бы побрал мою дырявую память! Где же я слышал эту музыку?!       Утка оказалось нежной и вкусной, совсем не такой, как индейка неделю назад. Том великолепно осваивал всё, к чему прикладывал руку. Сочные кусочки мяса просто таяли во рту, и я закрыл глаза. Дагворт Пейдж, уходя утром из дома, оставил на столе размораживаться курицу. Как и все магглорожденные, он не одобрял магическую разморозку.       — Гарри, что с тобой? — его рука скользнула по моему плечу.       Я открыл глаза и увидел, что на утку капают прозрачные капли, стекающие с моих щёк.       — Она настолько ужасна? — Том нахмурился и перехватил мою вилку с наколотым кусочком мяса, тщательно осмотрел его и оправил в рот. — Хм, слишком соленая?       — Она великолепна. — Я закашлялся и из глаз сами собой брызнули слезы. — Это… Са… кха-кха… мая вкусна… кха… я утка в моей жизни.       Я не мог остановиться. Меня колотило, рыдания булькали в горле вместе с кашлем.       — Гарри! — Он крепко обнял меня, и я уткнулся носом в его рубашку. — Что произошло?       Его руки осторожно погладили мою спину, совсем как я гладил его пару месяцев назад: осторожно, оглаживая лопатки и перебирая позвонки. Он запоминал всё, абсолютно всё, каждое мое слово и каждый жест.       — Все нормально, не переживай, — от нежных касаний я совсем расклеился, кашель, словно издеваясь, не давал мне нормально говорить. — Это про-сто-ка… кха… шель.       Пока кашель душил меня, я думал о том, что нужно его отправить подальше от меня и Амбридж. Это нужно было сделать с самого начала. Я не должен был потакать своему желанию унять грызущее одиночество. Я не должен был выливать на него свою нерастраченную за годы холостяцкой жизни заботу. Я не должен был смотреть на него часами напролет. Я не должен был поддаваться гипнозу его глаз.       Если бы я поступил правильно с самого начала, Дагворт Пейдж сегодня приготовил бы свою курицу.       Приступ кашля набирал обороты. Меня колотило, я весь трясся и не мог остановиться. Рубашка Тома промокла насквозь. Перед глазами стояли черная яростная воронка, поглощающая маленький плоский камешек бесследно, пена на тонких посиневших губах, раздутое лицо в красную крапинку и выпученные грязно-голубые, как у дохлой рыбы, глаза.       Том, мой заботливый Том, напоил меня теплым чаем с мёдом, влил в меня зелье от кашля и помог подняться наверх в мою постель. От большой дозы зелья я в какой-то момент поплыл, а очнулся уже в своей кровати. Мне было тепло и уютно — сзади меня обнимали чьи-то руки.       — Том? — голос сорвался, и я еле сипел.       — Я тут, всё хорошо. — Руки стиснули меня сильнее, прикосновение горячих губ обожгло шейный позвонок.       — Сколько времени? — у меня не было сил встать, не было сил даже рукой пошевелить. Хотелось навеки остаться в этой постели.       — Два часа ночи. Ты должен поспать.       Я закрыл глаза и расслабился. Легкие горели огнем, нос заложило и спать совсем не хотелось. Сейчас бы то зелье жены Джонсона…       — Я придумал, как нам быть, — внезапно прошептал Том тем самым странным, шипящим голосом. — Я зарегистрируюсь в министерстве, как беженец с Ливана. По новому закону мне обязаны предоставить жильё и работу, и они не смогут проверить мою личность — в Ливане бушует революция. Я легализуюсь и тебе больше не нужно будет скрывать меня. Я буду в безопасности, как и ты.       — Что? — Апатия резко отступила, и я повернулся к нему лицом. — Как… Какая революция?       — Я читаю все газеты, что ты мне выписываешь. А вот ты сам их совсем не читаешь. — В темноте я почти не видел его лица. — В Ливане волшебников, беженцев из других стран, гонит из страны местное население. У них полная безработица и бедность из-за притока дешевой рабочей силы. Наш Министр охотно принимает их из-за эмиграции наших собственных граждан в другие страны после принятия закона о запрете межрасовых браков и лишении магических рас статуса «человек». Таким образом она восполняет убыль населения. Все пройдет гладко, я уверен. Нужно познакомиться с ливанскими беженцами, вызнать все детали, хорошо подготовиться.       От удивления у меня открылся рот.       — Когда ты успел стать криминальным гением? — Я не мог поверить в то, что только что услышал. Три месяца назад он не мог смотреть на закрытые двери.       — Когда понял, что хочу быть с тобой. — Он наклонил свое лицо ближе к моему, его теплое дыхание осело на моих губах.       — Ты не можешь выйти на улицу! Ты не выносишь дневной свет! Ты… — Я захлебнулся словами.       — Завтра же мы пойдем гулять по маггловскому городу. Я всё преодолею.       Его губы вдруг решительно накрыли мой рот. Они оказались мягкими и нежными, совсем не такими, какими казались. Осторожный язык слегка надавил на мои зубы, упрашивая раскрыться, и, не получив ответа, прошелся по нижней губе.       Том шумно выдохнул в мой рот, и я словно очнулся от наваждения. Я всем телом ощутил, как его потряхивает, как напряжены его мышцы.       Я резко отвернулся, разрывая этот поцелуй.       — Ты не должен, — от слишком частого дыхания в горле снова запершило, и я захлебнулся кашлем.       Он зажёг ночник на тумбе и наколдовал мне стакан воды — легко и непринуждённо, как будто умел это делать всегда.       Я подавился водой, больше половины пролив на одеяло, но кашель отступил.       — Завтра же ты должен отправиться к целителю. — Он крепко сжал мои запястья. — Я не дам тебе угробить себя! Это ненормально — так кашлять. И не говори мне, что в Азкабане так все кашляют. Твои зелья тебе уже не помогают!       Он резко встряхнул меня, и я наклонился и упал на подушку боком. Он тут же перевернул меня на спину и придавил своим телом сверху.       Я чуть не застонал от того, насколько желанным оказался его вес на мне. Насколько правильным, восхитительным…       Желание близости захлестнуло меня яростной волной.       Том, Том… Мой пленник, мой спаситель, мой…       Моя одержимость. Я одержим им. С тех самых пор, как он впервые положил свои холодные пальцы на мою обветренную кожу.       Руки, словно и не мои вовсе, поползли по его спине, сомкнулись на талии, с силой надавили на бока, прижали его ко мне ближе. Он чаще задышал и внезапно с тихим рыком вжался своим пахом в мой пах.       Его напряженный член проехался по моему, и я ахнул.       — Гарри, — прошептал он мне на ухо, задевая губами мочку.       Тело прошила дрожь, и я вдруг замер, ослепленный осознанием того, что сейчас происходило между нами.       Нельзя.       — Я никогда не спрашивал, — хрипло выдавил я, разжимая руки. — Что с тобой делал Филлипс. Мне было страшно узнать правду.       Момент был самый не подходящий, но это отвлекло и его, и меня.       Я должен был узнать, что с ним произошло, чтобы смириться с тем, что не могу касаться его так, как мне бы хотелось. Что не могу сжать его задницу, что не могу обвить его ногами и потереться, что не могу разорвать на нем пижаму и языком исследовать его белоснежное гладкое тело.       А может и могу. Ведь я теперь монстр?       — Что делал? — Том был явно сбит с толку. Он обеспокоенно заглянул мне в лицо. — А что он должен был делать, по-твоему? Приносил мне еду, иногда накладывал очищающие, приносил книги и новые пластинки. И постоянно говорил о своих женах. Я заочно возненавидел брак, женщины — сущие мегеры. Он мог часами сидеть напротив клетки на табурете, дуть трубку и пить виски. А когда напивался — начинал изливать мне душу. А я слушал и запоминал, потому что мне было интересно понять его. В последние месяцы перед смертью он только плакал. Кажется, ему было жаль меня.       Облегчение колоссальной силы пригвоздило меня к мягким простыням. От осознания даже мурашки побежали по рукам.       Том — не жертва сексуального насилия. Его заточили по другой причине. Почему я был так слеп? Дагворт Пейдж сказал: нам нужен заключенный, он обладает огромной мощью.       Тома Риддла словно никогда не существовало в нашем мире. Ему тридцать восемь, но выглядит он не старше двадцати. Ему стерли всю память, но не уничтожили, а закрыли в тюрьме, изолировав так, как не изолировали даже Гриндевальда в своё время. Мне должно было прийти зашифрованное анонимное письмо о нем, которое не смогли прочитать даже в министерстве. Я такой идиот. Влюбленный, обезумевший от страха и чувства вины идиот.       Кто же такой Том Риддл?       — Я идиот, прости, — подушка под головой такая мягкая, но его взгляд ещё мягче. Было непривычно и волнительно, когда он вот так смотрел на меня, словно я — самое дорогое, что у него есть.       Хотя, это так и есть, я сам довел его до этого. Он не жертва изнасилования, но он все ещё жертва.       — Я не понимаю и половины того, что тебя волнует. Меня это жутко раздражает, я хочу знать все твои мысли. — Он провел пальцем по моему шраму и меня подбросило на кровати.       Вспышка ослепительной жажды вперемешку с раздражением словно врезалась в мой мозг, и я вскрикнул от неожиданности.       Что это за чертовщина?       — Что? Я сделал тебе больно? — Он вцепился ладонями в мое лицо, с тревогой заглядывая в глаза. — Тебе хуже?       Он схватил свою палочку с тумбочки, но я остановил его руку.       — Нет, это не боль. Я просто… Давай спать, хорошо?       Я не понимал, что это такое. Мой шрам от проклятия странно реагировал на него — это неоспоримый факт, один из многих, которые я игнорировал.       — Я научусь читать мысли и вытрясу из тебя всё. — Он недовольно зашипел и, наконец, слез с меня, устроившись рядом. — Я останусь тут, и не спорь. Я всё равно не уйду.       Он погасил свет и стиснул меня в объятиях. Я слышал его недовольное сопение и улыбался в темноту, хотя хотелось кричать.       Что я делал?! Я должен был выгнать его, должен был убедиться, что он здоров и осознает все, что я хотел от него. Так же нельзя… Я опытней него, я должен заботиться о нем и его чувствах.       Назад дороги не было. Дагворт Пейдж лежал на дне океана, а Том Риддл — в моей постели. Скоро мы легализуем его, и никто, никогда не узнает тайны заключенного пятьсот пятьдесят семь. Он сможет сам делать выбор, и вот тогда…       Тогда будет ясно, захочет он быть со мной или все это — лишь привязанность жертвы к спасителю. А пока я буду стойким.       — Спокойной ночи, Том.       — Спокойной ночи, Гарри.       На грани сна и яви мне привиделось, что я сижу в кресле в кабинете Дамблдора.       «Чаю, мой мальчик?»       Его глаза ярко-голубые, лукавые и слегка сумасшедшие.       В углу, рядом с жердочкой Фоукса, стоял огромный старомодный граммофон. Иголка скользила по затертой пластинке с тихим, приятным скрипом.       «Самое сильное волшебство, что я имел счастье узнать — это музыка».       Горько плакала скрипка, натужно гудела виолончель.       «Это очень грустная музыка, сэр».       «Ничуть. Это произведение учит нас, что, как бы ни были сильны тоска и отчаяние, ты всегда можешь выразить их и быть понят». ***       Хогвартс совсем не изменился. Я был тут пять лет назад на первой игре Хьюго Уизли в качестве вратаря. Мальчик, слава Мерлину, умом и самоуверенностью пошел в мать, а силой и ловкостью — в отца. Команда Гриффиндора на голову разгромила Слизерин, радостно было смотреть.       Погода радовала ветром и моросящим беспрерывно дождиком, серое небо со свинцово-черными тучами обещало ливень в самое ближайшее время.       Как будто я принес эту хмарь из Азкабана на своих плечах.       Дышать было намного легче — Живодер напоил меня каким-то жутким, дымящимся зельем, на вкус напоминающим чистый перец. Он ругался, что я не пришёл раньше, называл меня безответственным и инфантильным.       Теперь мне нужно ложиться в Мунго для проведения курса лечения. Этого я не мог себе позволить в ближайшее время. Я каждую свободную минуту проводил рядом с Томом или писал письма и встречался с потенциальными спонсорами, но все пока было тщетно — даже Малфой, ярый противник Амбридж, отказался финансировать переворот. Поэтому, пока я не мог лечь в Мунго и вынужден был пить мерзкое зелье Живодера.       Одно радовало — Том был решительно настроен социализироваться и легализоваться. Мы гуляли по Лондону, замаскировав лица заклинаниями, и он крепко стискивал мою руку, дико взирая на проезжающие мимо машины и разодетых по странной моде людей. Я был в не меньшем шоке: подростки в драных джинсах, женские юбки, едва прикрывающие ягодицы и куча странных металлических штук, вставленных в кожу лица, вызвали у меня подозрение, что магглы сошли с ума.       Но Том стойко выносил все эти потрясения. Он был силён духом, намного сильнее меня. Я действительно начал верить в то, что он способен на всё, если захочет. Он больше не пытался меня поцеловать, но я видел, чувствовал каким-то образом, что он затаился, как змея в высокой траве, и выжидает, когда я расслаблюсь и вновь окажусь в его руках беспомощным и слабым.       Это не очень-то походило на поведение жертвы.       — Мистер Поттер! — МакГонагал сильно постарела, но не утратила остроты взгляда. Возраст добавил ей той самой солидности и завораживающей мудрости, что были присущи Дамблдору. — Рада вас видеть. Что-то с Орденом? Вы нашли финансирование?       Она не могла посещать наши собрания, чтобы не навлечь беды на школу. Хогвартс держался обособленно от министерства из последних сил, Амбридж жаждала навести тут свои порядки и изгнать МакГонагал поганой метлой, но пока у неё ничего не получалось — МакГонагалл следовала каждой букве закона с поражающей дотошностью, и жабе просто не к чему было прикопаться.       Мы общались исключительно с помощью заколдованных дневников. Конечно, она удивилась моему визиту, но мне было необходимо проникнуть в школу. Я воспользовался тем самым ходом, ведущим из визжащей хижины. Подвала "Сладкого Королевства" больше не существовало, теперь там располагалось похоронное бюро и все лишние ходы были погребены под металлической обивкой стен.       — Нет, мой визит не связан с делами Ордена. — Я опустился в знакомое мягкое кресло напротив директора и поднял взгляд. — И финансирование тоже пока не нашлось.       Я вспомнил, как недавно играл с Тедди в шахматы: у крестника был ум отца, и он был достойным соперником. По новому закону о запрете межрасовых браков Тедди мог бы оказаться бастардом, если бы не способности его матери к метаморфомагии, которые перевели её в разряд «магического существа», а не волшебницы. Немыслимо, конечно, лишать человека права называться человеком лишь из-за врожденного семейного дара, но в случае с миссис Люпин это сыграло на руку — она растила своего сына сама и души в нем не чаяла, как и сам Ремус. Я смотрел на него и не мог даже представить, что с ним случится, если его родители погибнут в случае нашего провала, и он останется совсем один в резервации без защиты и поддержки. Его будет ждать ад.       Без артефактов, зелий, да даже продовольствия — Орден был обречен. И галлеоны не падали на нас с неба — никто не решался выступить против мощи Министерства даже тайно.       МакГонагал нахмурилась, но ничего не сказала по этому поводу. Я знал, что и у неё пока ничего не получается.       На долю секунды мне показалось, что сейчас в кресле окажется Дамблдор: с длинной седой бородой, украшенной колокольчиками, с крючковатым длинным носом и съехавших на него очках-половинках. Уж он-то сказал бы нам, что делать.       — Тогда в чём дело? Мы в опасной ситуации, Гарри, Амбридж всеми силами пытается сдвинуть меня с поста. — МакГонагал в этом большом старом кресле выглядела так же уместно, как и Дамблдор. Наверное, все дело было в самом кресле. — Школа уже напоминает концлагерь, одно мое неверное действие — и дети останутся совсем беззащитными.       — Я знаю, профессор. Но это важно. Скажите, а после смерти профессора Дамблдора… Не осталось его портрета? Или… Он не оставил что-нибудь вам? Может, письмо?       МакГонагал странно посмотрела на меня пару мгновений, а затем горько улыбнулась, прикрыв обвисшие веки.       — Надо же. Столько лет прошло, а его планы до сих пор живут и работают. Мне иногда становится страшно, мистер Поттер. Может, он был настоящим провидцем?       — Что вы имеете в виду? — сердце в груди замерло.       — Он говорил, что вы придёте ко мне, когда достигнете высокой должности в Азкабане. Я тогда, признаюсь, отнеслась к этому заявлению скептически — вы были шестнадцатилетним мальчиком, вспыльчивым и жаждущим справедливости. Трудно было представить, что однажды вы займёте такой мрачный, тяжёлый пост. Но вот — вы здесь.       Я тяжело сглотнул. Как он мог знать это тогда? Я ведь никогда даже не думал о такой службе!       — И что же он сказал?       МакГонагал поднялась с кресла: ей это далось тяжело.       — Он попросил передать вам вот это. — Она достала из настенного шкафа небольшую шкатулку. — Я не знаю, что там, и как это открыть, он сказал — вы сами догадаетесь.       Шкатулка была намного тяжелее, чем казалась. На ней нет замка или даже крышки — она будто вырезана из цельного куска темной древесины.       — Неужели, больше ничего? — Я повертел шкатулку в руках так и эдак, но она не поддалась. — Ничего больше не говорил? Что мне с ней делать?       — Я не знаю, Гарри. — Директор покачала головой и с жалостью на меня посмотрела. — Он был странным волшебником. Гениальным, но странным. Когда я спросила, что мне делать, если ты за ней не придёшь, он сказал: слушать музыку. Оставил мне целый ящик пластинок, я никогда их даже не открывала. Помнишь, какие унылые мелодии звучали в этом кабинете в те времена? — Она печально, с тихой ностальгией улыбнулась, указывая на пыльный ящик в углу, там, где раньше стояли граммофон и жердочка Фоукса.       После его смерти феникс улетел, и мы его больше не видели.       — Он действительно был гениален. На грани фола. — Я с благоговением посмотрел на этот ящик, а в голове звучали скрипка и виолончель. — Могу я забрать эти пластинки? Камерная музыка была его любимой, мой друг тоже очень её любит.       Она разрешила, естественно. Ей этот ящик ни к чему.       — Последний вопрос, директор. Вы знали Рональда Филлипса? Он был знаком с профессором Дамблдором?       — Рональд Филлипс. — МакГонагал поджала и так тонкие губы. Морщины особенно сильно проступили у её рта. — Как же не знать. Он работал у нас завхозом до Филча. Я никогда не узнаю, как он смог стать надзирателем Азкабана — мальчик был абсолютно бесталанным в магии, даже горшок починить не мог. Единственное, что у него хорошо получалось — подвешивать студентов за большие пальцы ног в наказание.       — Ого, — я даже присвистнул. — Когда же это было?       — Очень, очень давно, Гарри. Полвека назад точно. Дай Мерлин памяти вспомнить, когда отменили телесные наказания… В сорок пятом? А может и в пятидесятых? В общем, он недолго у нас проработал. Дамблдор помог ему найти работу получше. Кто бы мог подумать, что спустя двадцать лет он станет заправлять целой тюрьмой?       Домой я возвращался с ещё большим количеством вопросов. ***       — Почему мне кажется, что этот Дамблдор просто решил поиздеваться? — Том крутил в руках шкатулку, которую я так и не смог открыть. — Если он причастен к моему пленению, то это вполне возможно.       — Нет, я не верю, что он мог засадить тебя в темницу на двадцать лет. Скорее, он что-то подозревал или пытался намекнуть на что-то… — Я решил все рассказать Тому. Как показало время, голова у него работала намного лучше, чем у меня. И мне малодушно не хотелось разбираться с этим в одиночку, без гениальной Гермионы и стратега Рона.       — Подумай лучше, Гарри. — Том нагло втиснулся в слишком узкое для нас двоих кресло, и я оказался прижат к нему всем телом. — Музыка, что он оставил — это те же самые пластинки, что приносил мне Филлипс. И то анонимное письмо! Его мог написать он! Может, я перешел ему дорожку, и он решил закрыть меня… Не знаю. Слишком мало данных. Но он точно имеет ко всей этой истории прямое отношение. Мы должны вскрыть эту шкатулку.       Он совсем обнаглел. И стал говорить даже больше меня. А я радовался этому, как последний наивный школьник. Он стал похож на полноценного взрослого мужчину, и я уже не чувствовал себя таким уж подонком.       А может, я просто искал себе оправдания.       — Я не могу её вскрыть, что бы ни делал, — прогонять его смысла не было, он бы не сдвинулся с места и меня бы не отпустил, поэтому я просто привалился головой к его плечу.       Переспорить его было невозможно. Он как разбалованный пёс: слушал тебя, вилял хвостом и все равно запрыгивал в постель с грязными лапами. И знал, что у меня не хватит духу его прогнать — я слишком его любил.       Я любил, когда он сидел в кресле, забравшись с ногами, и читал книгу в три часа ночи, портя глаза тусклым светом свечи. Любил, когда он уделывал мукой пол кухни, осваивая искусство приготовления лазаньи. Любил, когда он без всякого стеснения резко прижимался ко мне, гладил руку и заглядывал в глаза, безмолвно прося обнять его и сказать, что я всегда буду рядом.       Любил, любил, любил.       Хотелось кричать от этой больной, невзаимной любви, хотелось вывернуть себя наизнанку, чтобы не чувствовать этого, хотелось объяснить ему, что его чувства ко мне — ненастоящие.       Вместо этого я цеплялся за него, как последний эгоист, водил его по маггловскому Лондону, позволял обнимать себя, когда ему захочется, и с каждым днем, что он становится сильнее, я все сильнее впадал в беспросветную тоску.       Я знал многих женщин и даже, однажды, мужчину. Я был влюбчив в юности, мои увлечения были яркими, но быстро угасали. Я отчаянно искал такого партнера, который даст мне почувствовать это всепоглощающее чувство нужности, исключительности. Я всегда хотел стать для кого-то целым миром, и чтобы кто-то стал целым миром для меня.       Гермиона говорила, что я не умею строить здоровые отношения и делить свою любовь с кем-то ещё, потому что никогда не жил в полноценной здоровой семье.       А я отвечал, что просто хочу однажды испытать нечто большее, чем банальная потребность иметь кого-то рядом, просто, чтобы быть как все.       И вот настало время исполнения желаний, да только я совсем не так себе это представлял. Был бы я слизеринцем, который мог бы проигнорировать свою совесть…       Но я им не был. Я хотел, чтобы Том был здоров и счастлив, чтобы после, когда у него все наладится, он не проклинал меня и не презирал за то, что я воспользовался его состоянием.       — Попытайся вспомнить, что он тебе говорил. Может, есть какой-то пароль? Кодовое слово, которое он часто повторял в твоем присутствии?       — Лимонные дольки! — посмотрел я на шкатулку, но она меня нагло проигнорировала. — Нет, не нравится ей.       — Это лучшее, что ты смог придумать? — Его рука на моем бедре горячая, я чувствовал это даже сквозь плотную ткань брюк. — Давай же, вспоминай. Его любимая композиция? Его любимый напиток? Может, нужно назвать предмет, который он преподавал?       Я называл одно слово за другим, но мысли мои были далеки от шкатулки. В данный момент меня интересовало только наглое тисканье, которое Том пытался выдать за помощь в отгадке тайны.       Руки, то и дело касающиеся меня то тут, то там, жаркое дыхание на моей щеке, когда он будто бы невзначай наклонялся к шкатулке, еле заметные движения бедрами, вызывающие дрожь в моем теле.       — Лакричные палочки.       Интересно, Том понимал, чего он хотел от меня?       — Трансфигурация.       В его многочисленных книгах была хоть одна, описывающая плотские отношения?       — Тыквенные котелки.       Не мог же он двадцать лет провести в одиночестве и ни разу не прикоснуться к себе в этом смысле? Он явно знал, что делает. Но вот насколько много он знал?       — Феникс, Фоукс.       Шкатулка не поддавалась, в отличие от меня. Последний раз я был на свидании два года назад.       — Том, что ты делаешь, позволь узнать? — Душная волна распространилась от паха по всему телу. Я вздрагивал от каждого прикосновения, как от удара маленькой молнии.       — М-м-м? — у него был бессмысленный мутный взгляд и румянец на щеках.       Мы сидели, вплотную притиснутые друг к другу, его левая рука уже обхватывала мою поясницу и гладила бок, правая шарила по моему бедру и поднималась всё выше.       — Том, прекрати, — выдержка висела на тонком волоске.       — Почему?       — Это неправильно, — не знаю, как объяснить, что он делает это только потому, что я запер его с собой на многие месяцы.       Я ужасен, я — чудовище.       Он возненавидит меня, когда освоит большой мир и все тонкости социальной жизни.       — Что значит — неправильно? — Он уткнулся носом мне в шею, провел губами по изгибу, спустился на ключицу, вдумчиво облизал ямку, и я неосознанно откинул голову назад, открывая больший доступ его настойчивому рту. — Я нашел одну книгу в твоей библиотеке… — Он слегка прикусил косточку, и я сдавленно охнул. — Там все описывалось именно так. И это непередаваемо восхитительно. Я мог бы заниматься этим сутки напролет.       Мордред подери, я не знал, что в моей библиотеке есть подобные книги! Что ж, значит, он очень даже понимал, что делает.       — Я не имею в виду, что ты делаешь что-то неправильно, — оттолкнуть его сил не было. — Я имею в виду, что мы не должны… Ах, Том! Ты ещё многого не знаешь о жизни и чувствах.       — Угу, — проворные пальцы расстегнули три верхние пуговицы на моей рубашке. — Какая трагедия. Расскажи скорее, пока я не совершил большую ошибку.       — Помнишь, ты говорил о принцах, которые спасают принцесс? — ничего лучше в голову не пришло. Говорить на такую тему неловко и стыдно. — Так вот, принцы не должны любить… э-э-э… принцев.       Краснота залила мои щёки. Мерлин, как я дожил до тридцати четырех лет и умудрился побывать в отношениях с таким-то красноречием?       — В книге, что пылится в твоей библиотеке, очень даже могут. Даже картинки есть, как могут. — Он увлеченно исследовал мою шею, постепенно спускаясь на грудь. — Неужели ты думал, что я не найду их?       Я же не нашел, что ответить на это. Я не смогу ему что-то доказать или объяснить, он упрям и настроен добиться результата. Если у него возникло желание ко мне, значит, он всегда таким был? Просто не знал?       Перед глазами почему-то вдруг возник Джонсон, обнимающий Тома. Это выглядело мерзко и противоестественно, неправильно.       — Иди сюда. — Он властно притянул мою голову ближе и поцеловал приоткрытые от неожиданности губы.       Мерлин, как же хорошо.       Шрам начало знакомо покалывать, я чувствовал, как меня мягко накрывает теплой, тягучей волной истомы и жара. Я должен был прекратить все прямо сейчас, пока окончательно не забыл о своей совести.       Том был требователен и жаден, он тут же пресек мои попытки разорвать поцелуй, скользнул руками под мою рубашку и гортанно застонал в поцелуй.       Я попытался убрать его руки, но он оказался чудовищно сильным. Я понял, что просто не могу пошевелиться, не могу скинуть его руки, не могу даже отодвинуться.       Он меня поймал.       — Ты тоже хочешь меня, не отрицай, — прошептал он мне на ухо низким хриплым шепотом.       Я не успел понять, как оказался у него на коленях, прижимаясь спиной к его груди, пока он вылизывал мою шею и жадно оглаживал руками мой живот и грудь. В задницу упирался его твердый член.       — Том! — Я никак не ожидал от него такой настойчивости, а от себя — покорности.       Слабый голос в голове зашептал, что при таком раскладе Том не может быть жертвой. Что я мог бы… отдаться ему. Тогда он не сможет сказать, что я использовал его.       — Гарри… — Он прикусил зубами кожу под ухом, прошелся по ней языком, и я низко застонал, откинувшись назад.       Перед глазами вдруг возникло раздувшееся лицо в красную крапинку, ужас в глазах, посиневшие губы… Я вздрогнул и замер, пытаясь подавить зарождающийся кашель.       — Гарри? — Том почувствовал изменения и остановился.       Дагворт Пейдж умер ради этого? Чтобы я искал себе оправдания в попытке залезть в штаны Тома?       — Достаточно. — Я с трудом оторвался от него и вскочил с кресла, пока он не опомнился.       Я обещал ему защиту. И я буду защищать его даже от самого себя.       — Что?! Почему? — растрепанный, возбужденный, возмущённый — он как будто сверкал, как ограненный заботливой рукой алмаз, переливался всеми гранями на свету и ослеплял своей красотой.       — Просто… Достаточно. — Я поспешно отвернулся, чтобы не смотреть, не жалеть, не хотеть. Я не собирался падать в бездну окончательно.       Побег из собственного дома: до чего вы докатились, мистер Поттер?       — Гарри, это не конец! — крикнул мне вслед разозлённый Том. — Тебе все равно придется вернуться!       Том Риддл, очевидно, был волшебником с непростым характером. Я попытался представить его до того, как он потерял память, и вздрогнул.       Я бы многое отдал, чтобы он помнил себя и свою жизнь, чтобы мы встретились при других обстоятельствах, чтобы мы…       Могли быть вместе на равных. ***       Я отсиживался в своем кабинете, как полный неудачник, которого выгнала из дома жена. На часах было десять вечера, завтра — суббота, а я закрылся в сырой холодной комнате и крутил в руках шкатулку, выдумывая всё новые и новые пароли.       Настроение, и так испорченное, решил добить ещё и Джонсон. Он отчего-то решил, что лишь одно мое слово способно заставить Орден действовать, и около часа пытался меня убедить, что нужно напасть на Министерство одним мощным рывком и захватить власть, потрясая перед моим носом газетой с новым законом о запрете этих треклятых межрасовых браков и лишении магических существ статуса «человек».       Я был слишком раздражен и довольно резко выставил его за дверь, о чем теперь жалел. А мордредова деревяшка все артачилась: не поддавалась трансфигурации, не горела и не разбивалась.       Чары на блоках опять сбоили из-за урагана, сквозь толстые стены до меня доносились крики заключенных, расположенных ниже на этаж. Чем выше — тем опаснее преступники. Как иронично, что выше всех находились блок управления тюрьмой, комната отдыха и больничный бокс.       Заключенные кричали не постоянно, а периодами, как собаки: начинал выть один и подхватывали все. Крики, отражаясь от камней, усиливались и поднимались вверх вместе со сквозняками и ревом океана за окном. Наверное, именно так и звучал ад.       Чем дольше я находился в этом месте, тем меньше у меня было сил вставать с кровати по утрам.       Точнее, так было раньше. До появления в моей жизни Тома Риддла.       Права была Гермиона, я не умел и не хотел строить здоровые отношения. Я всю жизнь как будто ждал его. Он сразу показался мне знакомым, как лицо давно забытого друга: когда вы не виделись с самого детства, но почему-то всё равно узнаёте друг друга.       В голову вдруг закралась мысль, что я — полный идиот.       Шкатулка в моих руках была теплой и гладкой.       — Том Риддл, — прошептал я прямо в крышку и замер. Всё не может быть именно так. Дамблдор никогда бы не поступил так с живым разумным человеком, это всё Филлипс. Он был знаком с Дамблдором, полюбил эту музыку, а потом….       Щёлк.       От правды не сбежать. Дамблдор был в этом замешан.       Крышка открылась сама собой, и я увидел, что внутри это целый ящик, уставленный небольшими флаконами. В них переливалась серебристая субстанция.       Узнать не трудно — заключенные сдавали воспоминания при необходимости для уточнения деталей их дела. В кабинете был омут памяти.       Руки подрагивали, и я чуть не выронил первый же флакон.       Крики заключенных вновь набрали силу, я слышал, как их успокаивали патрульные, стуча по прутьям специальными дубинками. Один кричал так громко, что я мог различить слова: «Он придёт, придёт!»       Впервые в жизни я не хотел знать правды.       Кто-то из двух дорогих мне людей окажется монстром: или Том, или мой покойный наставник.       «Запускайте дементоров на этаж! Патрульные — покинуть посты!»       С возрастом гриффиндорская храбрость и смелость стали казаться яркими фантиками от конфет. В жизни всегда так: под оберткой скрывается много слоёв глазури, начинки с орехами или помадкой, а иногда старый шоколад с пустой серединкой.       Все совсем не так, как в школе. И я давно уже не гриффиндорец, Дагворт Пейдж подтвердил бы, не будь он мёртв.       Омут — большая каменная чаша, сейчас была пуста. Воспоминания заключенных хранились во флаконах с бирками.       Я запер кабинет на все известные заклинания и сел за свой стол, установив посередине чашу.       Воспоминания Дамблдора стояли в ячейках. Я не знал, с какого начать, поэтому схватил первый с левого края и, не давая себе времени передумать, опрокинул его в чашу.       Воспоминание закрутилось воронкой, на поверхность всплыли чьи-то размытые лица.       Соберись, Гарри. Ты должен узнать правду.       Я решительно опустил лицо в чашу.       Тесная серая комната с облупившейся на стенах штукатуркой. На узенькой кровати с таким же серым, как стены, покрывалом сидит очаровательный мальчик лет двенадцати.       — Том! — узнать его не трудно: эти глаза ни с чем не спутать.       Я улыбнулся, но потом заметил стоящего рядом с ним молодого Дамблдора, и улыбка стекла с моего лица.       Сердце застучало в груди как бешеное. Прошлое Тома — серое и безрадостное, ужасное. Это место не подходило ребенку.       Я горько засмеялся, когда он попытался командовать Дамблдором. Уже в одиннадцать характер у него был что надо. Его трофеи в шкафу вызвали тянущее чувство под ребрами: я тоже в детстве брал без спросу игрушки других детей, потому что своих у меня никогда не было. Но потом тетка Петунья нашла мой тайник в саду, я был выпорот и навсегда зарекся брать то, что мне не принадлежит.       Поступок директора вызвал у меня вспышку негодования. Вот, что я усвоил — ребенку надо все объяснять, разговаривать с ним, а не просто запрещать и пытаться напугать.       Я вынырнул из воспоминания и сразу же открыл следующее. Видеть Тома в трезвом уме и здравой памяти было потрясающе. Он был скрытным и озлобленным ребенком, не доверяющим взрослым, и я его хорошо понимал. Как это ни странно, я, кажется, гордился им.       Но в этом воспоминании Дамблдор выглядел совсем молодым и это настораживало. Я не знал, когда он обзавелся сединой и колокольчиками в бороде, но что-то подсказывало, что это не могло произойти тридцать лет назад. Ему уже тогда должно было быть девяносто!       Скорее, следующее воспоминание!       У пятнадцатилетнего Тома были круглые щеки и зачесанные назад волосы. Я протянул к нему руку, но она прошла сквозь фантома.       Слизеринец. Он был слизеринцем, кто бы сомневался.       — Теперь школу закроют, профессор?       — Боюсь, что так.       Отчаяние на его лице было мне знакомо. Но никто, кроме меня, его не заметил.       Следующее воспоминание, скорее!       Том вытянулся, но его щёки по-прежнему были слегка округлые. Сравнив нынешнего Тома и воспоминание, я понял, что сейчас он выглядит намного старше подростка, каким он мне всегда казался.       — Профессор, что вы знаете о крестражах?       Рассказ пухлощёкого старика с моржовыми усами заставил мои внутренности покрыться льдом.       Нет.       Том не мог… Он же совсем мальчишка!       Следующее, скорее!       Том в доме Хэпзибы Смит. Он вытянулся ещё больше, похудел, теперь это именно мой Том. Его глаза такие же: полные безумия и целеустремленности. Он завораживал и очаровывал.       Чем больше я смотрел воспоминаний, тем труднее становилось дышать. Кашель вернулся с новой силой.       — Ты снова здесь, Том, — у Дамблдора первая седина в рыжей бороде.       — Я хочу стать преподавателем.       В этом воспоминании я практически не мог узнать Тома. Его лицо словно смазалось, истончилось, руки превратились в паучьи бледные лапы.       — Я слышал, вы с друзьями многое натворили, Том. Или мне называть тебя Лорд Волдеморт?       Я закричал и воспоминание оборвалось.       Нет. Не может быть.       Волдеморт умер в восемьдесят первом. Том не может быть им, он совсем не похож на психопата-магглоненавистника.       Позавчера мы ели мороженое в маггловском кафе. Это какая-то ошибка.       Я схватил последний оставшийся флакон.       В этом воспоминании седой Дамблдор с обугленной рукой сидел в пыльном кресле в тесной комнате. Снизу доносились крики веселья и пьяного кутежа.       — Когда ты посмотришь это воспоминание, Гарри, я буду давно мёртв.       — Что вы натворили? — спрашивать бесполезно, но я спросил.       Весь мой мир разваливался на куски и исчезал в черной воронке океана прямо сейчас.       — Это я отправил тебе то письмо, мой мальчик. Если ты здесь — значит, ты последовал за музыкой. Я боялся, что кто-то перехватит эти воспоминания, прости за эти загадки.       Он выглядел совсем плохо. Лицо сливалось с белой бородой, рука, черная и сморщенная, покоилась на вытертом подлокотнике.       — Я начну издалека. В этих воспоминаниях ты увидел путь самого темного мага столетия — Лорда Волдеморта. Я пытался оградить тебя от него, но это невозможно. О вас двоих было произнесено пророчество.       — Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… Рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… И Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой… Тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца…       — Именно поэтому Лорд Волдеморт пришёл в ваш дом в Хэллоуин восемьдесят первого. Он хотел убить тебя, но любовь твоей матери защитила тебя, и он развоплотился от своего заклятия, но не умер. Он обезопасил себя от смерти с помощью крестражей — предметов, куда спрятал куски своей души. И я лишь недавно понял, что ты — один из них. В ту ночь кусок его души откололся и попал в тебя.       Рука непроизвольно потянулась к шраму.       Что за дерьмо?!       — Я пытался уничтожить его крестражи, но, как видишь, я потерпел поражение, — Он поднимает вверх свою черную руку. — Тогда я ещё не знал, что ты — один из них.       Какого Мордреда? Дамблдор перед смертью выжил из ума? Что вообще это значит?       — Не суди меня, мой мальчик. Я сделал всё, чтобы оградить тебя и весь мир от этого монстра. Когда тебе было двенадцать, Том возродился из своего самого первого крестража благодаря малышке Джинни Уизли: он вытянул всю её жизнь через дневник, в который она писала. Когда я нашел их, было слишком поздно — Джинни была мертва, а Том обрел материальное, живое тело. И я… Я решил рискнуть. Расставил ловушку, дал молодому Тому из крестража уйти на поиски кусочка своей самой старшей версии. Как видишь, у меня все получилось: Волдеморт вселился в свое молодое тело, а я сумел поймать его, пока он был слишком слаб. Я стер ему память и поместил в Азкабан, чтобы он не натворил бед, пока я уничтожаю его крестражи. Но потом… Потом я узнал, что ты — один из них, мой мальчик. Я не успел найти решение, как видишь, я умираю. — Дамблдор поднял черную руку и грустно улыбнулся, глядя на неё. — Все, что мне остается, это передать эту ношу тебе, в надежде, что ты сможешь найти лучший выход. Прости меня. ***       В доме Рона и Гермионы всегда было чисто. Вся мебель подобрана в тон, ничего не выбивалось из идеальной строгости линий и цветов. Помню, поначалу Рон сходил от этого с ума. Он привык жить в полнейшем хаосе, но Гермиона быстро приучила его к своим порядкам.       Даже удивительно, как воспитанный Молли Уизли Рон нашел своё счастье с такой девушкой, как Гермиона. Она буквально вылепила его заново.       Ему это, конечно, пошло на пользу.       Никто не проснулся, когда я вывалился из камина на кухне — было слишком рано. Я просто лег на диван в гостиной и натянул сверху бежевый пушистый плед.       Закрыть бы глаза и никогда больше не открывать. Я находился в каком-то оцепенении. Я всё осознавал, но будто не всерьез.       Ну не может такого быть. Не со мной! Это история из романа, но не из жизни.       Я освободил убийцу своих родителей, прожил с ним в моём доме три месяца и влюбился в него?       Нет! Том — это просто Том. Он боялся закрытых дверей, яркого света и открытых пространств. Он был упрям и не понимал юмора, он любил обниматься и читать маггловские романы в потертых обложках, он грустил под виолончель и обожал музыку со словами, он любил смотреть, как я ем его стряпню, и ждал меня с работы, сидя в кресле у камина.       Я не хотел, чтобы он был Волдемортом. Я не хотел быть его крестражем. Я не хотел… Лучше бы я никогда не ходил к МакГонагал.       Очередной приступ кашля накрыл меня совершенно неожиданно. Я пытался наложить заглушающие, но ничего не вышло — я содрогался в болезненных спазмах, губы одеревенели.       — Гарри! Что ты… Как ты здесь оказался? — Мой кашель, естественно, разбудил хозяев. — Мерлин мой, что с тобой случилось?       Гермиона, очень домашняя и милая в лиловом халате, попыталась влить в меня зелье, пока Рон в одних трусах бестолково метался вокруг.       — Простите, — мой голос напоминал скрежет наждачки, — я не хотел… Мне некуда больше…       — Тише, молчи! Дай зелью подействовать! — Рука Гермионы застряла в моих влажных волосах. Она устроилась на самом краешке дивана и гладила меня, как маленького ребёнка.       Рядом с ней я всегда чувствовал себя в безопасности.       — Дружище, что случилось? — Рон переминался с ноги на ногу, с крепко зажатой в кулаке палочкой, словно сейчас к ним в дом должны были ворваться гнавшиеся за мной дементоры. — Амбридж что-то сделала?       Конечно, он волновался. Я никогда не позволял себе вваливаться в их дом посреди ночи. Я вообще старался никогда им не мешать и не навязываться, но сегодня у меня кончился лимит стойкости.       Я больше не знал, что делать.       — Нет, ничего страшного. — Кашель утих, и я смог вздохнуть полной грудью. — Простите, что побеспокоил вас, мне пора.       Я не знал, куда идти, но всё равно поднялся на ноги. С моей стороны было так эгоистично разрушать их устоявшийся счастливый мир своими проблемами. Я просто не мог так поступить.       — Стоять, Гарри Джеймс Поттер! — с возрастом её интонации всё больше напоминали мне миссис Молли Уизли. — Что произошло?       Она толкнула меня обратно на диван, и я упал, как мешок с удобрениями. Сил больше не было.       — Гарри, друг, ты нас пугаешь. — Рон присел на корточки перед диваном и обеспокоенно заглянул мне в глаза.       — Я просто… — Я попытался придумать хоть что-то, чтобы не пугать их, чтобы не рассказывать правду, но в голове был только шестнадцатилетний Том: «Что вы знаете о крестражах, профессор?» — Мне очень плохо. Простите, что потревожил вас.       — Гарри! — Гермиона сжала мою руку до хруста. — Ты придурок! Ну почему ты всегда пытаешься скрыть свои проблемы? Всё хорошо, мы поддержим тебя!       — Да, друг. — Рон редко выглядел настолько серьезным. — Ты можешь все нам рассказать, перестань делать вид, что ты — третий лишний. Это тупо. Ты как королева драмы.       — Рон! — шикнула Гермиона.       — Что Рон?! Он действительно вечно разводит трагедию, вместо того, чтобы просто рассказать!       Мне стало смешно. Рон прав, я — королева драмы.       — Как же я вас люблю… — улыбка растянула губы помимо воли. Я не заслуживал таких замечательных друзей. Знали бы они, что я сделал…       — Он, кажется, поехал крышей. — Рон опасливо на меня глянул и положил свою здоровую мозолистую ладонь мне на лоб. — Ты слышала? Он сказал, что любит нас.       — Простите, что напугал вас. — Я не контролировал свой рот, он сам что-то говорил. — Я просто сглупил и не знал, куда ещё податься. У вас я чувствую себя в безопасности. Простите, что разбудил.       — Мерлин, Гарри! Ты меня пугаешь! Да что случилось, объяснишь ты или нет? — Гермиона оттолкнула руку Рона и сама потрогала мой лоб.       Я скрывал от вас тайного заключенного, я убил невинного волшебника, я влюбился в убийцу моих родителей…       — Я просто расстроен и хочу поспать. Можно, я останусь на диване?       Возвращение домой пугало до дрожи. Вдруг я увижу, что всё это время он ломал комедию? Может, он уже успел восстановить память и просто выжидал удобного случая, чтобы убить меня?       Его взгляд, как у хищника в засаде, его настойчивые руки, стальными обручами стискивающие мою талию, его губы, жадно исследующие мою шею…       Пока я не видел его, во мне теплилась надежда, что всё могло быть как раньше.       Наш поцелуй… Я никогда не испытывал ничего подобного. Разве мог убийца, разорвавший свою душу на семь частей, так целовать?       — Оставайся, конечно. Отдохни. Расскажешь, когда будешь готов.       Друзья оставили меня на диване и пошли досыпать, а я зарылся поглубже в плед и закрыл слезящиеся глаза.       Вот бы уснуть и, проснувшись, обнаружить, что все это лишь страшный сон. ***       — Нет, только не Гарри, прошу, только не Гарри!       — Отойди, девчонка!       — Пожалуйста, только не трогайте моего сына!       — Авада Кедавра!       — Пустите меня к нему, немедленно!       — Он устал и спит, кто вы вообще такой?       — Я его… Я Том!       В глаза будто песка насыпали, я с трудом разлепил веки, пытаясь вырваться из удушающих оков сна. Давненько я не видел этого кошмара.       Комната обрела четкость. Солнце скрылось за тяжелыми черными тучами, в гостиной было сумрачно и прохладно.       — Гарри ничего о вас не рассказывал, как вы вообще сюда попали? — голос Гермионы, доносившийся из кухни, был напряжен и тверд.       — Я живу с ним уже довольно давно, через камин на Гриммо я к вам и попал, милочка!       Я подскочил с дивана быстрее снитча.       Том здесь!       Точнее, Лорд Волдеморт.       — Милочка?! Ты назвал меня милочкой, наглый мальчишка?! — от злости она сорвалась на фальцет.       — Герм, Герм, успокойся. Давай узнаем, почему это он живёт с Гарри, а? — успокаивающе прогудел Рон.       На лбу выступила холодная испарина. Я привел в дом своих друзей опасного психопата.       Я бросился на кухню, выхватив палочку.       — Мы с ним встречаемся. Меня зовут Томаш Мендес, я беженец из Ливана. Простите, если я вас напугал, просто Гарри ушел вчера из дома и не вернулся ночевать, мы с ним немного повздорили и… Гарри! — он прервал свою складную ложь, когда увидел меня.       Я тоже застыл столбом, забыв все слова.       Он вышел из дома сам, один. И не куда-то в маггловский район, а в дом волшебников, с которыми ни разу не виделся. У него появились темные круги под глазами, губы были искусаны в кровь и волосы стояли дыбом. Моя футболка для сна была мала ему в плечах и смотрелась нелепо.       — Выглядишь ужасно. Пойдем домой. — Он шагнул ко мне, протянув руку. Я увидел то же отчаяние в его глазах, что видел в воспоминании.       Тело само дернулось в сторону, подальше от его руки.       — Гарри… — Его рука безвольно упала, свет в глазах погас, совсем как в те времена, когда я только вытащил его из-за решетки.       Он убил моих родителей, он убил десятки других хороших волшебников и неизвестное количество магглов. Почему же сердце так щемило от боли и сожаления? Я как будто оттолкнул своего же ребенка, бросившегося ко мне за помощью.       Я не смог ничего сказать. Рот не открылся. Я мог только смотреть на него и пытаться придумать, что мне делать дальше.       — Гарри? Объяснишь? — Рон первым заметил, что со мной что-то не так. Он положил мне на плечо свою тяжелую лапищу и сжал его в жесте поддержки.       — Гарри? — Том разбивал моё сердце в мелкую крошку. Он просто смотрел. Этот взгляд отныне станет сниться мне в кошмарах.       — Это Том. Это о нем я не мог вам рассказать, — губы слушались меня плохо. Я выталкивал эти слова только потому, что боялся подставить друзей.       Хренов Волдеморт прямо сейчас стоял на их кухне!       Но и мой Том прямо сейчас сходил с ума от тоски, боли и непонимания. А ведь я обещал защитить его. Я обещал, что всегда буду рядом.       В висках заломило со страшной силой. Что мне делать?