Пятьсот пятьдесят седьмой

      Я не выдержал. Тело само качнулось в его сторону.       Его ладонь была влажной и по-прежнему холодной. В глазах вспыхнуло облегчение вперемешку со страхом. Я не мог видеть в нем Волдеморта, просто не мог.       — Прости. — Я как в бреду начал лихорадочно целовать его костяшки, ловить губами выпуклости вен, прижиматься щекой к тыльной стороне ладони, и не мог перестать истекать кровью внутри. — Прости. Я не должен был бросать тебя.       Я все же упал в бездну с чарующими огоньками и теперь барахтался в ней, пытаясь сделать хоть глоток воздуха, но ничего не получалось — она лишь затягивала все сильнее.       — Ох, чёрт… — Рон присвистнул, как невоспитанный подросток, и хохотнул. — Так в ЭТОМ всё дело? Мать моя…       — Ну-ка цыц! — оборвала его Гермиона. — Гарри, что же ты сразу не сказал? Мы рады за тебя! Не важно, что вы, хм… Несмотря на вашу принадлежность к одному полу. Что за глупости, в самом деле. Мы же в двадцать первом веке живём.       — Да, друг! Ну и напугал ты нас! Подумать только, ты — и по пидрю… Ай! Я хотел сказать, что поддерживаю тебя, — красный след от щипка Гермионы на его руке был виден даже мне с моим плохим зрением.       — Простите, что напугал. — Выхода не было, я мог только увести его подальше от них — моей единственной семьи, которую он ещё не прикончил.       Или я делал это потому, что боль в его глазах словно выкручивала мне кости. Я совсем запутался.       — Почему ты не вернулся? Почему? Я прождал всю ночь, — у Тома из воспоминаний всегда было напряженное лицо, как будто он готовился к нападению. У моего Тома лицо совсем другое: доверчиво расслабленное, беззащитное и в то же время готовое к разочарованиям. Как будто он привык, что никто никогда его не поддержит и не поймет, и смирился с этим.       Я не мог себе объяснить, как я это понимал, просто чувствовал, и всё.       — Я всё тебе объясню позже. Пойдём домой? — мой рот жил отдельной жизнью, он что-то говорил, целовал его руку и совсем не собирался оправдываться перед Роном и Гермионой.       Только Том, Том, Том.       Лорд Волдеморт.       Это было безумием, но мне хотелось упасть к его ногам и просить прощения за то, что заставил волноваться, за то, что причинил боль.       — Пойдём. — Он потянул меня за руку к камину, даже не потрудившись попрощаться с Роном и Гермионой.       — Приходите завтра на ужин! — в спину крикнула Гермиона, и в её голосе прозвучала угроза. — Томаш, приятно познакомиться!       — Взаимно, простите за вторжение. — Том крепко стиснул мою талию, мы еле поместились в камин вдвоем.       Как он мог так спокойно разговаривать с другими людьми?       — Площадь Гриммо, 12!       Вихрь зеленого пламени подхватил нас и понес сквозь пространство с бешеной скоростью. Голова заболела от ярких вспышек, желудок скрутило и к горлу подступила кислота.       Когда нас выбросило на пыльный ковер в гостиной особняка, я еле удержал желудок на месте.       — Почему ты ушел? Я подумал, что никогда больше тебя не увижу. Никогда, никогда так не делай, Гарри. Я убью тебя, клянусь! Я убью тебя, если ты покинешь меня.       У него мелко подрагивали пальцы. Он больно вцепился в мое предплечье и не отпускал, только смотрел в лицо отчаянно и пронзительно, а я не знал, что ответить ему.       Глядя во тьму его глаз, полыхающую безумием, я умирал.       — Я испугал тебя? Я не хотел заставлять. Я не подумал, что ты, может, совсем не такой. Я разобрался, я прочитал, что сильно давил на тебя. Так пишет Джилиан Мор в своей книге: Воспитай великого мага. Она не советует навязывать ребенку свои эмоции и ожидания, а я именно так с тобой и поступил, прости… Я же понимал, что ты не хочешь, но все равно воспользовался…       Он говорил быстро, комкая окончания слов, не выпуская мою руку. Он был взволнован и очень переживал. Разве мог бы Волдеморт вести себя так? Даже опытный театрал так не сыграл бы. Волдеморт хладнокровно убил мою мать, моего отца и пытался убить маленького ребенка.       Том был на грани истерики, он чувствовал, что мои чувства изменились. Теперь понятно, почему я так чутко улавливал все оттенки его настроения — это всё связь крестража и хозяина. Проживая с ним продолжительное время, я настроился на него, как антенна вредноскопа.       Может, и чувства мои — не настоящие? Может, это крестраж заставлял меня так сильно его любить?       В голову вдруг пришла глупая, неуместная мысль.       — Ты читал книгу по воспитанию ребенка? Почему? — гораздо безопаснее думать о всякой чепухе, это отвлекало от пугающей неизвестности.       — Я пытался понять, что делаю не так, почему ты меня отвергаешь, — тут же честно ответил он, не скрывая облегчения от того, что я с ним заговорил. — И если ты хоть немного похож на сына миссис Мор, то я всё понял правильно.       Смех вскипел в груди и попросился наружу.       Волдеморт говорил мне, что читал книгу о воспитании ребенка. Он убил мою мать! Убил!       Я закатился так, что смех перерос в кашель и обратно. Невозможно, нереально. Всё это сон, страшный сон.       — Я не понимаю, почему ты смеешься. Но этот смех мне не нравится. Гарри?       Сейчас я четко увидел, что ему не шестнадцать и даже не двадцать, когда мне было, с чем сравнивать. В шестнадцать у него были очаровательные щечки и взгляд Дьявола.       А передо мной сидел мужчина, оторванный от реальности на долгие годы. У него твердые, высеченные из камня черты лица, дневная жёсткая щетина, сломленный взгляд и скорбные морщинки возле губ, совсем незаметные, если не присматриваться.       Но он совсем не тот Волдеморт, что разговаривал с Дамблдором, когда просил должность учителя. У того лицо было обезображено какими-то ритуалами, он весь был как дикий зверь — опасный и страшный. Бесчувственный.       Мой Том Риддл совсем не такой. Он не помнил свою жизнь, он ничего не знал, он доверял мне и ждал моей поддержки. Разве я могу подвести моего Тома?       Я вдруг ясно осознал, что не смогу убить его. Я лучше убью ещё парочку Дагвортов Пейджей, убью старого надзирателя, убью остатки своего благородства. Кажется, только что я расставил приоритеты.       — Всё сложно, Том. — Я попытался успокоить его, как всегда. Не знаю, как влиял на это крестраж в моей голове, но я физически не мог переносить его страдания. — Я многое не могу тебе объяснить. Я правда, правда не знаю, что тебе сказать.       — Скажи, почему ты злишься на меня? Почему ты оставил меня? Ты же обещал всегда быть рядом…       Раньше, ещё день назад я чувствовал себя подонком за то, что любил нездорового, нестабильного эмоционально парня. Сейчас я чувствовал себя подонком ещё больше, потому что продолжал любить убийцу моей семьи.       — Я буду рядом. — Я действительно обещал ему это, и я теперь просто вынужден был быть с ним рядом, чтобы он не натворил ничего «такого». — Но я очень прошу — не требуй от меня чего-то большего, чем я могу предложить.       Выкрутился, ушел от ответа, как настоящий слизеринец. Не зря Шляпа предлагала мне этот факультет.       — Я не понимаю! — злость окрасила его щёки румянцем и ещё больше отдалила от образа холодного, сдержанного Волдеморта. Тот умел держать себя в руках, наверняка. — Почему ты не скажешь всё прямо? Я хочу целовать тебя, я хочу спать с тобой в одной кровати, я только из-за тебя стараюсь стать нормальным! Чтобы ты, наконец, перестал от меня бегать и считать каким-то больным!       — Ты был в изоляции двадцать два года. Ты не знаешь, кем ты был раньше. Ты ничего не знаешь о жизни. Может, ты и думаешь, что хочешь меня, но это все — только твой способ справиться с произошедшим.       — Не думай, что знаешь, что я чувствую. Я был в изоляции, но я не сошел с ума. Я много читал, размышлял, анализировал. Я чертовы двадцать два года пытался понять, что движет людьми! Я только тем и занимался, что думал, думал, думал!       — Что ты чувствовал? — перебил я его внезапно. Мне действительно не приходило в голову, что всё это время он ЖИЛ. Он не был в какой-то коме, он жил: ел, спал, читал, писал и рисовал, ходил в туалет. Слушал рассказы Филлипса и музыку, отжимался на кулаках и приседал. — Когда ты очнулся и понял, что не знаешь, кто ты и где ты? И потом? Что ты чувствовал всё это время?       Стало немного стыдно за свой эгоизм. Я зациклился на том, что должен или не должен чувствовать к нему, а о нем не подумал. Он же не с Луны свалился, он сидел в тюрьме.       — Что я чувствовал? — Ему, кажется, вожжа попала под хвост. Он вскочил на ноги и меня потянул следом за собой на диван. — Я расскажу, ЧТО я чувствовал!       — Прости, я не хотел тебя задеть. Мне правда… Я правда хочу знать. Расскажи. — Я успокаивающе погладил его сжатый кулак. Этот жест въелся в меня, как самое опасное зелье. — Я не издеваюсь или что-то в этом роде…       — Правда хочешь знать?       Он немного успокоился и сел рядом со мной на диван, но больше не пытался притиснуться ко мне вплотную. Он дал мне пространство.       — Да. Я не пытаюсь принизить твои переживания. Я только сейчас понял, что ты всё это время не был в коме или в беспамятстве… Ты же жил… как-то. Я идиот, прости.       Я улыбался убийце моей семьи. Дамблдор это имел в виду, когда говорил, что любовь — это самый великий дар?       Посмотрите, профессор, куда она меня привела. Я совершенно не помню своих родителей, я вырос с магглами — у меня вообще не было никакой семьи. Раньше. Сейчас Том — моя семья, я чувствую это. Прогнать его — все равно, что отрубить себе руки и ноги.       — Я очнулся в этой клетке и увидел Филлипса. У него было гладкое и гадкое лицо и короткая черная борода, и я подумал — как будто Игорь привел себя в порядок и отъелся. Потом, сколько бы я ни старался, я так и не смог понять, кто такой этот Игорь и почему я вообще о нём вспомнил. — Он пожал плечами и провел рукой по дивану ближе к моему бедру, но потом будто вспомнил, что нельзя, и одернул её.       Я слишком привык реагировать на его действия. Я схватил его ладонь быстрее, чем мозг послал сигнал: это же Волдеморт, ты, придурок!       Я не мог! Не мог слить их воедино в сознании! Это, Мордред подери, два разных человека!       Когда я умру и встречусь с родителями, они плюнут мне в лицо.       — Я плохо помню первые годы заточения. Я совсем ничего не понимал, каждый день был пыткой. Я кричал, пытался найти выход, спрашивал своих тюремщиков, но в ответ получал только молчание. Потом я понял, что могу слышать Филлипса, а он меня — нет. Я не мог с ним поговорить, никак. У меня не было ни книг, ни чернил с пергаментами — ничего. В клетке стоял только старый граммофон и ящик с пластинками. Каждый день ничем не отличался от предыдущего. Я помню только страх и отчаяние.       Я тяжело сглотнул. Насколько это было оправдано со стороны Дамблдора? Преступник даже не помнил своих преступлений.       — Я понимал, что я волшебник, знал, что так не должно быть, но больше ничего. Кто я? За что? Что вообще происходит? Не знаю, кажется, я тогда очень быстро сдался… Не помню. Помню только, что боялся уснуть и дальше всё размывается.       Он замолчал, смотря в одну точку. В гостиной было сумрачно — светил только один светильник у камина, шторы были плотно задернуты, камин давно потух. В доме то и дело что-то шуршало, скрипело и вздыхало, как живое.       Я раньше не замечал, насколько мой дом отличается от Азкабана. Мне всегда казалось, что они жуть как похожи, но это не так. Даже в сумраке тут уютно и тепло, нет сквозняков и сырости. А рядом с Ним так вообще кажется, что тут очень жарко.       — А что ты помнишь? — мне стало как-то неловко. Что я мог сказать в такой ситуации? Очень хотелось поддержать его, но в то же время я помнил, кто он такой.       Это какой-то сюрреализм, бред сумасшедшего. Я испытывал вину за то, что чувствовал.       — Помню, как впервые решил бороться. Я взял кофр от пластинки и написал на нём своей кровью: кто я? Когда он пришел в очередной раз, я подошёл к решетке и поднял кофр. Тогда он промолчал. Не знаю, когда он решил сжалиться. Просто однажды он обратился ко мне: Том. Это было так странно… Осознавать, что у меня есть имя. Мне оно совсем не понравилось. Я ожидал не этого.       Дамблдор упоминал, что он не любил имя своего отца — маггла. Значит, даже потеряв память, он остался тем же?       — Потом он сжалился надо мной. Я просыпался и видел перед собой книги. Это было такое счастье! Мне казалось, что я наконец-то ожил! Я читал без перерыва на сон, я был так счастлив. Просто бегать глазами по строкам — это было так великолепно. Мне казалось, ещё чуть-чуть, и я всё вспомню. Но я не вспоминал. Знаешь, как бывает, когда ты просыпаешься и пытаешься вспомнить свой сон? Где-то там, на грани, ты все помнишь и осознаешь, но стоит открыть глаза — и пустота. Я ненавидел это чувство. Это самое яркое, что я запомнил. Потом было просто… День за днем, наедине с книгами и музыкой. Что бы я ни писал ему, он молчал. Просто приносил мне еду, очищал меня, подолгу смотрел и уходил. Было время, когда я думал, что больше не вынесу этого. Я пытался разбить голову о ножку кровати. У меня ничего не получилось — все в той камере было заколдовано так, чтобы не причинять вреда. Я мечтал, чтобы всё это прекратилось, я не понимал, почему со мной так поступают. Я кричал в пустоту, я пытался задушить себя простыней, я расцарапывал руки ногтями — и никак не мог достичь покоя. Даже когда я сильно калечил себя, смерть все не наступала.       У меня зачесались глаза. Он заслужил всё, что с ним произошло, но… Он же не знал, за что страдает. Разве это справедливость?       Я сжал его руку крепче, давая почувствовать, что я — рядом.       — Я помню, когда перестал пытаться умереть. Он принес мне новую книгу. Не помню названия, но там была такая фраза: если вы испытываете страдания, значит, вы живы… Что-то вроде того. И я вдруг так захотел… просто быть. Жить, узнавать что-то, становиться сильнее! Не знаю. Я не хотел сдаваться. Я сказал себе — однажды ты выберешься отсюда. И я начал действовать. Я выполнял физические упражнения, я пел, разбирал музыку, сочинял новую, читал книги и пытался написать свою, я рисовал свои сны… В каждый момент отчаяния я находил что-то, что удержит меня от безумия. Знаешь, я хотел злиться, но не знал — на кого. Тогда я просто стал внимательнее читать, разбираться в мотивах героев. Я обдумывал каждое слово и это давало мне силы жить дальше.       Меня пробрала дрожь. Я очень ярко представил себя на его месте. Я бы так не смог. Каково это? Какую нужно иметь силу воли вообще, чтобы это пережить?       Волдеморт не просто был самым выдающимся темным волшебником столетия. Он действительно был гением, который смог выдержать невероятную пытку, пытку беспамятством, временем и изоляцией. Что бы он сделал с нашим миром, если бы не выбрал кривую дорожку убийств и темной магии?       Глаза зачесались с новой силой.       Столько загубленных жизней, столько боли… Почему, почему меня не было с ним в то время, когда он только свернул с истинного пути на путь тьмы? Смог бы я его остановить?       Круглые щёчки, пухлые губы, причёска «британка», накрахмаленный воротничок… Он был совсем один, озлобленный и никому не доверяющий. Он был ребенком, которого никто не любил.       — Гарри, только не жалей меня. — Он коснулся моей щеки своей прохладной ладонью, и я закрыл глаза. — Я не хочу твоей жалости.       Так много было сделано неправильно.       Жизнь совсем не такая, как казалось в школе. Нет ничего хорошего и плохого, есть только люди, и то, что они делают друг с другом. Это бесконечный, непрерывный цикл.       — А что, если ты всё это заслужил? Вдруг тебя заточили за твои проступки? — Я давился словами и ненавидел себя за них, но не мог их не сказать.       — И об этом я думал. Но я бы хотел помнить, что я сделал. Иначе, какой смысл? Может, я и сделал нечто ужасное. Но зачем стирать память? Это не имеет никакого смысла…       Смысл только в том, что он — бессмертен. Убей его Дамблдор — и он бы возродился вновь. Вот почему он выбрал такой путь. Пока Том не помнит, что совершил, он не может вернуть себя настоящего. И раз уж убить его можно только убив меня — это единственный путь.       — А ты бы хотел вспомнить? Что, если бы ты сделал нечто настолько ужасное, что даже память об этом — непростительна? Ты бы хотел вспомнить, кем ты был?       Это всё равно, что играть с адским пламенем. Кажется, я не настолько здоров и устойчив, как предполагал.       — Раньше думал, что хочу. — Он задумчиво перебирал мои пальцы, рассматривая их, словно видел впервые, и горящий в камине огонь красиво отражался в его глазах. В моей мятой футболке и мягких домашних штанах он походил на Волдеморта не больше, чем я. — Но последнее время… Всё изменилось. Ты всё изменил.       Я изо всех сил зажмурился.       Верить Волдеморту — ну ты и дурак, Гарри Поттер. Так и умрёшь наивным простаком.       — Почему?       Дерьмо, дерьмо! Какого хрена я это спрашиваю?       Чёртово сердце застучало в груди, грозя пробить грудную клетку.       — Я давно уже не верил, что живу по-настоящему. Когда ты пришёл за мной, я решил — что это, наконец-то, мой посмертный сон. Ты был таким… Ты отличался от всех тех людей, что окружали меня с освобождения. Печальный ангел, страдающий, но не сломленный. Я просто не поверил, что всё это по-настоящему. И не верил до того дня, когда ты засунул мокрый палец мне в ухо. Я просто плыл по течению и думал, что наконец- то обрел покой где-то вне этого мира. С тобой, мой ангел.       — Почему? — Я не заметил, как придвинулся к нему ближе и обнял, буквально сдавив его руками. — Почему ты так думал? Разве я похож на ангела? Чепуха.       Я вспомнил, какой он был тихий и настороженный. Как он отмалчивался, как трогал стены, как боялся дверей. Он смотрел на меня и молчал, боялся сказать и слово. Он думал, что я — ненастоящий. Что весь его мир — одна сплошная галлюцинация умирающего мозга.       Разжать руки и отпустить его было невозможно.       — Почему? Ты ещё спрашиваешь? — Он расслабился под моими руками, я почувствовал его счастье. — Ты какой-то идеальный, я так всегда и представлял ангелов, когда читал о них: невероятно красивые, добрые и абсолютно несчастные, разочарованные в мире людей и своем Отце. Когда я увидел тебя в первый раз, я сразу понял, что ты — один из них. И не ошибся.       «Ошибся!» — хотелось крикнуть мне.       Я не ангел, а он — не жертва садиста. Мы оба заслужили эту боль.       — Я чувствую, что ты мне не веришь. Ты вообще не веришь самому себе, — вдруг заявил он, утыкаясь носом мне в щёку. — Почему? Я правда был оторван от мира, пока ты не показал мне, что всё по-настоящему. Веришь, я каждый день ждал, что вот сейчас-то проснусь на своей койке и увижу всё те же стены. Я не верил, Гарри, не верил. Даже себе я больше не мог доверять. А потом ты вдруг сделал эту дурацкую вещь с пальцем… Такого даже мне не могло присниться. С глаз словно пелена спала, я увидел, что ты — реален. Из плоти и крови. И что ты… Что ты меня привлекаешь так сильно, что сил терпеть нет.       Тот вечер и правда стал знаменательным, нет смысла отрицать, но я даже представить не мог, что этим дам ему толчок к развитию… Мерлин! Он и правда стал совсем другим после того дня.       — Я верю.       Руки сами вновь обняли его, притянули ближе, пальцы зарылись в густые короткие волосы.       Виолончель протяжно стонала, пронзительно плакала скрипка.       Он не Волдеморт. А я — не тот Гарри Поттер, чьих родителей он убил. Мы оба изменились.       — Ты как будто был создан для меня… Ты спас меня не просто так. Я верю, что это было не случайно. Я не хочу жить без тебя, понимаешь? Я готов сделать всё, что угодно ради тебя, но без тебя всё теряет смысл.       Он начал целовать мои руки так же, как я целовал его часом ранее. Он всё запоминал, он мог использовать это против меня. А у меня не было сил сопротивляться ему.       — Я опять на тебя давлю. — Он вдруг выпутался из моих рук и отстранился. — Я не хочу навязывать тебе свои чувства, оно само получается. В книге миссис Мор не сказано, что делать с этим чувством… Оно меня пугает и туманит голову. Я постоянно вспоминаю, каким ты был в моих объятиях, я вспоминаю твои губы под моими… Гарри, я… — его горячий шепот прервался, он судорожно выдохнул и сжал кулаки. — Мне так сложно сдерживаться.       Про себя я добавил: «Сказал Волдеморт».       Я точно сойду с ума.       Волдеморт хотел меня, заботился о моих чувствах и читал книги о воспитании детей, а я — национальный герой и надзиратель Азкабана, убивал невинных и мечтал трахнуть его прямо на диване в гостиной.       Хоть анекдоты сочиняй.       — Это желание… Я знаю только один способ справиться с ним самому. — Я внезапно залился краской, как первокурсник. Я на полном серьезе советовал Волдеморту подрочить?       Я очень живо представил, как он будет это делать, и в паху сразу потяжелело.        Мордред бы всё побрал!       — Я тоже знаю. Неужели ты думаешь, что я никогда не мастурбировал? — неожиданно он усмехнулся так порочно, что меня бросило в жар. Я и не подозревал, что он так умеет! — Но это тут не при чём. Не путай чувства с желанием, даже я понимаю разницу.       Я должен все ему рассказать. Я не смогу жить с ним и лгать в глаза. Он должен знать, за что его заточили в тюрьму, что он сделал с моей семьёй и почему я отвергаю его. Это будет справедливо и по отношению к нему, и к моим чувствам тоже.       — Ладно, я должен тебе кое-что рассказать.       Ни к чему это откладывать, потом я могу передумать и найти разумную причину, почему мне не стоит рассказывать Волдеморту, что он — Волдеморт.       Глупая, глупая затея. Вдруг он решит вернуть себе память и свернет на старую дорожку?       Но и вот так, как сейчас — тоже нельзя.       — В библиотеке есть книга «Взлёт и падение тёмных искусств». В ней есть глава обо мне. Прочитай её.       — Я прочитал все о тебе и этом маге, не сомневайся. — Он покачал головой и снова сжал мою руку. Это уже какая-то ненормальная тяга. — Мне жаль, что это случилось с тобой.       Так даже лучше. Нужно было просто открыть рот и сказать.       — Э-э-э… Что ты думаешь о Волдеморте? Думаешь, его идеи стоили таких жертв?       Да, оказывается, не так-то просто сообщать такие новости.       — Вообще, нет. — Он закатил глаза и возмущённо фыркнул. — Я прочитал ту книгу о нём, что стояла у тебя в самом дальнем уголке. Его цели были просто утопией. Прежде чем начинать гражданскую войну, ему бы стоило почитать Макиавелли или хотя бы Сократа. Вообще у меня сложилось впечатление, что у него поехала крыша от темных ритуалов, но он был так силен, что его сторонники просто боялись признать, что не правы, и сбежать от него подальше.       Меня пробило на нервный смех.       Волдеморт критикует самого себя, какая прелесть. Из самых ироничных вещей в моей жизни эта будет стоять на втором месте. На первом всё же та, где я влюбился в своего несостоявшегося убийцу.       Мерлин, ему же на самом деле лет девяносто! Я — растлитель престарелых психопатов.       Смех прорвался наружу вместе с кашлем.       Когда-нибудь в глубокой старости я напишу мемуары о своей жизни. И вот в этом моменте я напишу, что испытал большое отвращение к сидящему рядом мужчине. Красиво напишу, с метафорами, например: всё мое естество пронзила сильная ненависть и отвращение к монстру, разрушившему тысячи семей.       Конечно, придётся потренироваться в изложении своих мыслей.       Я никогда никому не признаюсь, что это неправда. Я всё равно видел перед собой только Тома — совершенно другого человека. И я любил его.       Мерлин всемогущий, как же я любил его…       — Ты и есть Волдеморт, ха-ха-пха, — смех и кашель не остановить. — Это ты поехал крышей и убил мою семью, ха-пхах, а потом пропал на одиннадцать лет. А когда ты возродился, тебе стерли память и поместили в тюрьму, потому что ты, сюрприз-сюрприз, бессмертен!       О мёртвых либо хорошо, либо никак, но Дамблдор подкинул мне такую жирную свинью, что я очень надеялся, что он сейчас вертится в своей гробнице со скоростью моей новой метлы.       — Это опять шутка? Я её не понимаю. — Он нахмурился и посмотрел на меня с неприкрытой тревогой.       — Какие шутки, ты убил мою мать! Даже самый бездарный комик не станет так шутить.       Новый взрыв смеха вызвал такой сильный приступ кашля, что я согнулся пополам. Да когда же я уже сдохну?       — Гарри, успокойся. Я что, похож на Волдеморта? — Он наколдовал мне стакан воды той самой палочкой, которой совершал все свои преступления, заботливо поднес его к губам, обеспокоенно нахмурившись, и убрал волосы, налипшие на мой потный лоб. — У него были красные глаза со змеиными зрачками, Гарри. Посмотри на меня! Я что, вдруг облысел и превратился в красноглазое страшилище? Это даже звучит как бред.       Конечно, он не поверил. Я бы тоже не поверил.       — Ты возродился из своего самого первого крестража, который сделал в шестнадцать лет. Дамблдор заманил тебя в ловушку и осколок твоей души, который лишился тела в ту ночь на Хэллоуин, слился с тем молодым из крестража. Вот потому ты и выглядишь так молодо и не стареешь. Ты появился в результате мощнейшего темного ритуала. Ты наделал кучу крестражей, Том. Даже я — один из них. Вот почему я так медленно старею, во мне живет частица тебя. Пока я жив, ты не сможешь умереть, а я не умру, пока жив ты. Если бы ты слышал пророчество о нас, ты бы тоже сейчас хохотал до слез, ведь там было всё наоборот!       — Крестраж? Пророчество? Гарри, рассказывай понятнее. У меня сильное подозрение, что ты не в себе. Может, позвать твоих друзей? Они тебе помогут… — Он напоил меня водой, придерживая стакан. Его голос действительно подействовал успокаивающе, и я выдохнул.       Я слегка сорвался и повел себя не лучшим образом, я испугал его и расстроил.       Но у меня есть серьезная причина для этого. Хотя в мемуарах я об этом писать не стану.       — В той шкатулке, что я не мог открыть, были воспоминания о твоей жизни. Это был ты. Ты — Волдеморт. Крестражи — это осколки твоей души, заключенные в предметы. Благодаря им твоя душа не может пересечь грань, и ты не умираешь по-настоящему. О нас было произнесено пророчество, согласно которому я тот единственный, кто может тебя убить. Вот так. Я не сошел с ума.       — Если это правда, то как же Филлипсу удалось заточить меня и стереть память? Волдеморт был самым могущественным волшебником. Не кажется ли тебе это странным и надуманным? — снисходительно покачал головой Том. Я видел по его лицу, что он даже мысли не допускает о том, что он и есть тот самый Волдеморт. — Воспоминания можно подделать, Гарри. А крестражи… Это даже звучит бредово. Душу нельзя разорвать, это же не пергамент.       — Нет, нет. — Я придвинулся ближе к нему и обхватил его лицо ладонями. — Воспоминания — настоящие. Я умею их отличать, я работал аврором много лет, Том. Тебя победил Дамблдор — второй самый могущественный волшебник. Это он заточил тебя в клетку, это он стер тебе память. Чтобы ты не смог вернуться и продолжить войну… Я говорю правду. Ты — Лорд Волдеморт. Ты возродился из самого первого своего крестража, который создал, когда тебе было шестнадцать.       — Перестань! — резко перебил меня Том. — Я в это не верю! Я никогда бы не смог причинить тебе боль, никогда! Даже если я убивал тысячи волшебников, даже если был монстром, ты… Я точно знаю — тебя я бы не тронул. Вранье, это все вранье!       Мои руки безвольно упали с его щек.       — Это все, что тебя волнует? — в горле перехватило так сильно, что мне пришлось сделать глубокий вздох, широко раскрыв рот. — Ты понимаешь, что говоришь? Ты развязал войну! Много лет волшебники ПОГИБАЛИ, Том! Ты — убийца! Ты убил мою семью! Я не шучу, я не вру, ты — Волдеморт. Это факт! Этот шрам — твоих рук дело! Неужели ты не чувствовал покалывания, когда касался меня? Неужели ты ничего не чувствовал?       На мою тупую голову вдруг снизошло озарение.       Вот оно что…       Это притяжение между нами… Оно ненормально. Я думал, что только меня тянет к нему, потому что в моей голове крестраж. Но и ЕГО тянет ко мне, как к своему крестражу!       Я должен был сразу понять это, а не грешить на его неопытность в социальной и чувственной сферах. Крестраж — все дело в нем. Естественно, нестабильный, больной мужчина не кинулся бы на такого как я из-за невыносимого сексуального желания. Не называл бы моё осунувшееся лицо с огромными мешками под глазами ангельским, не сходил бы с ума по моим обветренным рукам…       Да как я только мог подумать, что это может произойти в реальной жизни?       — Я знаю, что я чувствую, — зашипел Том, резко притянув меня к себе за плечи. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Я знаю, что мне плевать на остальных. Для меня есть только ты. И я бы не смог причинить тебе никакого вреда. Это. Был. Не. Я. Я — не Волдеморт. Даже если когда-то я был им — то я другой теперь. Конкретно я никого не убивал. Я не убивал твоих родителей! Уже больше двадцати лет я не помню ничего о своей жизни, Гарри. Я стал другим человеком за это время. Не знаю и знать не хочу, что было раньше, если ты примешь меня сейчас. Та жизнь не существует для меня теперь.       Я слышал его, но не мог примириться с его словами. Я хотел обнять его, успокоить. И я хотел оттолкнуть его и забыть обо всем, что между нами было.       — Не важно, это всё не важно, — сумел выговорить я непослушными губами. — Тебя лишили памяти насильно. Это был не твой выбор — стать другим. Ты не собирался искупать свои грехи. Ты — тот, кто убил тысячи волшебников. Ты — тот, кто убил мою семью и чуть не убил меня, и это ничего не изменит.       «И я почему-то люблю тебя».       «И я ненавижу себя за эту любовь».       «Проклятый крестраж!»       Его руки разжались, и я чуть не упал без поддержки.       — Так ты… Ты никогда… Ты никогда не простишь? Никогда не забудешь этого? — его голос прозвучал так же, как когда я только услышал его впервые. И это чуть не заставило меня броситься на него с объятиями.       — Давай пока не будем говорить об этом, хорошо? — Я устало посмотрел ему в глаза. — Я растерян, я не могу принять, что ты — это он. Мне нужно больше времени. Давай оставим все, как было? Пока чт… к-ха… к-ха… к-ха…       Кашель вновь вернулся. В горле как будто застрял раскаленный уголёк. Я захрипел, сложившись пополам, вцепился в горло руками, словно мог вырвать этот дурацкий уголек из горла.       — Гарри! — Том попытался напоить меня водой, но я не смог сделать ни глотка. Я задыхался. — Гарри! Я же говорил, чтобы ты обратился к нормальному целителю, черт!       Я упал коленями на пол, но боли даже не почувствовал. Раздирающий горло кашель на этот раз напугал даже меня. Я привык жить с ним, все в Азкабане кашляли, но чтобы настолько!       Я почувствовал влагу на губах и подбородке и, смутившись, попытался вытереть мокроту, но…       — Дерьмо! У тебя кровь! — рявкнул где-то рядом Том. — Нужно вызвать целителей, Гарри!       Я отстраненно подумал, что целителей вызвать не получится — на доме стояла абсолютная защита. Пока я находился тут, никто бы не смог проникнуть в дом, даже мои лучшие друзья. Только я. И Том.       Воздуха катастрофически не хватало, я упал на ковер, пытаясь сделать хоть глоточек воздуха. Со всех сторон слышался леденящий душу хриплый скулёж. Только спустя время я понял, что эти жуткие звуки издавал я сам.       Я закрыл глаза. Сознание уплывало.       Последнее, о чем я подумал перед тем, как провалиться во тьму, было: если я любил его из-за крестража во мне, то почему я так искренне старался защитить его от себя самого? ***       — Его чем-то травили на протяжении длительного времени. Уму непостижимо, как он продержался так долго! Если бы не нервное потрясение, он бы проходил ещё пару месяцев. До тех пор, пока не упал замертво.       — Но кто? Он бывал только на работе и дома, даже к нам заходил всего пару раз за несколько месяцев!       — Кто-то на работе?       — Невозможно. Он никого не подпускает близко к себе.       — Гермиона, а если это Томаш? Он же жил с Гарри, у него была масса возможностей!       — Не глупи, Рональд! Зачем ему было спасать Гарри, если он его травил?       — Откуда я знаю! Это же ты умная, вот и думай!       — А где сейчас этот Томаш? Я бы хотела его расспросить.       — Он больше у нас не появлялся, мадам Помфри. Принес Гарри к нам в дом и ушел, когда понял, что с ним все будет хорошо.       — Том, — прошептал я, различив в мешанине голосов любимое имя.       В голове словно прошел бразильский карнавал. В ушах шумело, виски ломило, как будто я пил не переставая пару недель. И эта тошнота…       — Очнулся! Слава Мерлину!       — Я же говорила, что все с ним будет хорошо. Мистер Поттер с детства был крепким орешком. Помните, как на втором курсе он упал с высоты тридцать футов, а потом ему удалили все кости?       — Мадам Помфри, спасибо вам большое!       — Гарри, дружище, ты как?       Я с трудом разлепил тяжелые веки и увидел над собой три обеспокоенных лица: Гермионы, Рона, и школьной колдоведьмы мадам Помфри.       — Где Том? — спросил я, не узнавая свой голос.       Как будто я долго кричал, сорвав голосовые связки.       — Наверное, дома. Мы не можем попасть на Гриммо. Как ты, Гарри?       Как я? Как заключенный, просидевший на верхнем этаже Азкабана больше десяти лет: разбит, подавлен и болен.       В легких больше не горело, прошло это вечное бульканье где-то в горле, в груди не пекло, не чесалось. Но я все равно чувствовал себя больным.       Почему Тома нет в этой комнате?       — Нормально, — просипел я. — Сколько я так пролежал? Мерлин, сегодня же не понедельник? Мне нужно на работу…       — Успокойся, дружище. Я связался с Джонсоном, он тебя прикроет. Тебе нужно отдохнуть недельку, у тебя было сильное отравление, — успокаивающе прогудел Рон.       — Да, Гарри. Мы не стали рисковать и позвали мадам Помфри, она быстро тебя вылечила, но…       — Но вам придется провести в постели ближайшие пять, а то и шесть дней, мистер Поттер, — не терпящим возражений тоном добавила мадам Помфри. Её голос, казалось, ничуть не изменился со школьных времен, и я на секунду ощутил себя шестнадцатилетним мальчишкой, покалечившимся на очередном квиддичном матче.       Как все просто было в те времена.       — Мне надо домой. — Я с трудом сел на постели.       Это была гостевая комната, с любовью обставленная Гермионой: на каминной полке мирно тикали изящные часики, на стенах цвета яичной скорлупы красовались легкие пейзажи, сквозь воздушную занавеску пробивались ласковые лучи солнца. Все было таким непривычно светлым, нежным и каким-то уютным. Как будто я оказался в другой жизни.       Я привык существовать в монохромном холодном мире, раздираемый кашлем и преследуемый пустыми глазами заключенных.       — Поживи немного у нас, чтобы я могла позаботиться о тебе! — Гермиона вцепилась в мои плечи и попыталась уложить обратно.       — Да, друг, лежи смирно! — Рон присел на край кровати и ткнул мне в грудь пальцем. — Тебя кто-то травил! Я думаю, что это был твой ненаглядный… ай, Гермиона! Я хотел сказать, это был этот Томаш. Я так думаю, — сказал он, потирая покрасневшую щеку, за которую его ущипнула жена.       — Это не он, — сказал я, живо вспомнив свое последнее обследование.       Живодёр.       Он не мог не заметить яд. Но он не заметил, сказал лишь, что мне нужно лечь в Мунго. Он ведь знал, что я не могу позволить себе больничный в такое время. Он собственноручно дал мне зелье, которое я пил все это время.       Вот он, предатель, которого ждал Джонсон! Шпион Амбридж! А я не слушал его, идиот.       Но почему он? Старейший целитель тюрьмы, язвительный и черствый, но неизменно понимающий и преданный. Чем она его зацепила? У него нет семьи, чтобы угрожать ей. И ему не нужны деньги, все, что его радует — это вскрывать трупы да лечить разные гадкие нагноения. Он уже лет десять пишет научные труды о влиянии дементоров на организм и доволен этим.       Что она ему пообещала?       Я срочно должен предупредить Джонсона! Главное, чтобы не было слишком поздно.       — Сколько сейчас времени? — спросил я требовательно. — Что вы сказали Джонсону обо мне?       — Да все нормально, друг. — Рон с тревогой переглянулся с Гермионой. — Ты проспал больше суток, сейчас полчетвертого, понедельник. Джонсону я сказал, что тебе нужен отгул, больше ничего. — Он отчитывался быстро и четко, не даром служил в Аврорате столько лет. — Мы с Гермионой тоже взяли отгулы.       — МакГонагалл говорит, нужно провести внеочередное собрание, — покачала головой Гермиона. — Мне страшно, Гарри. Ты должен остаться у нас. За твоим отравлением точно стоит Амбридж, она что-то затеяла, тебе нужно набраться сил.       Сил во мне было предостаточно. Я давно привык преодолевать свои слабости и сейчас не собирался разлеживаться.       — Дайте мне укрепляющее и бодрящее, — не терпящим возражений тоном попросил я.       — Мистер Поттер! — возмутилась мадам Помфри. — Отдохните хотя бы сутки!       — Да, Гарри, за день ничего не случится, полежи…       — Нет! — оборвал их я, резко поднимаясь с кровати. На мне оказалась надета слишком большая бордовая пижама Рона. — Я чувствую, вот-вот что-то случится. Мне нужно к Тому и в Азкабан, а потом я вернусь и буду лежать тут хоть неделю, хоть две.       Больше никто спорить не стал. Чета Уизли прекрасно знала меня и мою упертость.       Я принял зелья, переоделся и кинулся в камин с отчаянной надеждой выскочить по ту сторону и наткнуться на Тома, сидящего в кресле у камина.       Я не успел ему сказать, что все не так, как кажется.       Он думает, что я виню его в смерти родителей, что я никогда его не прощу. Но сейчас он другой человек, он — мой милый Том, который ждет меня с работы и пытается освоить искусство приготовления утки по-пекински. Он ничего не помнит.        Зачем я все ему рассказал? Он был Волдемортом. Что, если он решит вернуться на старую дорожку?       Наверное, я и правда идиот. Я должен был молчать об этом всю свою жизнь, должен был сделать вид, что все нормально. Я должен был держать его рядом с собой, не давать задумываться о прошлом. И мы бы могли быть вместе. Жили бы вместе, спали вместе, ели. Я бы чувствовал себя виноватым, я бы ненавидел себя за то, что делаю, но зато все были бы в безопасности. И он был бы со мной.       Но после убийства Дагворта Пэйджа я больше не хотел всего этого вранья. Я убил ради него, я хотел защищать его, я хотел, чтобы ему было хорошо, чтобы он был счастлив. И единственный выход я видел только в том, чтобы рассказать правду. Принять всё это, пережить — вместе. Мне просто нужно было время, и я не успел ему все это сказать.       — Том! — Я вылетел из камина и оказался в темной, холодной и пустой гостиной. — Том! — Я кинулся в его комнату, желая убедиться, что он дома лично, а не с помощью поисковых чар.       В его комнате тоже было темно. Слабый серый дневной свет проникал в окна сквозь плотные занавески, придавая комнате потустороннюю атмосферу. На аккуратно заправленной широкой кровати лежала моя футболка для сна.       — Нет, — прошептал я, опускаясь на кровать.       Он ушел.       Конечно, он ушел. Он захотел вспомнить, кто он, этого следовало ожидать.       Каким же я был тупым, никчемным, ослеплённым своими чувствами идиотом! Зачем я все ему рассказал? Мерлин! Я точно был не в себе. С чего я взял, что он чувствует то же, что и я?       Дамблдор рассчитывал на меня, он думал, я смогу удержать монстра в клетке. А я поддался влиянию крестража, влюбился в него и все испортил.       Остаточная слабость все ещё бродила в теле, но я встал на ноги, решительно настроенный найти его до того, как он разберется со своей памятью. У него ведь нет его знаний, ничего нет, даже денег, на это должно уйти очень много времени, пару лет точно. Я разыщу его, я смогу…       Бах!       На чердаке что-то оглушительно взорвалось.       — Что за черт! — первая мысль, что пронеслась в моей глупой голове: нападение. Кто-то, понятно, кто, решил напасть на мой дом.       Я трансгрессировал, выставив вперед палочку. Защита достаточна, чтобы отбить в одиночку все атаки изнутри. Сейчас мой дом, по сути — неприступная крепость.       — Бомбарда!       Я еле успел упасть на пол и прикрыть голову руками, посылая в нападавшего ступефай. Как он сумел проникнуть в дом?! Взрыв на секунду оглушил меня, но я быстро сориентировался и вскочил на ноги, готовясь вступить в бой.       — Гарри! Ты вернулся! — услышав знакомый голос, я чуть не рассмеялся от облегчения.       Он стоял посреди чердака с палочкой в руке. Перед ним на полу лежал потемневший от копоти медальон, который он так любил.       — Том! — Я забыл о том, кто он, и кинулся к нему. Едва мои руки крепко обхватили его плечи, едва я почувствовал запах его кожи и волос, как понял, что давно не был так счастлив.       Очень давно.       — Гарри, как ты? Я так волновался. — Он без промедления крепко стиснул меня в объятиях и зарылся носом в мои волосы.       Я никогда не испытывал ничего подобного от простых объятий. В груди словно надулся большой воздушный шар, глаза закрылись сами по себе, трепет охватил все тело.       Ненавистно было думать, что всё это лишь из-за крестража.       — Я в норме, спасибо, что отнес меня к Рону и Гермионе, — пробормотал я невнятно. Руки словно прилипли к нему, губы сами по себе прижались к его шее. — Я решил, что ты ушел.       Все слишком запуталось.       — Зачем? Я не хочу быть без тебя. Это бессмысленно. Вся эта кутерьма для меня бессмысленна, если тебя нет рядом, — прошептал он, укачивая меня, как ребенка.       Я слышал, как он тоже шумно втягивает запах моих волос, ощущал, как его руки до боли стискивают мои бока, как его тело расслабляется, как стучит его сердце.       Каким хрупким он был, когда я нашел его в том боксе. Тощий, грязный, в пятнах лишая, с отросшими засаленными волосами — казалось, он сломается от одного касания. Я не мог винить его в преступлениях, о которых он даже не помнил. Он почти четверть века провел в заточении, неужели он не расплатился если не за все грехи, то за смерть моей семьи?       Мордред бы все побрал! Это по-прежнему было сложно осмыслить. Но я должен был принять какое-то решение. Нужные слова были так близки, я мог бы открыть рот и сказать, что все хорошо, что я буду с ним, что прошлое не важно.       И тогда мир больше не увидит Волдеморта.       Но я никогда не отличался логикой и правильностью поступков. Я снова промолчал. Потому что не знал, что сказать, не представлял даже. В голове словно поселился трехголовый цербер: одна голова говорила одно, вторая другое, а третья требовала немедленно убить источник всех бед человечества и себя заодно, чтобы он никогда больше не смог возродиться.       — Угум, — выдавил я, проклиная свою глупость. Но в голову больше ничего не шло: я был оглушен его близостью и напуган своей зависимостью от него. Чувство вины маячило где-то на периферии, но я оправдывал себя тем, что это все крестраж.       Поэтому я так люблю его.       Том тяжело вздохнул, но смолчал. Мой шрам покалывало от его гнева и раздражения, смешанных с радостью и облегчением.       — Что ты делаешь с медальоном? — наконец перевел я тему, посмотрев через его плечо на помятый артефакт в черных подпалинах.       — Ничего. — Том слишком поспешно ответил и мне это не понравилось. — Так, просто тренируюсь в проклятиях. Ты же не против?       Все его чувства, транслируемые, казалось, прямо мне в голову, разом исчезли.       Я с подозрением покосился на артефакт, но решил не допытываться до правды, все же были дела поважнее. Живодер прямо сейчас находился в моей тюрьме и неизвестно, что замышлял.       — Я не против. — Я решу эту проблему потом. — Мне сейчас нужно на работу, давай поговорим вечером? О… Твоем прошлом и нашем будущем.       Я отстранился от него, отметив, с какой неохотой он разжал руки. Что-то незнакомое мне мелькнуло в его глазах, но тут же пропало. В полутьме чердака трудно было разобрать.       — Не о чем говорить, — отрезал он, отвернувшись. — Я — не Волдеморт, и не хочу им становиться. Я — Томаш Мендес, я скоро оформлю документы в Министерстве. Вот и весь разговор.       Я прикрыл глаза на мгновение, но быстро взял себя в руки.       «Как быть с крестражами, Том? — хотелось спросить мне. — Как мне жить с тобой, зная, что ты убил мою семью? Каково будет нам спустя пятьдесят лет, когда мы не постареем ни на день?»       Вечером эти вопросы придется обсудить. Одно радовало: возвращения Волдеморта не предвиделось.       — До вечера. — Я коснулся кончиками пальцев его щеки и быстро одернул руку. — Приготовишь мне свою фирменную утку сегодня?       Глаза Тома сверкнули торжеством.       — Так и знал, что тебе она понравилась, — самодовольно усмехнулся он. — Не опаздывай на этот раз.       Мне стало легче на душе. На секунду представилось, что дальше все так и будет: возвращение с работы к ужину, просьбы не опаздывать, разговоры по душам, объятия и поцелуи…       Я смогу так жить. Если буду четко разграничивать Томаша Мендеса и Лорда Волдеморта. ***       Над Азкабаном гремела гроза. Воздушные массы сталкивались в небе, обрушивая на остров жуткий грохот, волны жадно облизывали острые скалы, молнии били одна за одной. Казалось, ещё чуть-чуть, и Азкабан расколется пополам, исторгая из своего темного нутра орды дементоров.       Я поежился от холодного, яростного, бьющего в лицо ветра, и направился по тропинке к воротам. В Азкабане не было каминов, порталов и площадок трансгрессии. Попасть сюда можно было только через главные ворота, высеченные в цельном куске скалы, или по воздуху.       Нехорошее предчувствие ворочалось в груди, но я упрямо шел вперед. Подошвы моих толстых ботинок прилипали к скользкой скальной породе, чтобы меня не сдуло ветром в океан, поэтому идти было трудно. Времени поразмыслить было предостаточно.       Живодер.       Я думал, мы стали кем-то вроде друзей. Если бы не Джонсон, который взял с него обет молчания, о Томе сразу бы узнали в министерстве. Если бы я притащил к нему Дагворта Пейджа, об этом бы сразу узнали в министерстве. Это была бы катастрофа!       Я решил уволить его по надуманной причине, не собираясь показывать, что знаю о его подрывной деятельности. Джонсон придумает какую-нибудь причину, бюрократическую придирку, или, может, устроит провокацию.       — Кто идет? — услышал я усиленный сонорусом голос Пирса.       — Надзиратель Поттер, — ответил я оскалившейся горгулье у ворот. В этом месте я совсем не чувствовал себя надзирателем Азкабана: массивные величественные ворота в десять человеческих ростов словно предназначались для кого-то более сильного и огромного, нежели волшебники. Как будто эта крепость строилась не для нас, жалких и маленьких человечков.       Возможно, так и было. Кто знает, сколько лет Азкабану на самом деле. Это место высасывало жизненные силы, словно оно само имело разум и питалось нами, как дементоры питаются радостью заключенных.       Ворота распахнулись, и я вошел на территорию своей вотчины. Оглянувшись напоследок, в щели между закрывающимися воротами я увидел скалистую долину, окруженную пенистыми черными волнами. Молнии сверкали в небе одна за другой, освещая темные тучи.       Мой монохромный мир.       Я махнул рукой Пирсу, сидящему в приемной будке, и пошел в крепость. Все вокруг вдруг стало невыносимым: серые камни, холод, шум волн. Том был прав: мне нужно покинуть это место. Оно убивало меня, гасило все светлое, что ещё оставалось во мне.       Но я не мог.       Азкабан крепко меня держал и не собирался выпускать. Я тоже был заключенным на этом острове.       Я быстро поднялся наверх и толкнул дверь в свой кабинет.       — Гарри? Ты что тут делаешь?       Неожиданно, за моим столом обнаружился Робин Джонсон. При моем появлении он вскочил из-за моего стола, выпустив из рук стопку пергаментов.       — Это ты что тут делаешь? — нахмурился я, подойдя к столу вплотную. Джонсон зачем-то вытащил из картотеки дела заключенных. — Зачем тебе эти дела?       Джонсон смущённо улыбнулся и растрепал свои седые волосы.       — Да я… Видишь ли, тут такое дело… Живодер попросил предоставить ему истории болезней нескольких заключенных как можно скорее, а тебя не было, вот я и залез в кабинет. Прости, он так настаивал.       Я напрягся. Зачем Живодеру понадобились истории болезней именно в тот день, когда меня не было? Что он задумал?       — Это странно, Робин, — я решил не откладывать в долгий ящик разговор о предателе. — Я думаю, что Живодер — шпион Амбридж.       Джонсон округлил глаза и упал обратно в мое кресло.       — Чего? — переспросил он.       — Меня отравили, Робин. — Я понимал, что в это трудно поверить. Джонсон был знаком с Живодером уже лет десять. — Я пил зелья от кашля, которые он мне прописал. Когда я обследовался у него, он сказал, что это обычная пневмония и мне нужно в Мунго. Он знал, что я не могу сейчас туда обратиться, что у меня нет времени, что я не могу оставить Тома одного. Понимаешь? Я ничего не замечал, ведь тут все кашляют. А он пользовался этим. Целительница сказала, что ещё месяц — и я бы просто упал замертво, так и не поняв, что меня травят.       — Я не верю, — покачал головой Джонсон. — Ну не может этого быть! Живодер — это Живодер, он бы никогда не перешел на сторону этой жабы. Я уверен, что это не он.       Я тяжело вздохнул и присел на кресло для допроса. Конечно, Робину тяжело в это поверить. Я бы тоже не поверил, если бы кто-то попытался оговорить, например, самого Джонсона.       — Больше некому. Я пил его зелья и мне не становилось легче. Я идиот, что не замечал этого, мне было совсем не до того.       — Ох, Гарри. — Робин поднялся из кресла и принялся ходить взад вперед, сжав кулаки. — Ты не понимаешь. Живодер ненавидит Амбридж. Он бы никогда не предал тебя.       — Я тоже так думал, но ты же знаешь, он всегда был со странностями. Мало ли, что она ему пообещала?       — Абсурд! — рявкнул он. — Ты иногда удивительно слеп, Гарри!       Я не успел ничего понять, как вдруг в его руке оказалась палочка и цепи на кресле для допросов обвили меня, как щупальца.       — Джонсон? — Я не мог осознать до конца, что произошло. Как будто это было не со мной.       — Что? — усмехнулся он недобро. — Удивлен? Конечно, удивлен. Ты ведь и подумать не мог, что тихий, всегда спокойный и преданный Робин Джонсон может действовать за твоей спиной, не так ли?       И вот теперь я вспомнил.       Малиновая бурда, что присылала мне его жена. Я пил её очень, очень давно.       Я — идиот.       — Но почему? — прошептал я.       Это все сон. Бред. Джонсон в Ордене, ему доверяет сама МакГонагалл.       Я ему доверял.       — Потому что ты — не тот лидер, который нам нужен, — оскалился он. В его глазах застыли презрение и ненависть. — Ты — неудачник. Жалкий, ни на что не годный нытик. Пока в Ордене прислушиваются к тебе — мы ни за что не перейдем к активному противостоянию. Страна рушится, пока ты сидишь и поешь песни об ужасах гражданской войны! Ты — слабак! Тебя нужно было убрать, и если больше никто не решался это сделать, то у меня хватило для этого характера. И если будет нужно, я возглавлю восстание после твоей смерти и поведу магов на штурм Министерства.       Я не мог поверить своим ушам и глазам. Добродушный, надежный Джонсон шипел, словно змея. Его лицо исказилось, покраснело от гнева.       — Ты — слепец, — продолжал он издевательским тоном. — Ты предпочел подумать, что Живодер перешел на сторону Амбридж, вместо того, чтобы включить мозги и проанализировать свои собственные решения! Ты — не лидер, ты — тупой, никчемный педик. Думаешь, я не заметил, как ты смотришь на этого мальчишку из подземелья?! Ты — хуже Филлипса. Ты закрыл его в своем доме и наплевал на все и всех, на любые опасности! — Он зарычал и врезал кулаком мне в скулу.       Боль разбила мое оцепенение.       Я задергался в цепях, прекрасно понимая, что не смогу освободиться. Они были предназначены для удержания куда более крупных преступников.       — Это ты идиот. — Я сплюнул кровь на пол и посмотрел в его злые глаза. — Своими действиями ты разрушишь Орден, погубишь жизни десятков волшебников и ничего не добьешься! Нельзя начинать войну сейчас, это — самоубийство!       — Сейчас — самое время! — рыкнул он, приблизив свое лицо к моему так, что на меня попала его слюна. — Я сообщу Ордену, что Амбридж устранила тебя. Это станет отличным поводом к восстанию! А Азкабан станет нашей неприступной крепостью, убежищем! Две твердыни — Хогвартс и Азкабан, кто сможет взять их? Никакие деньги не помогут этой суке в войне!       В груди похолодело, волосы на затылке зашевелились от ужаса. Я представил лица Рона и Гермионы, когда они узнают, что Амбридж добралась до меня. Они вступят в бой не раздумывая.       — Нет! — рявкнул я. — Не делай этого, Джонсон! Ты можешь убить меня, плевать, но начинать войну сейчас нельзя! Нас слишком мало, мы неподготовлены!       Их всех убьют. Гермиону и Рона, Ремуса и Тонкс, Кингсли, всех Уизли…       — Заткнись! — Он снова меня ударил, но я больше не чувствовал боли, только отчаяние. — Вот поэтому тебя и нужно убрать, Поттер. Ты ни черта не понимаешь в стратегии! С Азкабаном мы выстоим даже малым числом.       — А как же заложники, Джонсон?! — закричал я. — Всех друзей и близких членов Ордена сразу схватят! Невозможно спрятать всех! У нас нет провизии, нет зелий, чтобы содержать гражданских в Азкабане. Их же тысячи!       — А на этот случай у нас тоже есть заложники, — ухмыльнулся он. — Целый Хогвартс маленьких заложников, чьи мамы и папы работают на Амбридж.       — Сволочь! — плюнул ему в лицо я. — Нельзя манипулировать детьми, ты хоть понимаешь, что несешь?! В Ордене не согласятся с этим!       — Ещё как можно! — расхохотался он, стирая мою слюну рукавом. — Половина её окружения окажется у нас на коротком поводке.       — Ублюдок! — я зарычал, напрягая руки. Чертовы цепи!       Беспалочковая магия не помогала — цепи впитывали её и словно раздувались. Я знал, что ничего не поможет, но продолжал пытаться.       Я не допущу, не позволю!       — Я ублюдок? — выплюнул он с ненавистью. — Настоящий злодей только один — это Амбридж! Ты знаешь, что она сделала с моей дочерью? Знаешь?! Мою девочку покусал оборотень, когда ей было семь. Она была добрым ребенком, она никому не хотела причинить боли! Она послушно пила зелья и никогда, никогда даже мухи не обидела! Эта тварь отправила мою Диану в резервацию, когда ей исполнилось тринадцать, без нас — её родителей, потому что мы — люди, а она — магическое существо! Знаешь, что случается, если оборотень заболевает? Ничего! Их оставляют подыхать без зелий, без ухода, в одиночестве! Моя малышка умирала от магической лихорадки, а нас даже не пускали к ней, не передавали зелий! Моя малышка… Нам даже не отдали тело, закопали где-то, якобы чтобы не распространять инфекцию! Я до сих пор каждую ночь спрашиваю себя — что было в её голове? Звала ли она нас? Думала ли, что мы бросили её? Я давно уже не могу спать, Гарри!       Из уголков его глаз потекли крупные слезы, путаясь в седой бороде.       — Джонсон, — прошептал я еле слышно. — Я понимаю твою боль. Мой крестник Тэдди живет в резервации. Я знаю, как обращаются с оборотнями. Но это не дает тебе права рисковать жизнями наших друзей понапрасну! Мы все ещё не нашли средства, нужно подождать ещё немного…       — Нет! Я ждал достаточно. Хватит.       Красный луч ударил мне в грудь, и я застыл. Джонсон на мгновение прикрыл глаза, а затем повернулся ко мне.       Он поднял палочку, и я зажмурился, ожидая смертельного проклятия.       Когда ничего так и не случилось, я открыл глаза. Джонсон смотрел на меня с непередаваемым выражением лица, палочка его была опущена.       — Мордредово дерьмо! — выругался он.       — Стать убийцей не так-то просто, Джонсон, — понимающе посмотрел на него я.       Я смог пресечь эту черту, а он — нет.       — Поживи пока, — наконец, после долгого молчания процедил Джонсон и развернулся ко мне спиной.       Он куда-то ушел и после недолгого отсутствия вернулся с топорщащимися карманами сюртука и решительным выражением на лице.       — Бокс твоего дружка ещё не снесли, думаю, ты можешь там обжиться. — Он вытащил из кармана спутанные мотки какого-то тряпья. — Хоть у его дела нет подробностей, но оно есть в картотеке. Теперь ты будешь заключенным номер пятьсот пятьдесят семь.       И тогда я узнал мотки в его руках. Это были волосы Тома, срезанные Живодером в тот самый день.       Во второй руке Джонсона появилась фляжка.       — Оборотное зелье пролонгированного действия, — ухмыльнулся он криво на мой вопросительный взгляд. — Зато теперь придется спускаться к тебе всего раз в сутки, а не каждый час. А потом я что-нибудь придумаю ради всеобщего блага.       Я кричал внутри себя от ярости. Все мои друзья, все близкие обречены!       Дурак, какой же дурак!       А следом пришла мысль: Том! Он будет ждать меня домой, и так и не дождется... Он останется один, без меня, беспомощный и убитый горем. Что будет с ним, когда они проиграют? А если Джонсон не придумает ничего лучше, чем применить ко мне Поцелуй? Не так много способов умертвить человека в Азкабане не своими руками! Дементор высосет мою душу, и его — тоже. Часть его души будет безвозвратно уничтожена!       — А сейчас, спать, надзиратель. Сомнио! — Было последним, что я услышал.