Пятьсот пятьдесят седьмой

      Очнулся я уже в знакомом блоке.       В тусклом свете вяло чадящего на стене факела я вытянул перед собой руки и увидел Его пальцы — тонкие, ломкие, длинные.       Пальцы моего Тома. Такие, какими они были в тот первый день.       Я сжал зубы и тяжело выдохнул.       Кровать подо мной была жесткой, холодной, как и все в этой камере. Этаж ещё не покрыли сетью согревающих чар.       Я вскочил с кровати и начал метаться по своей тюрьме, выискивая хоть какие-то слабые места в защите, хотя знал, что их просто нет. Чары трещали на решетках, стены были высечены прямо в скале, никаких окон, никаких тайных ходов, даже вентиляционного колодца — просто большой каменный мешок. Эту темницу строили для удержания самого Волдеморта.       Хотелось кричать — от бессильной злости, от отчаяния, от ярости.       Джонсон уничтожит все, что мне дорого. Мне было плевать на свою смерть, я давно уже примирился с ней, день за днем провожая заключенных на казнь. Я боялся за своих близких. За жизни всех тех, кого я знал и любил.       — Джонсон! — заорал я яростно. — Джонсон! Подонок, поговори со мной!       В камере больше не было ни книг, ни пластинок, ни пергаментов. Только кровать, унитаз и голые стены.       Я сконцентрировал магию на кончиках пальцев и направил всю свою ярость на решетку.       Раздался дикий треск, решетка вспыхнула голубым и меня отбросило спиной на стену. Я сгруппировался, но удар все равно вышиб из меня весь дух, и я тряпкой упал на пол.       Бессмысленно. Все бессмысленно…       Я улегся на кровать и свернулся клубком, обхватив тощие плечи Тома руками. В его теле мне было удивительно комфортно, словно ничего толком и не изменилось, хотя он был выше меня и шире в плечах.       Чёртову решетку заколдовывал сам Дамблдор. Я не смогу её снести даже при всем желании. Я не смогу выбраться отсюда. Не смогу никого спасти.       Я натянул на себя тонкое серое одеяло в попытке согреться — тело Тома мерзло просто ужасно, я никогда такого не чувствовал раньше, Гермиона всегда шутила, что мною можно обогревать всю гриффиндорскую гостиную.       Я уставился в ровную серую стену в изголовье кровати и вдруг заметил какие-то царапины. Это было странно, света было катастрофически мало, будь я в своем теле, я бы ни за что их не увидел, но глаза Тома видели все поразительно четко и ясно.       Я коснулся их кончиками пальцев и вздрогнул: царапины четко подходили под расстояние пальцев.       Их было много, вся стена испещрена зарубками.       Том… Мой бедный Том. Я представил, как он лежит на этой самой кровати и в отчаянии царапает тонкий слой известняка.       В горле встал ком, глаза зачесались.       Я провел подушечками по царапинам вниз и наткнулся на что-то острое. Присмотревшись, я понял, что в самых глубоких царапинах застряли… кусочки ногтей.       Том…       Я вонзил ногти в породу и с силой провел вниз.       В каком-то смысле мне повезло больше, чем тебе. Я скоро умру, и не буду мучиться двадцать лет.       Нет, я уже покойник. ***       Дни проходили за днями, полные мучений и отчаяния. Я отсчитывал сутки по приходу Джонсона: меня вырубало, где бы я ни находился в этот момент, а когда приходил в себя, замечал миску с тюремной похлебкой и стакан мутной воды у решетки.       О положенном трехразовом питании и постоянному доступу к воде и речи не шло — Джонсон ненавидел меня, он хотел моих мучений, поэтому лишь поддерживал во мне жизнь необходимым минимумом.       О как я хотел пить.       Постоянно, жутко хотел пить.       Я отмечал дни на календаре Тома, найденном на том месте, где раньше стоял его стол. Семь тысяч девятьсот двадцать шесть царапин, перечеркнутых по семь штук — я сосчитал их все.       Я старался быть как он: я думал, анализировал сложившуюся ситуацию, я отжимался и приседал, я пел вслух, я вспоминал школьную программу и пытался научиться делать кувырок в воздухе с места.       Если бы не его рассказы, я бы просто лежал неподвижно на кровати и сходил с ума, но теперь у меня было плотное расписание. Я не позволю Джонсону, одиночеству и этому проклятому Мордредом каменному мешку свести себя с ума.       Том продержался двадцать два года и остался относительно нормальным. Это знание давало мне силы.       На седьмой день я услышал какой-то шум и подошел к решетке настолько близко, насколько позволяла магия, и прислушался.       — Почему я должен этим заниматься? — разобрал я далекий мужской голос. — Я что, похож на заклинателя? У меня было Удовлетворительно по чарам!       — Делай, как сказал Джонсон, — ответили ему. — Тебе сложно наложить чары на пару камер?       — Он не Надзиратель! Какого хрена он командует? Его, может, и не назначат!       — Эй! — заорал я во все горло, опознав в недовольном ворчуне молодого патрульного Стивена. — Эй, Стив! Я тут! Стив!       Но они продолжали переговариваться, будто не слышали меня.       — Джонсон вообще сказал прекратить тут все работы, что-то ты его не послушал! — продолжал возмущаться Стив.       — Потому что график работ горит! — рявкнул его собеседник. — Пошел он со своими отсрочками, у меня есть подписанная смета, я отвечаю головой за работы на этом этаже перед Министерством.       — Эй, Парни! — ещё раз попытался докричаться я, уже понимая, что ничего не выйдет. Том упоминал, что звук здесь проходит только в одну сторону — сторону заключенного, но не обратно.       Я начал лихорадочно оглядываться, пытаясь придумать, что делать. У кровати стояла пустая миска, и я схватил её.       — Ну, попробуем, — азартно прошептал я и швырнул миску в прутья.       Миска беззвучно срикошетила от чар и врезалась в стену, пролетев в миллиметрах над моей головой.       — Мордред!       Я вспомнил треск, который раздался, когда я направил свою магию на решетку, вытянул вперед руку и попытался повторить тот фокус.       Магия послушно скопилась в кончиках пальцев, но без той всепоглощающей ярости не вырвалась потоком, а потекла слабыми спокойными ручейками. Я был не очень силен в беспалочковой магии.       — Черт, давай же! — зарычал я на свою руку. — Сейчас очень надо!       Я собрал в кулак всю свою волю, вспомнил, что стоит на кону и закричал, буквально выталкивая из себя обжигающие волны магии.       Руку обожгло, горячий ревущий поток вырвался из меня и ударил в прутья, а я тут же упал на пол, чтобы ударная волна не отбросила меня к стене.       Треск на мгновение оглушил, но я быстро вскочил на ноги, готовый ко всему.       — Что это такое? — услышал я приближающиеся голоса.       — Чары сработали, идиот! Доставай палочку, там вроде бы содержится какой-то маньяк!       — Ме-е-ерли-и-ин, только маньяка мне не хватало!       Спустя мгновение они появились перед решеткой, держа палочки на изготовку.       — Стив! — закричал я радостно. — Стив, это я! Стив!       Высокий тощий блондин, имя которого я не помнил, просканировал клетку чарами, не обращая внимания на мои крики. Он их просто не слышал. Я еще раз позвал Стива, и в отчаянии оглянулся вокруг. Джонсон не оставил мне ни книг, ни пластинок, мне было нечем и не на чем написать.       — Все в порядке. Он что, просто напрыгнул на них? — с недоумением спросил он у Стива, не посмотрев на меня ни разу.       — Эй, Джон, он, кажется, меня зовет, — толкнул его в бок Стив, с тревогой смотря на меня.       Он читал по губам!       — Да! Да! — радостно закивал я, тыча в него пальцем. — Стив! Помоги!       — Откуда он знает моё имя? — Стив явно испугался.       — Стив, это я! Я — Гарри Поттер! — я четко артикулировал и пальцем обводил невидимый сейчас шрам на лбу.       — Идиот, он слышал, как мы разговаривали, — ответно пихнул его напарник. — Не смотри на него, Джонсон такое рассказал… Мерлин, и что ему нужно?       — Ой! — Стив, дурак, тут же отвел от меня взгляд. — Может, он голодный? Или пить хочет? Он на горло вроде показывает?       — Дерьмо! Стив! Джонсон — предатель! Помоги мне! Это я — Гарри! — закричал я что есть силы.       — Наколдуй ему воды и пошли отсюда, мне не по себе.       — Нет! — я кинулся на прутья и тут же был отброшен назад.       Я больно ударился лопатками об пол, но тут же вскочил на ноги.       — Стив! Стив!!! Я — Гарри Поттер!       — Агуаменти, — передо мной появился кувшин с водой.       Я схватился за него и швырнул в решетку.       — Чёрт! Он больной! Пойдем отсюда! — Стив, идиот, схватил за рукав напарника, и они исчезли в темноте.       — Нет! Нет! — Я вновь попытался направить магию на решетку. Она затрещала, но патрульные больше не возвращались.       В коридоре стояла неестественная тишина, и я понял, что они наложили на мою клетку заглушающее. Теперь и я их не слышал.       Я упал на колени перед прутьями и застонал, вцепившись в волосы.       Свобода была так близко!       Вот зачем Джонсон дает мне оборотное, пока я в отключке: на такие случаи. Чтобы увидев меня, патрульные и не подумали разбираться в чем-то. Опасный маньяк, содержащийся отдельно ото всех — вот, кто я теперь.       Но надежда зажглась яркой звездой.       Я подождал два дня, пока заклятие спадет и стал прислушиваться к происходящему в коридоре.       Иногда оттуда доносились легкие шорохи, словно кто-то бродил там, иногда слышались еле слышные голоса, слишком далекие, чтобы различить, кто это.       Мне нужен был кто-то знакомый, кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кто узнает меня, поймет, что я хочу сказать. Кто-то, кто поверит мне и не сдаст Джонсону сразу же, как поймет кто перед ним.       Я должен был ослабнуть от постоянного недоедания, жажды и изоляции, но вышло все наоборот. С каждым днем я словно сбрасывал с себя морок, чувствовал, что шанс спасти друзей ещё есть, и становился сильнее.       Это было невероятно, странно, невозможно — но так и было. И на вторую неделю пребывания в клетке я пришел к выводу, что все дело в Томе.       Он же был Лордом Волдемортом. У него были его крестражи, и я — один из них. Может, мне и вовсе не нужна была еда?       — Чинить этот ржавый кошмар бесполезно! Нужно разнести тут все бомбардой, а потом поставить новое! Чары легче наносить заново, а не исправлять старые! — в начале третьей недели я услышал в коридоре четкий знакомый голос.       Это была наш суровый завхоз — миссис Томпсон.       Я в предвкушении взвился со своего наблюдательного поста у решетки, куда перенес матрас и одеяло.       Сэм Томпсон была в Ордене.       Я без промедления достал из-под матраса осколок кувшина, который додумался спрятать прежде, чем вырубился для очередного визита Джонсона, и распорол им средний палец так, что бурно полилась кровь.       «Тогда я взял кофр от пластинки и написал на нем собственной кровью: Кто я?» — прозвучал в голове тихий голос Тома.       «Я Гарри Поттер», — начертал я на грязном полу своей собственной кровью, улыбаясь, как настоящий маньяк.       «Выкуси, Джонсон!» — хотелось прокричать это вслух, но я боялся, что он подслушивает.       — Эй, Сэм! — закричал я, выпуская поток магии в решетку и падая на пол.       Треск вновь оглушил, но уже не так сильно.       — Сэм! — радостное предвкушение захватило все мои мысли.       Она была ворчливой, придирчивой и очень цепкой дамочкой, подмечающей такие мелочи, о которых другие бы никогда не задумались.       — Что это там? — знакомый голос раздался ближе.       — Я тут, Сэм! — вновь закричал я, вне себя от радости.       Спасение близко! Она не станет тупить, как Стив. Она все выяснит!       — Кто это у нас тут? — перед прутьями показалось её худое, изможденное лицо, на котором огромные голубые глаза навыкате смотрелись довольно комично.       — Сэм Томпсон! Это я! — Я ткнул пальцем в надпись на полу, а потом откинул со лба волосы и окровавленным пальцем нарисовал молнию на лбу.       Она поджала и без того тонкие губы, переводя взгляд с надписи на полу на меня и обратно.       — Меня предали, — четко проговорил я, глядя ей в глаза. — Робин Джонсон.       Глаза — зеркало души. Её глаза были колючими, неприятными, въедливыми. Они все видели насквозь.       Она покачала головой, вздохнула и подняла палочку.       — Надеюсь, я об этом не пожалею, — пробормотала она себе под нос и послала в решетку голубую вспышку. — Что это значит? Говори.       — Сэм! — заорал я, улыбаясь от уха до уха. — Черт возьми, Сэм, ещё никогда я не был так счастлив видеть твою постную мину!       Её глаза расширились, и она отступила от решетки на шаг. Только я мог без последствий ей дерзить, она питала ко мне материнские чувства.       — Что? — переспросила она.       — Я — Гарри Поттер, Сэм. Джонсон запихнул меня сюда, чтобы перехватить власть в Ордене и в тюрьме. Он хочет начать гражданскую войну, Сэм! Он пытался меня отравить!       Она тряхнула головой, зажмурилась, а затем вновь посмотрела на кровавую надпись на полу.       — Задери меня горгулья, надзиратель?! — воскликнула она.       — Да! Это я, Мордред бы все побрал! Я тут третью неделю торчу, Сэм! — от радости у меня затряслись колени, и я упал на пол. — О, как же я рад, что ты спустилась сюда!       — Вонючие кальсоны Мерлина, мистер Поттер, у нас такое творится, вы не представляете! — завопила она, подаваясь к решетке. — Война уже началась! Все думали, что вас убила Амбридж, Орден мобилизовал все силы, в Азкабане столько беженцев, а вы все это время были тут?!       — Передай МакГонагалл и всем Уизли, что я тут, Сэм. Что я жив! Они должны знать, что Джонсон сделал это намеренно! Войну нужно остановить. Давай, уходи, пока тебя никто не хватился!       У Сэм был такой вид, словно в неё попали конфундусом: она в шоке то открывала, то закрывала рот, но потом взяла себя в руки и просто застыла, нахмурившись.       — Уже слишком поздно, надзиратель, — покачала она головой. — Войну не остановить. Но я сделаю всё, чтобы вытащить вас отсюда. Этот подонок заплатит за это.       — Сотри надпись, — попросил я, кивая на испачканный кровью пол. — Он не должен ничего заподозрить.       Я о многом хотел её расспросить, но понимал, что каждая секунда дорога.       Она стерла надпись, вернула на мою решетку заклинание и в последний раз на меня посмотрела.       — Простите, что оставляю вас вот так, но мне не по силам снять эти чары, — мне показалось, на её глазах появились слезы.       Я понимал, какое жуткое зрелище представляю из себя — тощее, полупрозрачное тело Тома мне приходилось видеть и ощущать каждый день. Я просто махнул рукой, одновременно прося её уходить и не обращать внимания на мое жалкое существование.       Она решительно тряхнула головой и развернулась, чтобы уйти.       — Остолбеней, — в её грудь ударил красный луч заклинания, и она упала на пол.       — Сэм! — закричал я, бросаясь вперед.       Но предупреждающе загудевшие чары на решетке не оставили мне выбора.       — Я же просил не спускаться сюда, — досадливо цыкнул Джонсон, материализуясь в воздухе.       — Сука! — Я плюнул в решетку, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Не трогай её, ублюдок!       Он подошел и подцепил её руку ботинком, глядя в мои глаза так пристально, словно хотел убить меня одним взглядом.       — Одни проблемы от тебя, Поттер. Надо было просто убить тебя и скинуть в воронку. Но я не убийца, — проговорил он ровным тоном. — Придется мне привлечь к твоему устранению наших неспящих друзей.       Я так и знал. Он пришел бы к этому, рано или поздно.       — А скормить меня дементору — это значит не убийство? — прошипел я, хоть и знал, что он не услышит.       Все рухнуло. Весь мой план пошел книззлу под хвост. Судьба всегда была ко мне жестока, но сегодня она переплюнула все.       — Придется стереть ей память. Мне никогда не давалось это заклинание, если наша Сэм лишится половины воспоминаний, это будет на твоей совести, Гарри.       — Нет! — зарычал я. — Не трогай её! Просто возьми клятву, да что угодно, только не вмешивайся в её память!       — Не вздумай больше звать кого-то. Я всегда знаю, что тут происходит, Гарри. Скоро встретимся, — напоследок бросил он и пошел прочь во тьму, левитируя за собой Сэм.       Я зарычал в бессильной ярости. Лицо Сэм — спокойное и умиротворенное, скрылось за поворотом.       Теперь точно все.       План провалился, а значит, мне осталось только одно — смириться. ***       Комната напоминала одну из тех, какие показывают в маггловских фильмах ужасов: пыльная, грязная, и старая. В таких местах мне всегда становилось понятно — они видели много плохого. В этих стенах словно жил ужас, наблюдающий за тобой.       В кресле перед камином, повернутом ко мне высокой спинкой, кто-то сидел. Я видел его руку — тонкую, серовато-белую, с острыми когтями. Она расслабленно лежала на подлокотнике и как-то невыносимо знакомо поглаживала пыльную выцветшую обивку.       — Кто ты? — спросил я сдавленно.       Рука замерла.       Не знаю, как, но я чувствовал, что сидящий в кресле вздрогнул от неожиданности.       — Как ты тут оказался? — спросило это существо высоким холодным голосом, от которого мурашки побежали по моему телу.       — Где, тут? — переспросил я. — Насколько я помню, я находился в Азкабане. Джонсон отдал меня тебе на растерзание?       Рука сжалась на обивке.       — В Азкабане? Так вот почему… — прошептал монстр.       — Я ничего не понимаю, — осторожно сказал я.       Я помнил, как лёг спать в своей камере, прижавшись рукой к царапинам, оставленным Томом. Я так невыносимо по нему скучал, что казалось, будто мое сердце горит. А проснулся уже тут.       — Тебе и не нужно, — сказало существо. — Так будет лучше.       — Мне решать, что для меня лучше, — у меня не было палочки. Я был беззащитен перед ним, но я уже смирился со смертью и предпочел умирать на своих условиях. Сохранить душу — это значит остаться бессмертным. — Кто ты? И где мы?       Существо неожиданно по-человечески тяжело выдохнуло, словно волновалось.       — Мы во сне. Это комната в доме моего отца, — сказало оно спустя пару мгновений тишины. — Я искал тебя. Я знал, что ты не умер. Но почему только сейчас? Прошел месяц.       — Откуда ты меня знаешь? Ты из Ордена? — с надеждой спросил я.       — Я с ними сотрудничаю, — подтвердило существо. — Так что случилось? Почему ты не приходил раньше?       Я чуть не запрыгал от радости, как пятилетний малыш. В Ордене не поверили в мою смерть! Они наняли какую-то страхолюдину для моих поисков!       — Я не знаю, почему так получилось, — сознался я. — Азкабан закрыт от всего, не понимаю, как ты смог пробиться в мой сон. Как тебя зовут? Можешь сказать моим друзьям, что я в порядке? Меня держат на нижнем ярусе, там, где раньше содержали Тома. Пусть они спросят у него, где это. И передай Тому, что я раскаиваюсь. Я не хотел его отталкивать, передай, ладно? Это очень важно.       Мой спаситель сжал подлокотник так, что прорвал когтями обивку.       Это меня настораживало, но я решил, что не вправе давить подозрениями свою единственную надежду. Хотелось расспросить его о многом, но время было безжалостно ко мне — в любой момент сон мог прерваться.       — Я не могу. Твои друзья, как и весь Орден, сейчас в Азкабане. Совсем рядом с тобой. Вы в осаде. Я никак не смогу связаться с ними.       — В осаде? — прошептал я. — Что…       — Переворот провалился. Амбридж наняла армию наемников, Хогвартс уже у неё, скоро падет и Азкабан.       — Нет, — прошептал я, падая на колени.       Я же предупреждал придурка Джонсона! Я…       Стоило признать, где-то в глубине души я надеялся, что чудеса бывают и у Ордена все получится. Эта надежда давала мне силы.       — Том в порядке? — я зажмурился, боясь услышать ответ. — Гермиона? Рон? Мой крестник? Семья Уизли? Они живы?       — Я не знаю. Я утратил с ними связь.       Я сжал кулаки, уговаривая себя успокоиться. Не время сейчас паниковать и оплакивать тех, кто может быть жив. И мои друзья ни за что бы не отдали Тома Амбридж. Он должен быть в порядке. Обязан.       — Что же делать? — прошептал я сам себе, запустив руку в волосы.       — Осада будет долгой, — вдруг сказало существо. — Азкабан неприступен, но без еды долго им не продержаться.       — Спасибо, я в курсе, — огрызнулся я.       — Если кто-то решит захватить власть, лучшего момента и не придумаешь. Пока все заняты этим противостоянием.       Я замер, обдумывая эту идею.       — Зачем ты это говоришь? — Я с подозрением посмотрел на кресло. Этот тип был очень странным. Чересчур. Где Орден откопал его?       — Тебе пора обратно.       Существо щелкнуло пальцами, и я увидел, как комната начала разрушаться. Стены тряслись и выцветали, на них появлялись дыры.       — Нет, постой! — закричал я. — Кто ты? Что ты…       Кресло исчезло, и я провалился во тьму. ***       Ничего не изменилось.       Существо из сна ничем не помогло: я все так же просыпался и засыпал на тесной холодной койке, в знакомом и любимом теле с тонкими пальцами.       Как я ни старался, но связаться с ним во сне больше не получалось, сколько бы я ни пытался. Я мысленно сосредотачивался перед сном, я звал его, я представлял ту комнату, но ничего не происходило. Я просто засыпал, а во сне видел, как умирают все, кого я знал.       Каждый день был мучением.       Там, наверху, были все мои друзья. Они ходили над моей тюрьмой и даже не подозревали, что я внизу, зову их отчаянно и тоскливо. Что я называю их имена по очереди, царапая стену рядом с царапинами Тома. Что я каждый день прошу у них прощения за то, что не уберег, не защитил.       И каждый день я думал о Нём.       Как он там, без меня? Гермиона и Рон, конечно, должны были о нем позаботиться. Наверняка, когда я не вернулся, он пошел к ним. Как он пережил то, что я умер? Наверное, совсем замкнулся в себе. Скорее всего, он захотел отомстить. Сила Лорда Волдеморта на стороне Ордена — это, конечно, огромное преимущество. Другое дело, что пользоваться ею он не умел.       Больше было не важно, кем он был раньше. Сейчас, если бы все каким-то образом закончилось хорошо, я бы не сомневался.       Он был моим Томом. Я любил обнимать его, любил брать за руку, любил, как он улыбается, как злится, когда не получает того, чего хочет, любил его диктаторские замашки, любил напористость, любил его стремление стать лучшим во всем, за что бы он ни брался. Это было необъяснимо, даже мистически — так любить своего несостоявшегося убийцу.       Я стал причиной смерти Дагворта Пейджа. Пусть и косвенно, я тоже стал убийцей. Я день за днем отводил заключенных на казнь, наблюдая, как дементор высасывает их души, и ничего не делал, хоть и понимал, что это неправильно. Я давно уже утратил свой свет. Жизнь обтесала мои наивные представления о ней, показала, кто я такой на самом деле.       И только в изоляции заключения я смог это принять.       Я поступал так, как нужно было для выживания. Вот и все. Только это важно.       И то, что когда-то в другой жизни Том убивал магов тысячами — тоже не важно. Потому что я мог просыпаться с ним рядом, слушать его сердцебиение и ощущать его запах.       Без этого моё существование вообще теряло смысл.       А родители? Я их не знал. Они наверняка не гордились бы мной. Таким, каким я стал. Глупо оглядываться назад и пытаться представить, одобрили бы они меня или нет. Они, возможно, уже переродились и живут себе счастливо, в то время как я мучаюсь, боясь их подвести. Это настолько бессмысленно, что даже смешно.       Это только моя жизнь. Только я проживаю её, только я знаю, что приносит мне радость. Перед лицом смерти я пожалел, что оттолкнул Тома — вот, что важно. Мои сомнения теперь казались мне безмерно глупыми, незрелыми и наивными. Стоило оно того, если я умру со дня на день, так и не познав, каково это — быть с любимым человеком?       Зато родители были бы довольны, да. В моей чертовой голове, потому что только там они и существуют.       Плевать, если эту тягу создает крестраж. Какая разница, если я ощущаю все это так полно и ярко? Если сходил с ума от его растрепанных волос, от его заспанного лица, от его голоса, постоянных касаний? Я чувствовал это, я, а не кто-то другой!       И я все это потерял.       Пожалуй, самое болезненное в ожидании смерти — это как раз сожаление о том, что не сделал, не сказал, на что не решился. Внезапно мозг словно просыпается, и говорит: дурачок, а почему же ты сразу не жил так, как тебе хочется?       Ответа нет.       Потому что ничего не мешало. Кроме тебя самого.       Так почему же ты молчал раньше, чертов мозг?       Раньше, на протяжении своего одинокого унылого жизненного пути, перед сном, я часто вспоминал самые нелепые моменты своей жизни, испытывая при этом стыд и сожаление. Теперь все мое существование свелось к этому нехитрому мероприятию. Пока удары сердца отсчитывали мои последние секунды в этом мире, я вспоминал все самое неприглядное и удивлялся, почему же не сделал все, как надо.       Я не сказал Гермионе, что люблю её, тогда, на седьмом курсе. Может, она бы отказала мне, и выбрала Рона, а может, и нет? Вся моя жизнь могла бы пойти совсем по-другому. И пусть моя любовь угасла, и мы теперь просто друзья, я не перестаю терзаться мыслью «что, если».       Я не сказал Колину Криви, что наш секс был великолепен. Я трусливо отговорился тем, что был пьян и ничего не помню. Я разбил его сердце, игнорируя все его письма после. Что мешало мне попробовать? Теперь я знаю — трусость. Я боялся признать, что с мужчинами мне так же хорошо, как и с женщинами.       Я отказывался от должности официального главы Ордена Феникса снова и снова, полагая, что недостоин её, хотя все вокруг думали иначе. Хотя фактически я и был лидером Ордена. К чему это привело? Ни к чему хорошему. Орден теперь в осаде, совершенно неподготовленный, хотя я мог бы предотвратить это. Я мог бы стать его главой, начать подготовку к войне намного раньше, вместо того, чтобы трусливо отсиживаться, слушая рассуждения старушки МакГонагал, которая хоть была очень умной женщиной, но ничего не понимала в войне. Я должен был решиться, должен был признать, что нужны решительные действия, ещё год назад.       Я должен был сесть и подумать о том, что происходит. Я должен был понять, что стал кашлять чаще с тех пор, как Джонсон угостил меня своим малиновым пойлом впервые. Но я так слепо доверял ему, что даже на секунду не задумался о том, что Живодер тут не при чем. Все было на поверхности, просто я не хотел замечать это. Обычный тюремный целитель, привыкший лечить кашель и инфекции во всевозможных формах — как бы он догадался о яде? Последние тридцать лет он видел только гангрены, обморожения и туберкулез. Да и в тюрьму он пошел работать не от того, что хорошо учился в академии.       Эти мысли постоянно крутились у меня в голове.       Я отсчитывал день за днем, зачеркивая очередную палочку в календаре Тома, и чувствовал себя легче, потому что хоть так, но я мог быть к нему ближе.       Я представлял, как это делал он, вспоминал, каким он был спокойным и решительным, и тоже успокаивался.       Сделанного не воротишь, оставалось только сожалеть и готовиться к неизбежному.       Спустя восемь дней я вдруг понял, что хочу пить слишком сильно. Живот урчал, приученный к определенному распорядку, и даже мои внутренние ощущения подсказывали — Джонсона нет слишком долго.       Я уснул, сидя у решетки, а когда проснулся, ничего не изменилось, кроме того, что тонкие пальцы Тома сменились на мои — узловатые, мозолистые и крепкие.       Он не напоил меня оборотным.       Это могло означать как то, что его убили в бою, так и то, что вообще вся крепость захвачена и сюда вот-вот ворвутся люди Амбридж.       А я снова ничего не мог поделать. Неизвестность убивала, но впереди замаячила надежда.       Стены бокса давили на меня тяжелым грузом. Я лег на пол посередине, чтобы лучше видеть их все — зрение вновь стало безобразным.       В коридоре за поворотом было тихо: после Сэм туда никто не спускался. Может, Джонсон запечатал этот этаж? Может, меня теперь никто не найдет? Лет через десять, возможно, кто-то додумается открыть странную дверь, и найдет мой высохший скелет.       А душа моя будет витать над телом, наблюдая процесс разложения день за днем, ведь перейти черту она не сможет, пока связана с душой Тома.       Что чувствовал Том, лишившись тела в далеком восемьдесят первом? Он, должно быть, где-то летал, видел, что происходит вокруг, и сходил с ума. Хорошо, что он не хочет вспоминать свою прошлую жизнь — боюсь, это окончательно сделало бы его безумным.       — Мистер Поттер?! — Я медленно повернул голову и увидел перед решеткой Стива. — Это правда вы? — Он расплывался перед глазами светлым размытым пятном.       Я решил, что это галлюцинация, потому что я слишком долго пролежал на холодном полу без еды и воды. Я даже перестал считать дни — смысл?       — Кто знает? — сказал я вслух. — Я уже не уверен в том, кто я.       Размытое пятно с голосом Стива ткнуло палочкой в решетку, и она затрещала, предупреждая, что так делать не нужно. Я знал, как снять чары, но не имел желания говорить об этом моей галлюцинации. Все равно это не поможет. Это вообще дурной тон — разговаривать с воображаемыми людьми. Ведь в какой-то момент они могут показаться реальными.       — Надзиратель, прошу, скажите, как вы? — тем временем спросило пятно-Стив. — Я так и знал, что что-то тут нечисто! После того, как Сэм спустилась сюда, она сошла с ума и стала думать, что ей десять лет. Я сразу вспомнил про ваши попытки позвать меня. Мерлин, какой же я дурак! Почему сразу не догадался?!       Я услышал знакомое имя и встрепенулся.       — Сэм? — спросил я хрипло. — Значит, он не пощадил её… Какой смысл говорить, что ты — не убийца, если ты все равно уничтожишь человека? Это жалкое оправдание, Стив.       — Мерлин, — всхлипнула моя галлюцинация. — Мистер Поттер, держитесь! Я кого-нибудь приведу! Тут такое творится, вы не представляете!       Я промолчал. Зачем что-то говорить, если и так все понятно? Я мечтал о спасении, и мой умирающий мозг послал мне эту приятную грезу.       Глаза закрылись сами по себе — меня тошнило от размытости мира вокруг. Я просто хотел отдохнуть. ***       — Поверить не могу. Это все равно, что увидеть его инфернала. Как я могла быть так наивна, Рон? Я же поверила… Мерлин, я поверила этому уроду, даже не задумалась хоть на секунду, что все это ложь…       Знакомый, родной, успокаивающий голос разбил мой кошмар, в котором я видел страшного монстра, душащего меня бледной ладонью с паучьими пальцами.       — Никто из нас не мог знать, Герм, — загудел успокаивающе голос Рона. — Никто. Ты не могла бы догадаться, все было слишком реальным. Когда мы нашли тело, я думал, что это — конец. Даже его кулон был на месте, ну кто бы догадался?       — Мы должны были, должны. — Я услышал в её голосе слёзы. — Он просидел там больше месяца. Мы должны были почувствовать, Рон!       — Глупо винить себя в том, что от вас не зависело, — прохрипел я, улыбаясь с закрытыми глазами. Их голоса вызвали такое счастье, что сейчас я мог бы вызвать патронус без палочки.       Не привиделось, значит.       — Гарри! — воскликнула Гермиона срывающимся от слез голосом. — Как ты?       Я распахнул веки и увидел знакомый потолок больничного бокса.       — Чувствую себя перерожденным, — улыбаясь от уха до уха, ответил я.       Так и было. Серые стены, серый пол, серый свет — все было таким же, как обычно. Но я — изменился. Я поклялся уйти отсюда во что бы то ни стало. Живым. Вместе с друзьями. Азкабан не поглотит нас, я не позволю.       — Эм, друг, ты точно в порядке? Улыбаешься ты странно, — неуверенно спросил Рон.       — Теперь в порядке. — Я сжал их руки своими. — Я так вас люблю, простите, что редко говорил это.       — Герм, он тронулся, — обеспокоенно посмотрел на супругу Рон. — Он опять говорит, что любит нас.       — Мы тоже тебя любим, Гарри, — всхлипнула она, утягивая всех троих в объятия.       Теперь я понимал Тома. Было трудно поверить, что всё это происходит по-настоящему. Что я действительно слышу запах яблочного шампуня Гермионы и ощущаю её руки, что щетина Рона больно колет щеку.       — Не душите его, черти. У него может начаться паническая атака, — проворчали над ухом, и, подняв глаза, я увидел расплывчатое лицо Живодера.       — Тебе-то откуда знать, у трупов панических атак насмотрелся? — отбил я его выпад, улыбаясь.       — Ох, Гарри. Я скучал по твоему поганому чувству юмора, — умиленно ответил тот.       А я корил себя за то, что усомнился в нем. Он лечил мою пневмонию, а не искал следы отравления редкими ядами.       — Где Том? — первым делом спросил я, когда все наобнимались и наплакались. — Он с вами?       По тому, как друзья переглянулись, я понял, что ничего хорошего не услышу. Сердце замерло.       — Мы думаем, он до сих пор на Гриммо, — неуверенно ответила Гермиона. — Он пришел к нам, искал тебя, а когда узнал, что тебя якобы убили, он просто… Не знаю, как сказать. Впал в ступор, наверное. И ушел камином. С тех пор мы его не видели, попасть в твой дом тоже не смогли, а потом все закрутилось и…       Я перевел дух. По крайней мере, он в безопасности на Гриммо — никому и в голову не придет брать штурмом дом мертвого человека. Я мог только надеяться, что психически он ещё не слишком пострадал. В конце концов, он прожил в одиночном заключении двадцать лет и не сошел с ума, нервы у него покрепче моих.       Но как бы хотелось прямо сейчас обнять его и сказать, что люблю.       Невыносимо.       Оказалось, Джонсон украл из морга тело заключенного и выдал его за моё, сильно изувеченное от проклятия разложения. Нацепил на него мои очки и кулон, одежду, вложил в руки палочку, и все поверили ему. Орден вспыхнул ярко и быстро: как Джонсон и планировал, моя смерть стала последней каплей в чаше терпения волшебников. Кингсли возглавил сопротивление, на его сторону встали практически все авроры, и ещё несколько отделов Департамента магического правопорядка. Победа была близка, если бы не одно — наемники. Амбридж давно почуяла, что её диктатура нуждается в силовой поддержке и заранее подготовилась.       Многие были убиты в министерстве. Погибли Ремус и Тонкс, погибли Билл и Перси Уизли, погибли Невилл и Луна, и многие другие мои друзья и знакомые.       Джонсон увел остатки восстания в Азкабан, но многие, кажется, собирались укрыться в Хогвартсе. В суматохе было ничего не понятно, а потом они оказались в изоляции и теперь могли только гадать, что происходит снаружи.       — Что же ты наделал, Робин? — с горечью спросил я у сидящего в камере волшебника.       Его поместили сюда сразу, как Стив рассказал обо мне Кингсли. Догадаться, кто мог меня туда заточить, было несложно — ведь это именно он притащил моё якобы мертвое тело. Он был ранен, когда пытался прорваться за пределы антиаппарационного купола, вот и перестал давать мне зелье — был в отключке. А очнулся уже в камере.       — Я ошибся. — Он спрятал лицо в ладонях. Не хотел на меня смотреть, подонок.       Заключенные в соседних боксах ликовали. Они выкрикивали оскорбления в адрес Джонсона и хохотали. Некоторые пели издевательскую песенку собственного сочинения — Джонсон никогда не уважал заключенных и обходился с ними довольно скверно, за что сейчас расплачивался.       Я всегда говорил: не важно, что совершил человек. Он все ещё остается человеком, и обращаться с ним стоит по-человечески, не вымещая свою ненависть.       — Из-за твоей ошибки я потерял дорогих мне людей, Робин. Из-за твоей ошибки Орден будет уничтожен, а страна перейдет в теперь уже полное, безграничное владение Амбридж. Из-за твоей ошибки уже погибло и погибнет еще много достойных волшебников.       Я отвернулся, больше не желая смотреть на него.       — Мой внук погиб в Министерстве, — вдруг провыл Джонсон. — Мой внук! Ты не можешь ненавидеть меня больше, чем я сам себя ненавижу!       — И ты будешь испытывать это чувство до конца своих дней. — Я не оглянулся.       За пределами защитного купола Азкабана собралось целое войско профессиональных убийц. И я должен был быть Мерлином, чтобы явить чудо и спасти всех, кто был мне дорог.       Но Мерлином я не был.