Венчание со Смертью

Ли Минсок вернулся в город вечером. Нежно-розовое небо краснело вместе с солнечным диском, отражаясь на воздушной поверхности высоких сугробов. Люди, проходящие мимо одного их самых богатых домов столицы, тяжело вздыхали и, что-то бормоча, крестились. Крепкий мороз жёг круглые щёки и кончики пальцев играющих перед воротами дома крестьянских детей. Заслышав колокольный звон, они застыли, с интересом наблюдая за приближающейся возкой. Хорошее настроение не сходило с лица Минсока, отражаясь в довольной улыбке. Завидев детей и крышу родного дома, мужчина нетерпеливо открыл дверцу возки и высунул голову: — Стой! — прикрикнул он. Возка остановилась, колокольный звон затих. Выбравшись наружу, Минсок глубоко вздохнул и, расплатившись с извозчиком, торопливо пошёл к воротам. Сил терпеть уже не было, он и так слишком долго ехал. Ноги гудели от желания поскорее перейти порог дома и рассказать жене о своём успехе. Узнав хозяина, дети поклонились ему, расступаясь и открывая дорогу к воротам. Минсок улыбнулся им и, на эмоциях погладив несколько детских шапочек, наконец, оказался у себя во дворе. Воодушевление горело в груди, а воображение рисовало ликующее лицо встречающей его у порога жены. Но вместо неё на крыльце обнаружилась Чо Мина — их служанка. Она сидела тихо, сгорбившись и уставившись на свои круглые колени, скрытые длинной тёмно-коричневой юбкой. Заслышав знакомые торопливые шаги, женщина подняла голову и мигом встала. Красное, заплаканное лицо, обрамлённое чёрным шерстяным платком, не сулило Минсоку никаких хороших новостей. Поспешно спустившись и остановившись перед озадаченным хозяином, Мина глубоко поклонилась ему. — Мина? Что такое? — спросил Минсок, начиная хмуриться. Воодушевление сменилось лёгкой, нарастающей тревогой. Служанка никогда не позволяла себе так открыто демонстрировать господину свои эмоции. Последний раз она плакала при нём в тот день, когда единственную дочь Минсока, горячо любимую всей семьёй, забрали в княжеский дом… Женщина выпрямилась и, взглянув в лицо хозяину, не сдержавшись, заплакала: — Господин, — заскулила она. — Вчера ранним утром… княгиня… — Что?! — тут же вспылил Минсок, хватая дрожащую женщину за печи. Живот скрутило противным страхом. Весть была печальной. Весть была о княгине. — Она выб… — Мина не могла произнести это проклятое слово — комок истерики, застрявший поперёк горла, не давал дышать. — Выбросилась из окна… О, Господи! Мина упала на колени, разрыдавшись, и крепко стиснула господские ноги. Она плакала, уткнувшись в них лицом, и совершенно не замечала оцепенения, охватившего Ли Минсока. Мужчина побледнел, похолодел, превратившись в одну из сосулек, выросших на краю крыши его большого дома. Лицо прекрасной дочери, его молодой княгини, тут же всплыло в памяти. Минсок вырастил принцессу, похожую на мягкий тепличный цветок. Она была предназначена только Верховному князю. Она была воспитана для жизни в княжеском доме. А теперь она… мертва? Светлые, как ясный весенний день, глаза, нежные, ещё детские, не знающие труда ладони… Окровавленные, вывернутые под неестественным углом руки и ноги, рассечённый лоб и кровь… Кровь, кровь, кровь… Минсок моргнул, отгоняя страшное видение. За считанные минуты страх и волнение состарили его на десять лет. Опустив ледяные ладони на плечи рыдающей женщины, мужчина резко отстранил её от себя: — Где Сольхён? — хрипло спросил он, заглядывая в глаза служанки. Успокоить её Минсок и не думал. Все мысли были лишь о дочери и пропавшей куда-то жене. То, что госпожи Ли не было дома, было понятно сразу. В противном случае именно она ждала бы своего мужа у одиноких распростёртых ворот. И, возможно, рыдала бы она не тише бедной няни своей дочери. — Вчера приезжали… из княжеского дома. Принесли новость, — прерываясь на глубокие вздохи, заговорила Мина, утирая слезы и течь из носа рукавом утеплённого зипуна. — Госпожа уехала с ними… и не возвращалась. Минсок выпрямился, отпуская истощённую бессонной, нервной ночью женщину. Мина закрыла лицо дрожащими ладонями и вытерла слёзы, а когда отняла их, увидела стремительно удаляющуюся спину господина Ли… Вернувшись в родной дом с чувством приближающейся победы, Минсок обрёл здесь своё самое грандиозное поражение. Стремительно поймав первого попавшегося извозчика, Минсок грубо схватил его за ворот кафтана и заставил гнать лошадей к княжескому дому. Признав в этом злом, взбешённом мужчине самого господина Ли, испугавшийся извозчик сразу простил ему подобное обращение с собой. Солнце садилось, позволяя ночи набросить на столицу свои первые тени. Нервы Минсока горели, ноги тряслись от нетерпения, а лицо не отлипало от небольшого окошечка. Невозможно было оторвать взгляд от приближающегося княжеского дома, ставшего могилой для его единственного ребёнка. В голове не укладывалось, как же она могла такое натворить? Почему? Минсок помнил свои наставления, которые бережно, пласт за пластом укладывал в голову дочери, как будто это было вчера. Он помнил её внимательный взгляд и полную покорность, хитрые искорки в глазах, совсем как у него самого. Юнхи знала о намерениях своих родителей изменить ситуацию на престоле и поддерживала их даже в самых жестоких решениях, которые им приходилось принимать. Порой Минсок сам удивлялся идеям, которые рождал острый ум его дочери. Ведь план по устранению их самой главной проблемы придумала именно Юнхи… Возка остановилась возле охраняемых ворот. Минсок спрыгнул на землю и, кинув в извозчика всё, что у него было в карманах, поднял голову. Богато украшенный, огромный дворец вызывал восхищение у всех, кто видел его. Зелёную крышу с резными башенками, возвышающуюся над городом, было видно издалека. Здесь служили специальные люди, чистящие её от снега и грязи, чтобы любой путник, желающий встретить Верховного князя, сумел найти к нему дорогу. Но сейчас, вместо превосходного дома княжеской четы, Минсок увидел обиталище боли и страданий. Минсок шагнул к воротам и тут же был без слов остановлен охраной, на которую никогда даже внимания не обращал. Поразившись, он вмиг побагровел от гнева и ударил себя по груди: — Э? Как вы смеете не пускать сюда меня?! На виселицу хотите?! — Велено никого не пускать без одобрения князя, — холодно объяснил один из вратарей и повернулся к напарнику. — Передай. Тот кивнул и скрылся за тяжёлыми резными воротами. Минсок нервно усмехнулся и всплеснул руками, отказываясь верить во всё это сумасшествие: — Князь теперь у нас отшельником заделался? — ругался Минсок, наклоняясь к бесстрастному вратарю. — Даже собственного тестя пускать не хочет? Рассказывать не хочет, как же он довел до такого конца мою единственную дочь?! Мужчина плюнул вратарю под ноги, едва сдерживая рвущийся наружу водоворот эмоций. Благоразумный вратарь ничего не ответил, прекрасно понимая, что рискует тут же получить кулаком по лицу. Да и кто он такой, чтобы ругаться с господином Ли? Вскоре вернулся его напарник и, поклонившись Минсоку, впустил на широкий двор. Не теряя ни минуты, мужчина направился к входу в княжеские палаты. По пути в самую богатую комнату дворца Минсок не встретил ни единой души. Лишь собственный топот, отражающийся от высоких расписных потолков, сопровождал Минсока. И колыхание тонких огоньков немногочисленных свеч, освещающих недлинный коридор. Двери, ведущие в главный зал, никем не охранялись. Минсок остановился перед ними, дрожа от гнева, едва не касаясь носом, и прислушался. Тишина, пускающая мурашки по спине, ничего больше. Где же вся прислуга? Хоть кто-нибудь… С силой толкнув двери, мужчина уверенно вошёл в слабо освещённый зал. В глубине души он ожидал увидеть убитого горем князя, хотя и не особо верил собственным фантазиям. Хотел заметить печаль в государевых глазах. Хотел застать в момент слабости, чтобы надавить и… Но первым Ли заметил знакомого мальчишку с подсвечником в руке, который слегка вздрогнул от удара распахнувшихся дверей о стену и инстинктивно прикрыл огоньки рукой. Он стоял, вытянувшись подле золотого княжеского трона, освещая сидящего на нем Верховного князя. Мальчишка вскинул на него напуганные глаза. Минсок сразу признал в нём подаренного князю омегу. Новая княжеская игрушка. Но стоило Минсоку перевести взгляд на бесстрастное лицо государя, как всё тело мужчины стало каменным. Фантазии развеялись вместе со слабой надеждой успеть взять государя под контроль. Чонгук никак не отреагировал на появления тестя, не отрываясь от чтения какой-то своей бумаги, безумно похожей на письмо. В другой ситуации господин Ли мог бы поинтересоваться, от кого оно, однако сейчас злого и до предела напряжённого мужчину это не волновало. — Здравствуй, князь, — скривив улыбку, заговорил Минсок, медленно подходя ближе. — Не объяснишь ли, что творится в твоём доме? Почему я и шагу не успел ступить в своей собственной избе, как услышал о том, что моя дочь… — Ты приуменьшаешь своё богатство словом «изба», Ли Минсок, — перебил Чонгук, отдавая бумагу мальчишке. Минсок никак не мог вспомнить его имя. Чонгук впился в господина Ли чёрными глазами, заставляя затормозить. Они горели в полумраке, как у дикой кошки. На его бледном лице не было ни тени страдания, боли утраты. Никаких признаков высохших на щеках слёз, никаких красных белков, срывающегося голоса. И никакой золотой полоски на безымянном пальце. Будто бы прекрасная, юная Юнхи никогда и не существовала в его жизни. — Что случилось с моей дочерью? — строго спросил Минсок, разглядывая спокойное государево лицо исподлобья. Он не старался более скрыть свою враждебность и недоверие по отношению к Верховному князю, ведь Чонгук смотрел так, словно видел его насквозь. Неужели он всё знает? — Разве ты не слышал? Выбросилась в окно моей опочивальни, — холодно ответил Чонгук, расслабленно укладывая ладони на подлокотники своего трона. Блики, рождаемые многочисленными перстнями на его пальцах, слепили Минсока. Глядя прямо в душу тяжело дышащему мужчине, князь вдруг слегка усмехнулся. — Откуда же мне знать, что происходит в головах у молодых девиц? Видать, решила, что я не люблю её, и вон. — Юнхи не поступила бы так, не совершила бы этот грех! — повысил голос господин Ли, наступая на государя. Оскалился. — Если ты, князь, думаешь, что я поверю… — Ты смеешь обвинять своего государя в убийстве? — Чонгук резко перестал улыбаться, подавшись вперёд всем корпусом. Минсок напрягся и остановился, с трудом выдерживая вязкий взгляд Чонгука. Только сейчас он заметил, что на князе не было его золотой, украшенной драгоценными камнями и жемчугом шапки, что всегда венчала его голову. Чёрные растрепанные вихры молодили его, делали похожим на того мальчишку, что только-только взошёл на престол. Но Минсок знал, что Чонгук собственными руками задушил этого ребёнка много лет назад. Поэтому опасался. — Ты ведь не знаешь, что это? — вдруг спросил Чонгук, пальцем указывая на прочитанную им ранее бумагу в руках у застывшего омеги. Минсок молчал. — Конечно, не знаешь, ведь твоя драгоценная дочь и не собиралась рассказывать тебе о своих делах. — Каких делах? — О, не могу её не похвалить, — вновь улыбнулся Чонгук, наблюдая за душевными метаниями господина Ли. — Признаюсь, я и не думал, что она три месяца вела тайную переписку с ересью — моей последней головной болью. А я всё гадал, кто ж из вас, моих придворных гадюк, оказывает им поддержку? Как же не понял, что самая главная спит со мной в одной кровати? Князь хмыкнул, разочарованно качая головой. А Минсок опешил, чувствуя липкий холодный пот, покрывший его ладони. Судорожно пытаясь вспомнить, давал ли он подобные указания дочери, мужчина нашел в своих воспоминаниях одну лишь пустоту. Почему? Почему она не рассказала? — Она обещала им чуть ли не половину казны на личные расходы взамен на мою голову, — продолжал Чонгук, наблюдая за реакцией господина Ли, наслаждаясь ею. — Почему только она решила сделать своим орудием именно их, я не разберу. Может быть ты, Минсок, как отец, растолкуешь мне? Минсок молчал, поражённый вскрывшейся правдой. Неужели Юнхи, его послушная принцесса, решила ослушаться и спалить в огне все его предостережения? Разом закопать всё, над чем отец трудился годами? И ради чего? — Я не упомянул о переписках с твоими соратниками, Минсок, с целью получить надо мной контроль через их руки и рты, — Чонгук наклонил голову, сжимая золотые подлокотники. Растерянности Минсока ему было мало. Он хотел увидеть страх. — Твоя дочь плела заговоры так, будто была рождена для этого. Скажешь, ты не знал? Минсок по-прежнему молчал, уставившись себе под ноги, чем только разжигал государев гнев. Пока господин Ли судорожно пытался придумать, как спасти то, что у него осталось, а именно себя самого, Чонгук вновь ощутил этот безумный голод. Он выл в животе у Верховного князя, принимая образ огромного черного оборотня, готового сорваться с цепи. Держащая эту цепь госпожа Смерть хрипло смеялась ему над ухом. — Я посажу на кол всех, Минсок. Изменщиков, отступников, заговорщиков, — сказал Чонгук, оскалившись снова. — И твою дочь тоже. На самый высокий посажу, чтобы все видели, с кем имеют дело. Жаль, мучиться не будет. Снимут её самой последней, а после закопают в овраге вместе с остальными… — Что? — Минсок вздрогнул, с ужасом и отвращением уставившись на государя. Поняв, что ему не послышалось, мужчина упал на колени и приложился лбом о холодный камень. Вся решимость пропала разом, злость накрыло волной ужаса от вырисовывающихся в голове картинок. Только вместо дочери Минсок вдруг представил самого себя. — Нет! Князь, смилуйся! Я не знал! Я ничего не знал! Убереги от позора мою семью! — Семью? — переспросил князь, рассмеявшись. — Тебе некого больше оберегать, Минсок, прими мои сожаления. Минсок замолк, с опаской подняв голову, не понимая, о чём говорит государь. Тогда Чонгук, бросив взгляд направо, слабо кивнул. Из темного угла залы вышли двое воинов, и, приподняв огромный свёрнутый ковер с двух сторон, подошли ближе. Минсок отшатнулся от них, ведь он на эмоциях и не подумал, что кроме него, князя и мальчишки-омеги в палатах был кто-то ещё. Вновь бросив взгляд на Чонгука, они положили ковёр на пол и резко толкнули к Минсоку. Ковёр развернулся и на господина Ли уставились два огромных, неестественно выпученных, наполненных застывшим мёртвым ужасом глаза его жены. Посиневшая кожа, кровавая дорожка под носом, разбитые губы и густая, сине-багровая полоса на короткой шее. Минсок вскрикнул, отшатнувшись, и резко зажал рот рукой, впился зубами в палец. Напряжение лопнуло, захватило тело. Ноги Минсока затряслись, сердце забилось в самой глотке. Минсок поднял ошалелый взгляд на князя. А Чонгук наконец-то заулыбался искренне. — Не выдержала горя, согрешила прямо в княжеском доме, — князь снова покачал головой, разглядывая абсолютно белое от испуга лицо господина Ли. Лицо самого князя, отражающее сытое удовольствие, говорило Минсоку обо всём. Мужчина знал, чувствовал — Чонгук сам надел петлю на Сольхён. — А теперь ступай хлопотать о будущих похоронах жены. Чонгук кинул взгляд на двух воинов, а те, без лишних слов подхватив сопротивляющегося Минсока, потащили его к выходу. — Ты изверг! Душегуб! Сатана! — закричал Минсок, позволяя боли, затопившей его грудь, выплеснуться наружу. Самообладание иссякло. Слезы злобы обожгли глаза. Он вырывался и рычал, как лев, но чувствовал себя беспомощной бабочкой, насаженной на иглу. — Гореть тебе! В аду! Вечным пламенем! Последнее, что видел Минсок, прежде чем перед ним закрылись двери княжеского дома — это медленно тающую чонгукову улыбку. И чёрные глаза, горящие сильнее, чем когда-либо.

***

Над главной площадью висел оживлённый шепот собравшегося народа. Многие боялись повысить голос, словно могли разбудить весящих на кольях с искажёнными лицами мертвецов и вновь услышать эти нечеловеческие крики. Князь не приказывал собрать народ поглазеть на тошнотворную картину, прекрасно зная, что он явится сам. Все, кто мог выйти из дома, были здесь. А слухи о возродившемся гневе государя с невероятной скоростью уже расползались по городам и деревням. Господина Ли знали все. Он тихо стоял посреди толпы в той же одежде, что и приехал несколько дней назад. Никто не хотел говорить с ним. Каждый, кто узнавал мужчину, со страхом отходил подальше, будто боясь поймать нависшее над мужчиной проклятие. Смерть унесла его семью так резко и мучительно, заставляя некоторых подумать: «А может, есть за что?» Но Минсок лишился не только жены и дочери… Вернувшись домой от Верховного князя, господин Ли позволил новой волне ярости овладеть собой. Оказавшись в своём доме вместе с трупом жены, который люди Чонгука самостоятельно занесли внутрь всё в том же плотном ковре, Минсок отчего-то всмотрелся в него внимательнее. Ковёр из княжеской опочивальни трудно было не узнать. Заметив относительно свежее пятно крови, Минсок перестал дышать. Ведь она не могла принадлежать никому другому, кроме… Влетевшая в дом Чо Мина, увидев распластанный на полу труп госпожи Ли, закричала на весь дом, оглушив дёрнувшегося Минсока. Не в силах сдерживать себя, женщина согнулась, уткнувшись лбом в прижатые к полу ладони, и заплакала, завыла, как лишившееся конечности животное. Минсок медленно повернулся к ней, чувствуя, как стремительно закипает. Смеющееся лицо князя стояло перед глазами. Он понял, что был прав. Ли Юнхи никогда бы не покончила с собой. Ярость подожгла тело, отключила мозг. Вдруг схватив обезумевшую от горя и шока служанку за волосы, Минсок рывком поднял её на ноги и ударил мясистым кулаком в живот. Женщина вздрогнула всем телом, издав короткий гортанный звук. Господин Ли отбросил её, как щенка, заставляя ударится спиной о стену. Она со стоном упала на пол. Первый пинок пришелся по коленям, второй по бедру, а третий по опухшему красному лицу. Женщина ревела и звала на помощь, накрывая трясущимися ладонями то лицо, то живот. Когда голос был сорван, Мина начала хрипеть. Плохо осознавая реальность от невыносимой боли, она пыталась молиться. Она молила, чтобы Бог окончил её мучения как можно скорее. Выпустив пар, тяжело дышащий Минсок отстранился от женщины и, не оборачиваясь, ушёл куда-то вглубь дома. Пролежав на месте несколько мучительных минут, Мина с трудом повернула голову к распахнутой входной двери и медленно поползла, оставляя за собой кровавые пятна. Не прекращая страшно хрипеть, она цеплялась дрожащими ладонями за всё, что попадалось под руку. Оказавшись на крыльце, Мина оглядела двор в надежде заметить хоть кого-нибудь из людей, но наткнулась на одну только темноту. Теряя сознание, женщина ощутила фантомное прикосновение холодных пальцев к своей ладони, но разглядеть их хозяина уже не могла. Только чёрные глаза, которых она никогда раньше не видела, вдруг вспыхнули перед ней в тот момент, когда она закрыла свои собственные. Её оледенелый труп нашли дети, потому что их родители — вся остальная прислуга — отчего-то до дрожи в ногах боялись подойти к хозяйскому дому… Минсок дрожал, не отрывая слезящихся глаз от ужасной, поистине душераздирающей картины. Его дочь, его маленькая хрупкая девочка висела посередине с позорной деревянной табличкой на груди. Изменница — гласила белая надпись. Не такой казни подвергались обычно изменники, но, Минсок был уверен — Чонгук сделал это специально. Позор на глазах всего народа! Горькая, ядовитая правда. Князь даже не переодел жену, велев оставить в тонкой, порванной, окровавленной ночной сорочке, не скрывающей красивых изгибов молодого тела. Соратники Минсока, его друзья, в тайне ведущие переписку с его дочерью, висели рядом с ней. Они умерли только несколько часов назад, сгораемые в боли, безумии и во всеобщем безмолвном внимании. Минсок с ужасом смотрел на то, что осталось от лица его дочери, и не мог, до сих пор не мог поверить в то, что не спит. Сегодня утром он похоронил Сольхён. Не как жену многоуважаемого господина Ли, не как мать княгини Ли Юнхи, не как прожившую долгую и счастливую жизнь женщину… А как самоубийцу. В ближайшем глухом лесу под толстой голой берёзой. Вместе с ней хладнокровный могильщик бесстрастно закопал ещё нескольких самоубийц. А после Минсок направился сюда — на главную площадь, чтобы ошибиться. Чтобы понять, что сознание просто играет с ним злую шутку. Что он проснётся сейчас в своём тёплом доме — своей крепости, где Чонгук не сможет его достать — и взглянет на спящую рядом Сольхён. Но боль, поразившая его душу и тело, была самой настоящей. Он не спал, он был разбит реальностью, в которой Чон Чонгук давно схватил его за горло. Лица у его дочери больше не было. Минсок не помнил, как вернулся домой. Ноги сами привели его к родным воротам. На этот раз на улице не было даже детей. Вся прислуга, бросив хозяйство, в страхе заперлась в своих домиках вместе с потомством, молясь, чтобы обезумевший хозяин не добрался до них так, как добрался до Чо Мины. Господин Ли, находясь глубоко в своих мыслях, зашёл в молчаливый, безжизненный теперь дом и запер дверь. Вернул мужчину на землю только свет в его опочивальне. Нахмурившись, Минсок зашёл внутрь и наткнулся на двух мужчин, признав в них людей Верховного князя. — Что здесь происходит? — моментально напрягаясь, строго спросил господин Ли. — Что ему ещё нужно? Мужчины схватили его без лишних слов, легко пресекая попытки вырваться. Не спавший и почти ничего не евший трое суток Минсок не мог им противостоять, зато он мог кричать и ругаться, проклиная Чонгука и весь его род, свою жизнь и несправедливую судьбу. Наконец, он мог плакать и просить пощады, чувствуя тугую верёвку на своей шее. Но мужчины молчали. Один стиснул его, сдерживая, а второй натянул верёвку, перекрывая Минсоку дыхание, и наклонил его голову вперёд. Когда бьющееся в конвульсиях тело расслабилось, первый мужчина небрежно уложил его на кровать. Взглянув в закатившиеся глаза Минсока, он отвернулся и кивнул товарищу. Погасив свечи, они вышли из дома и увидели напуганного старика, застывшего перед ними с целой охапкой дров. Он сразу понял, что встретился с княжеской охраной. — Ты кто? — строго спросил один из них. — Конюх здешний, господин, — старик опустил дрова и поклонился в знак уважения и смирения. Охрана подошла ближе: — Твой господин повесился вот на этом дереве, — убедительным тоном продолжил мужчина, указывая на невысокую сосну, растущую рядом с хозяйским забором. — Ты снял его и отнес в дом. Понял? Если послушаешься, князь позаботится о вас всех, а если нет, то казнит, как сообщников изменника. Иди. Старик напрягся, переводя уставший взгляд на богатый хозяйский дом и обратно на серьёзные лица княжеской охраны. Он, как и вся прислуга, гадал, за что же Бог и, самое главное, Верховный князь так прогневались на род, которому старик так долго и верно служил. Он не испытывал ненависти к господину Ли, уважая его, как справедливого хозяина. Но… Старик кивнул мужчинам и, развернувшись, направился давно выученной тропинкой к церкви. …он никогда не забудет мертвенно-бледные лица их детей и внуков.