Леди Клементина

— Вернусь в понедельник, — сообщил секретарям Черчилль и перехватил поудобнее туго набитую папку с документами, которые решил забрать с собой. — Если будет что-то срочное, отправляйте курьеров в Чартвелл. — Приятного отдыха, сэр, — в один голос откликнулись Филипп и Эдди Марш. Фельдмаршал Хейг никогда не позволял себе вот так бросить все и исчезнуть на целый уик-энд. В такое время! Но Филипп уже не удивлялся тому, что его новый шеф занят личными делами, пока вся страна воюет. — Что такое Чартвелл? — поинтересовался он у Эдди. — Его загородный дом, — машинально ответил старший секретарь. — И часто он вот так уезжает? — продолжал любопытствовать Филипп, раскладывая документы по ящичкам пневмопочты. — Все живые люди нуждаются в отдыхе и смене обстановки. — Эдди как будто напрягся, и Филипп прекратил расспросы. Но он не мог перестать думать о том, что будет происходить в Чартвелле в этот уик-энд. Как умно придумано — уехать за город. В усадьбу не проникнет никто чужой, никто не застанет первого лорда Адмиралтейства в обществе юнца неподобающего поведения… Кроме семьи первого лорда, но он, уж конечно, позаботился о том, чтобы держать их именно в этот уик-энд подальше от Чартвелла. И тут у Филиппа родился план. Сначала он отмахнулся от собственного замысла, сочтя, что это слишком, но идея никак не хотела покидать его голову. Он должен был преподать урок этим двоим: Черчиллю — за то, что встал у него на пути, Айвору — за пренебрежение. Филипп не любил враждовать, но они его прямо-таки вынудили. Сносить пренебрежение от этого… этого… Ведь Айвор был, помимо всего прочего, вообще никто, просто мальчик, сочиняющий глупые песенки для варьете (или чем он там занимался?), и не ему бы смотреть на кого-либо с пренебрежением. Ему следует узнать свое место в этом мире. Когда патрон, испугавшись очередного скандала, вычеркнет его из своей жизни и забудет о его существовании, тогда он все поймет. Для себя Филипп не видел особенного риска. Даже если все пойдет не так, как он планировал, даже если откроется его роль в этой истории, Черчилль не сможет причинить ему вред — руки коротки. Видит бог, Филипп старался быть для него хорошим подчиненным, хотя работа простого секретаря, все эти “Сассун, сделайте то”, “Сассун, подайте это”, — была последним, к чему он готовился в жизни. Но он пошел служить, как всякий мужчина в его стране (за исключением немногочисленных отщепенцев вроде Айвора), и взял за правило быть дисциплинированным, лояльным, делать все, что ему прикажут, и не умничать. Однако Черчилль злоупотреблял его лояльностью и потому утратил право на нее. Он, похоже, вообразил, что Филипп — это кто-то вроде Эдди Марша, зависимое и бесправное существо, видящее свое предназначение в том, чтобы служить великому человеку. Придется спустить его с небес на землю. — Как вы считаете, Эдди, — нарушил молчание Филипп, — если шефа не будет ни сегодня, ни завтра, могу я раз в жизни уйти домой пораньше? Не хочу жаловаться, но эти дни, пока вы болели, было непросто прожить. — Конечно, Филипп, — откликнулся Эдди почти обрадованно (с недавних пор секретари чувствовали себя не слишком комфортно в обществе друг друга и пользовались каждой возможностью проводить время порознь), — идите. Я вас прикрою. Шагая к Адмиралтейскому дому, Филипп все еще колебался: стоит ли? Но больше всего на свете он верил в силу всемогущего фатума. Не рука ли судьбы подарила ему такую чудную возможность? А раз так, грешно отказываться от нее и пройти мимо, зная о ней. Второго шанса судьба не предоставит. Филипп не был представлен леди Клементине Черчилль, но должность секретаря ее супруга и неотложное дело, на которое он сослался, в миг отворили для него двери ее дома. Его даже провели прямо в детскую, где она при содействии няни кормила обедом маленьких Черчиллей. — Миледи, — объявил Филипп, — сэр Уинстон просит вас безотлагательно присоединиться к нему в усадьбе Чартвелл. — Но… но как же? — удивилась леди Клементина. — Ведь сэр Уинстон собирался сегодня в Ливерпуль. “Ах он сукин сын”, — подумал Филипп, но не позволил этой мысли не только найти словесное выражение, но даже хоть на миг отразиться на его лице. — Я не знаю, миледи. Это все, что сэр Уинстон велел передать вам. — Может быть, что-то случилось? — встревожилась леди Клементина. — Уверен, что нет оснований для беспокойства. Все непременно выяснится, как только вы окажетесь в Чартвелле. Сэр Уинстон просил вас выехать безотлагательно. — Он, конечно же, прислал за мной автомобиль? — Автомобиль?.. — Настала очередь Филиппа растеряться. Он не подумал, что в семье Черчиллей только один автомобиль, и это чуть было не поставило под угрозу весь его план. — Я… Мой шофер… мы вас отвезем, конечно же. — Простите, но я никак не могу на это согласиться, — леди Клементина, как и ожидалось, заколебалась. — Это слишком большое неудобство для вас, сэр. Чартвелл очень далеко, а час уже поздний. — Но я прошу вас, мадам, — взмолился Филипп и прибавил скороговоркой, смущенно понизив голос и от волнения, не замечая того, мешая английские и французские слова: — Я уверен, что…. en fait... сэр Уинстон оставил какие-то распоряжения насчет voiture для вас, просто я их проворонил. Вы знаете, подчиненные сэра Уинстона должны делать тысячу дел одновременно и обладать стремительной реакцией, чтобы... attraper… ловить на лету его мысли, а я служу в Адмиралтействе недавно и еще не приобрел соответствующих навыков. Je vous en prie... позвольте исправить эту оплошность. Нервозность сэра Филиппа сошла за трогательное смущение, и в конце концов леди Клементина прониклась сочувствием к исполнительному секретарю и согласилась воспользоваться его автомобилем. Отправить ее одну с шофером было бы вопиющей невоспитанностью, поэтому Филиппу пришлось присоединиться. Хотя, конечно, это повышало риск нежелательной встречи с самим сэром Уинстоном. Всю дорогу Филипп и леди Клементина вели приятную беседу. Леди Клементина оказалась очень милой и разумной женщиной, всецело преданной семье и в особенности супругу, который и служил основной темой из разговора. Чтобы доставить спутнице удовольствие, Филипп рассыпался в лицемерных похвалах в адрес сэра Уинстона и красноречиво выражал свой восторг от того, что ему выпало служить под началом такой выдающейся личности. Леди Клементина охотно соглашалась с его суждениями и, в свою очередь, пела дифирамбы Уинстону. Такая преданность была на руку Филиппу, потому что любая другая жена едва ли так легко согласилась бы сорваться из Лондона на ночь глядя в обществе незнакомого человека (Филипп представил в такой ситуации свою сестру — она послала бы мужа с его прихотями к черту, да и все), тогда как леди Клементина поднялась, точно солдат по сигналу горна, быстро собралась и была готова ехать, не особенно рассуждая. С такой же готовностью она отправилась бы на зов мужа хоть в Китай или на Северный полюс. Однако вместе с тем эта исключительная преданность заставляла беспокоиться, что леди Клементина постарается замолчать скандал, когда он разразится, и простит своего Уинстона, а может, вообще сделает вид, что ничего не заметила. Но дело было уже наполовину сделано, пути назад не осталось, и Филиппу оставалось только уповать на потрясение от большой неожиданности, которое, возможно, заставит леди Клементину растерять невозмутимость и достоинство хоть на время. Было даже жаль подвергать ее такому испытанию. Видит бог, она этого не заслуживала. Но и Филипп не заслуживал того унижения, которому подвергли его сэр Уинстон и этот смазливый мальчишка-музыкант. А ведь сэр Филипп Сассун мог бы так много сделать для начинающего артиста! Представить его нужным людям, для начала. Уж чем-чем, а своим блестящим, тщательно взлелеянным и выпестованным как роскошный розовый сад кругом знакомств Филипп страшно гордился. Наконец они приехали. — Боже мой, — воскликнула леди Клементина, глядя в окно, — неужели Уинстон вызвал меня сюда, чтобы показать мне это? Взгляд ее расширившихся глаз был прикован к газону, обезображенному следами автомобильных колес. Живая изгородь вокруг была варварски проломлена в нескольких местах. Что, интересно, тут происходило? Филипп, разумеется, не преминул выразить расстроенной хозяйке сочувствие и предложил саженцы из своих оранжерей, чтобы заделать бреши в живой изгороди. Про себя же он думал: скоро она увидит нечто такое, что впечатления от испорченного газона моментально померкнут. — Прошу вас, сэр, — сказала леди Клементина, когда он помог ей выйти из роллс-ройса и церемонно проводил к дверям дома, — поужинайте с нами. Вы не можете просто развернуться и поехать обратно, после того как проделали такой путь из-за меня. Филипп испытал сильнейшее искушение в самом деле остаться и увидеть все своими глазами. Но это было бы неразумно. Черчилль в гневе способен наломать дров. И потом, нельзя допустить, чтобы такая грязная история ассоциировалась с его именем. От свидетеля один шаг до соучастника — по крайней мере, в представлении сплетников. — О нет, миледи, — ответил он с искренним сожалением, — увы, но мне пора. Завтра я должен быть на службе с раннего утра. — Уинстон слишком суров с вами. — Это военное время сурово, миледи. Доброй ночи. Леди Клементина ответно пожелала ему доброй ночи и вошла в дом, а Филипп с огромным сожалением сел в автомобиль, мечтая стать бесплотным духом, просочиться через дымоход и наблюдать своими глазами всю волнующую сцену, которую он так удачно срежиссировал. Никогда он не мог пойти на поводу у своих желаний. Как жаль. На обратном пути в Лондон Филипп размышлял о том, что, кажется, пора собираться назад во Францию. После случившегося его наверняка отошлют к Хейгу, и к лучшему. Адмиралтейство опротивело Филиппу, хотя сначала ему так нравилось все — и служебные задачи, и атмосфера, и люди. Особенно Филиппу понравился Эдди Марш. Они могли бы стать большими друзьями, если бы Эдди однажды не угораздило спросить: — У вас есть друг, Филипп? — Я всегда думал, что у меня много друзей, — настороженно улыбнулся Филипп. — Надеюсь, что могу включить в их число и вас. — Нет-нет, я имею в виду, есть ли у вас особенный друг? Филипп с самого начала подозревал, что и Эдди, и сам Черчилль решили, будто он из этих, которым нравятся мужчины, а не женщины. Это было какое-то проклятие, да и только. Он везде приобретал такую репутацию, где бы ни появился. Может, дело было в том, что он не интересовался девушками. Единственной девушкой, которая ему нравилась безоговорочно, была его родная сестра. Никто не мог с ней сравниться умом, добротой, красотой и преданностью брату. Но и тут нашлись злые языки, так что пришлось поскорее выдать ее замуж. Не исключено, что он просто выглядел как… как не совсем мужчина. Его мягкая походка, тонкая талия, большие глаза с поволокой, жирафьи ресницы, пухлые губы в самом деле привносили в его облик нечто женственное, но что можно с этим поделать? Он усиленно занимался спортом и благодаря этому заметно возмужал, но его все равно принимали за того, кем он не являлся. А Филипп никак не мог развеять эти заблуждения, потому что о них никогда не говорилось прямо. Вдруг громко заявлять: “Кстати, джентльмены, я вовсе не гомосексуалист, вам показалось”, — было как-то глупо, когда его никто не обвинял в этом открытым текстом. Однако недосказанности так и витали вокруг. Эдди был первым, кто осмелился высказаться ему в лицо предельно откровенно, но Филипп и тут не решился внести ясность, потому что Эдди-то точно был из этих, и Филипп побоялся, что обидит его, если начнет в праведном гневе открещиваться от этой братии. Он ведь ничего не имел против них. Он просто сам не такой, вот и все. Поэтому на вопрос Эдди про особенного друга он ответил уклончиво, что никогда не думал об этом и вообще не уверен, что ему это нужно. Однако Эдди не оценил его деликатности, рассеянно покивал и тут же предложил: — Есть один юноша, немного моложе вас. Милый, жизнерадостный, прекрасные манеры — само очарование. Он мне глубоко дорог, и я желаю ему счастья… Хотите с ним познакомиться? — Пардон, но, право, я… — Филипп растерянно заморгал. Нельзя же так набрасываться на порядочных людей с подобными предложениями! — Вы могли бы где-нибудь вместе поужинать, — с настойчивостью опытной свахи продолжал Эдди, не обращая внимания на напряженность собеседника. — Узнаете друг друга получше. Вы меня простите, дорогой Филипп, если я признаюсь, что уже рассказал ему о вас? О том, что вместе со мной служит один достойный и образованный коллега. Интересный, привлекательный и холостой. Не волнуйтесь, ему нет никакого дела до ваших денег. Он удивительно бескорыстен, и это в наши продажные времена. Филипп бросал отчаянные взгляды на дверь, молясь, чтобы пришел кто-нибудь со срочным делом и можно было прервать этот стыдный разговор. — Я просто бездельник, по мере сил служащий своей стране, и не заслуживаю такого внимания... — промямлил он. Хотя было весьма лестно слышать, как его описал Эдди. Этот неведомый юноша, по-видимому, уже выразил желание встретиться. Как необычно. Но сам Филипп не запятнан: это не он просит о встрече, не он оговаривает детали и условия. — Но вы подумайте, — не сдавался Эдди. — Кстати, у меня есть при себе его фотография. Что скажете? Вы ведь цените красоту во всех ее проявлениях. Филипп заколебался. Если он возьмет карточку (просто взглянуть!), это будет половиной согласия. Это даст Эдди поводы настаивать на следующем шаге. Разумный человек на этом самом месте поставил бы точку, вежливо, но твердо отказавшись. Однако… Однако было бы любопытно посмотреть на хваленого друга Эдди. Слишком уж отбиваться от него невежливо. Это как если в гостях прилюдно отказаться листать альбом хозяйки салона. Эдди с ободряющей улыбкой уже протягивал портретную карточку. Филипп тяжко вздохнул и взял ее в руки. Юноша в самом деле оказался очень красивым — темноволосым, белокожим, с тонкими безупречными чертами. Его глубокий загадочный взгляд будто ускользал от объектива, скрывая некую тайну. Филипп, разумеется, не сразу согласился. Он искренне не понимал, зачем им встречаться и что ему делать с этим юношей. Но лицо на фотографии было поистине прекрасно, а Филипп действительно любил и коллекционировал все красивое. К тому же, Эдди рассказывал и рассказывал про своего Айвора и в конце концов заинтриговал Филиппа. Айвор сочиняет музыку. Айвор мечтает научиться вождению. Не мог бы Филипп дать ему пару уроков при случае? Филиппу понравилось, что Айвор такой современный. Сам он мечтал научиться пилотировать самолет. Наконец он сдался, и встреча состоялась. За ужином в “Савое” Айвор показался молчаливым, сдержанным, умеющим себя вести. Немного рассеянным. Видимо, в то время юноша еще не запустил когти в Черчилля и честно старался произвести впечатление на Филиппа. Он скромно отказался от подарка из бутика Cartier, сказав, что любит сирень. Это было немного наивно и мелодраматично, точно реплика бедной, но добродетельной модистки из пьесы про любовь, однако Филипп оценил умение скрывать меркантильные интересы, даже если они присутствовали, и решил вознаградить его. Позже ночью, лежа в своей огромной спальне на Парк-лейн, Филипп тщательно проанализировал и каталогизировал свои впечатления. Айвор ему определенно понравился. Такой изысканный, как произведение искусства. Почему бы в самом деле не позаботиться о нем? После замужества Сибил Филиппу не о ком было заботиться и некого баловать. Конечно, ничего грязного и неприличного он не имел в виду. Просто как бы завести себе птичку в клетке. Кого-то милого, близкого и… в самом деле, особенного. За ночь эта мысль совершенно оформилась, и Филипп начал задумываться о практических аспектах. Например, где Айвор будет жить? Его нынешний адрес совершенно не устраивал Филиппа — шумное и оживленное место, никакого спокойствия, никакой интимности. Не имея привычки откладывать дела в долгий ящик, Филипп просмотрел за завтраком объявления о сдающейся недвижимости, и одно из них ему даже понравилось — особняк с четырьмя спальнями возле Кенсингтон-сквер. Конечно, очень скромно, зато не привлекает лишнего внимания. По дороге на службу Филипп велел шоферу сделать крюк, чтобы взглянуть на это место, и оно правда оказалось чудесным. Небольшой дом в неоготическом стиле, с витражами и декоративными башенками стоял в тихом переулке и был окружен небольшим собственным садиком. Филипп мог бы приходить сюда незамеченным — это было важно, потому что он не хотел сплетен. У Айвора будет все, что ему нужно, слуги, обстановка и прочее. Он, разумеется, будет вполне свободен и сможет делать все, что захочет, но надо предупредить его, чтобы внимательнее выбирал круг общения и не таскал домой никаких сомнительных личностей и в особенности явно гомосексуальных типов и актрисок-кокаинисток. Если дом в Кенсингтоне станет местом каких-нибудь неприличных собраний, может произойти скандал, который ляжет тенью на Филиппа. Кроме того, нужно позаботиться о подходящем гардеробе для нового друга. Это его яркое сиреневое оперение — очень мило, но как-то вызывающе. Хотя в приватной обстановке можно позволить ему этот неформальный облик. Самому Филиппу давно страшно хотелось сшить синий смокинг. Из лучшего бомбейского шелка, у проверенного портного с Сэвил-Роуд, который обшивал еще деда. Но куда он сможет надеть синий смокинг? Он так стеснялся этого странного порыва, что даже сестре не рассказал о своей фантазии. Но в присутствии сиреневого, ярко накрашенного Айвора, благоухающего сладкими женскими духами, пожалуй, можно позволить себе такой легкомысленный наряд. Будет очень смело, и это их еще больше сблизит. Уже всерьез рискуя опоздать на службу, Филипп велел шоферу изо всех сих гнать на Сэвил-роу. Как должно быть удивился мистер Пул-младший, когда в ателье, не снимая шубы, ранним утром влетел взмыленный сэр Филипп и с порога потребовал синий смокинг по его обычным меркам. Затем развернулся и прыгнул в свой автомобиль, который немедленно газанул и умчался с бешеной скоростью. Филипп начал даже мечтать о том времени, когда война кончится (ведь наступит же оно когда-нибудь!). Можно будет путешествовать вместе. Филипп представил себе Айвора в Индии (ему должен понравиться дворец Сассунов в Пуне — сестра, недавно вернувшаяся оттуда из свадебного путешествия, была в восторге от родового гнезда предков), в Персии, на карнавале в Венеции, одетым в самый красивый костюм, фантазийную треуголку и маску, украшенную перьями редких птиц, настоящим золотом и настоящими драгоценностями... Но ничему из этого не суждено было осуществиться, потому что Айвор показал себя все-таки расчетливым и корыстным (не по велению же сердца он предпочел Филиппу соискателя, который был раза в два старше и не блистал привлекательностью или хоть сверхъестественным обаянием!) и притом глупым и недальновидным. Это пустоголовое существо вообразило, будто Черчилль для него более выгодное приобретение, а его секретарь настолько ничтожен, что им можно пренебречь, имея такого покровителя. Он даже не понял, кто такой сэр Филипп Сассун и каковы его возможности. Хоть бы Эдди получше проинформировал своего любимца! Догадался ли он, собственно говоря, что сапфиры, которые Филипп ему прислал, были подлинными, или принял их за стекляшки? Но ничего, безмозглая куколка горько пожалеет обо всем, а Филипп когда-нибудь обретет особенного друга. Не такого, как Айвор, а достойного, благодарного, скромного и преданного... Вдруг в мысли Филиппа вторгся встревоженный голос шофера. — Простите, Барнс, я задумался, — вскинул голову Филипп. — Вы что-то сказали? — Сэр, кажется, впереди авария. — Шофер сбавил скорость, но не остановился и напряженно вглядывался в темноту, куда-то за границу круга, освещенного фарами. — Прикажете ехать дальше или?.. Филипп тоже вытянул шею, вглядываясь в ночь. К придорожному оврагу по покрытой изморозью траве шёл грубый след шин. Из оврага грустно торчал зад дорогого белого автомобиля. Вокруг — ни души, только чистый морозный воздух, поля и слабые отсветы домашних огней над деревушкой где-то за этими полями. — Тормозите, Барнс, — велел Филипп. — Давайте взглянем. Филиппу на самом деле совершенно не хотелось глядеть на труп с размозженной головой, который с большой вероятностью можно было обнаружить в овраге, потому что на хрупкой серебристой траве не было видно никаких следов, кроме тормозного пути. Похоже, водитель не справился с управлением на большой заледеневшей луже, превратившей несколько футов дорожного полотна в каток. Опытный Барнс объехал бы препятствие, не задумываясь. Но потому он и служил у Филиппа. А менее опытный бедолага оказался в овраге. Однако долг требовал проверить, действительно ли нельзя ничем помочь. Несколько лет назад сэр Эдвард Сассун, ныне покойный отец Филиппа, попал в аварию в Каннах. И, хотя по счастью не пострадал телом, был глубоко потрясен этим происшествием и до смерти так и не оправился от шока. Поэтому ко всем автомобильным авариям его отпрыск относился куда как серьезно. Барнс остановил роллс-ройс на обочине и полез в овраг. Филипп, переминаясь с ноги на ногу, остался ждать его наверху. — Ну что там, Барнс? — окликнул он через минуту, вглядываясь в темноту. — За рулем мужчина, сэр. Он один. Кажется, жив, но без сознания. Не знаю, как половчее его вытащить… — Я сейчас спущусь и помогу вам. Филипп с тяжким вздохом снял шубу и бросил на сиденье роллс-ройса. Вся эта история уже начала вызывать у него досаду и раздражение. Они еще не преодолели и половины пути до Лондона, час поздний, а он застрял на дороге и вынужден лазить по канавам и спасать олуха, не умеющего водить, но за каким-то рожном потащившегося в темноте, зимой, в одиночестве бог весть куда. Ну что за наказание! А еще, по-видимому, придется искать больницу или хотя бы полицейский участок, чтобы сдать им потерпевшего… Филипп поскальзывался на промерзшей земле и старался осторожно выискивать место для каждого шага, но все же последние несколько футов преодолел, не слишком элегантно скатившись по ледяному склону на заднице. Тем временем Барнс уже почти справился без его помощи. Ему удалось открыть дверцу автомобиля, но он отступил прочь, приглашая хозяина самому взглянуть на жертву происшествия. Горе-водитель лежал лицом на руле. — Эй, вы слышите меня? — Филипп без особой надежды потряс его за плечо. Голова водителя запрокинулась, и Филипп отшатнулся с таким криком ужаса, что вышколенный невозмутимый Барнс испуганно подпрыгнул. — Что?! Что такое, сэр?!! — Это… Тут кровь, — выдохнул Филипп, который не смог придумать, как еще объяснить шоферу свою чрезмерную реакцию. Но дело, конечно, было не в крови (которой оказалось не так уж много), а в том, что он мгновенно узнал это юное, поразительно красивое лицо даже в темноте. Судьба ответила на желания сэра Филиппа, но как обычно не в то время и не в том месте. Но как сиреневый мальчик оказался здесь? Он же должен сейчас ублажать Черчилля. Точнее, если по часам, он должен теперь трепетать под непроницаемым взором леди Клементины. И что же делать? С каким удовольствием Филипп просто бросил бы его на произвол судьбы и отправился своей дорогой, но как объяснить это решение Барнсу, который уже начал операцию по спасению и взял бесчувственного Айвора за ноги? — Вам будет не слишком трудно немного придержать его за плечи, сэр? — попросил он. Филипп машинально послушался, и вдвоем они вытащили пострадавшего из машины. И вдруг его глаза открылись и сфокусировались на лице Филиппа. — Вы… — послышался слабый голос. — Куда вы меня тащите?.. — Вот видите, сэр, живехонек, — обрадовался Барнс. — Ведите себя смирно, — буркнул Филипп, когда Айвор принялся трепыхаться, и они с Барнсом едва не уронили его. И все-таки по-своему приятно прикасаться к красивому юноше, ощущать в руках его вес… Но пришлось отвлечься от этой мысли, потому что еще предстояло как-то вытащить пострадавшего из ледяной канавы. Вместо того чтобы не рыпаться, а еще лучше — помочь своим спасителям и хотя бы попытаться вылезти из канавы на своих двоих, Айвор продолжал протестовать с все возрастающей энергией. — Пустите меня немедленно! Вы не имеете права! Это ваших рук дело, да? Вы все подстроили, чтобы меня похитить? — Мистер, вы головой приложились, у вас мозги теперь что картофельное пюре, вот и болтаете чего зря, — примирительно вмешался Барнс, с пыхтением таща вверх по склону извивающегося Айвора, который, при всем своем изяществе, был довольно долговязым и оттого представлял собой не самую легкую ношу и, даже будучи в таком убитом состоянии, своей возней изрядно мешал спасательной операции. От помощи Филиппа толку почти не было, он только придерживал Айвора. — Угомонитесь лучше. Сэр Филипп был так добр, что решил вам помочь. Наконец им удалось вытащить стонущего, брыкающегося и бредящего Айвора на дорогу и затолкать на заднее сиденье роллс-ройса. И тут он собрал последние силы и снова раскричался: — Я заявлю на вас в полицию! И расскажу им, что вы похитили меня с намерением надругаться! Не воображайте, что если у вас куча денег и связи, то вам это сойдет с рук! Филипп застыл и растерянно уставился на Барнса, но тот просто уселся за руль и завел мотор. Роковых слов он как будто не слышал. — Я все равно ни за что не буду с вами спать! — прибавил Айвор. — Лучше убейте меня сразу! Я никогда не… В панике Филипп зажал ему рот ладонью, сверля взглядом затылок Барнса. Тот по-прежнему оставался глухим и немым, но что он подумал о своем хозяине? Надо было бросить проклятого мальчишку на месте происшествия, и пусть бы он замерз за ночь, бесчувственный и беспомощный. Что теперь делать? Неужели он правда осмелится обратиться в полицию? Но это будет курам на смех. Можно легко доказать, что Филипп не мог подстроить эту аварию с Айвором и даже не знал о ней. Автомобиль в овраге заметил вовсе не он, а Барнс, и Барнс же предложил остановиться и помочь. Если бы не он, они бы просто проехали мимо. До этой минуты Филипп собирался уложить Айвора на заднем сидении, а самому сесть вперед рядом с шофером. Но теперь он не мог оставить гаденыша в одиночестве, ведь тот будет продолжать орать свои дикие, невозможные откровения. Пришлось остаться рядом с ним, по-прежнему зажимая ему рот. Айвор боролся, пытаясь оттолкнуть его руку, но силенок не хватило. Тогда в ладонь Филиппа сквозь тонкую лайковую перчатку весьма чувствительно впились острые зубы, но он даже не вскрикнул, не желая привлекать внимание Барнса, и просто сильнее стиснул пальцами челюсти Айвора. Свернуть бы ему шею! Но вместо того, чтобы снова начать вырываться, Айвор вдруг послушно затих. Филипп недоверчиво взглянул ему в лицо: ресницы скромно опущены, укушенную саднящую ладонь согревает спокойное дыхание. Но Филипп был бдителен и выждал еще пару минут, прежде чем убрал руку от лица Айвора. Тот по-прежнему мирно дремал. И как он может спать на таком холоде? Филипп покосился на заиндевевшие стекла. Поколебавшись, вытащил из-под себя край впопыхах наброшенной на плечи шубы и как мог укрыл спящего. — Барнс, — нарушил молчание Филипп, — вы знаете где-нибудь по дороге больницу? — Думаю об этом, сэр, — ответил шофер, — но ничего на ум не приходит. Все больницы, которые я знаю, в Лондоне. — Лондон далеко… — раздумчиво ответил Филипп и вдруг принял решение: — Мы поедем в Трент и вызовем врача туда. Правда, однако, состояла в том, что имение Филиппа Трент-парк находилось еще дальше, чем Лондон, но Барнс если и подумал об этом, то возражать не стал. Они и так за эту ночь разговаривали больше, чем за те два года, что Барнс служил у сэра Филиппа. Шофер ответил только: — Да, сэр. Дальше ехали в молчании. Барнс без понуканий вел машину как мог быстро. Филипп про себя продолжал беспокоиться о том, что тот мог подумать обо всем этом. Но нельзя же просто оставить Айвора в больнице, так ведь? Он опять начнет болтать, а если ему действительно взбредет в ушибленную голову обратиться в полицию… Да, он ничего не докажет, но такие разговоры сами по себе нежелательны. По той же причине Филипп не мог отвезти его в свой лондонский дом — кто-нибудь узнает, и мало ли, какие слухи пойдут. Трент был достаточно уединенным местом, чтобы спрятать пострадавшего на время. Пусть Айвор отлежится там под присмотром, а потом придёт в себя и поймет, что лучше не выделываться. Давно ли сам был арестован в женском платье... Интересно, кстати, было бы взглянуть на него в таком виде. Лицо у Айвора такой нежной формы, а кожа так бела, что в обрамлении пышного парика и шляпки… Филипп шумно втянул носом воздух и сурово уставился в окно на унылые фабричные пейзажи предместий Лондона. Усадьба Трент-парк досталась Филиппу от родителей. Окруженный лесными угодьями господский дом и в мирное время обещал уединение хозяевам, а теперь, когда Филипп сюда почти не наезжал, и вовсе выглядел припорошенным нетронутым снегом замком Спящей красавицы. Слуги не ждали внезапно нагрянувшего хозяина, да еще с раненым, и не могли скрыть удивления. Филипп замечал взгляды, которыми они обменивались украдкой, пожатия плеч, приподнятые брови, и сразу раскаялся в том, что притащил Айвора в Трент. Сейчас все, до последней горничной, будут обсуждать, судить, рядить, а уж когда Барнс передаст им бредни Айвора о похищении и прочем, можно представить, как они возбудятся. Филипп придумал только одно средство к спасению — делать вид, будто он помог встреченной на дороге жертве автомобильной аварии из одного лишь человеколюбия, а сам по себе юноша совершенно ему безразличен. Поэтому Филипп велел дворецкому позаботиться о госте и вызвать врача и удалился в кабинет, показывая, что дальнейшее — не его головная боль. Поднялась суета, на кухне спешно растапливали печь. Французский повар бегал с кухни в буфетную и обратно, громогласно обещал удавиться по примеру Вателя, если ему немедленно не найдут, хоть из под земли достанут, все необходимые ингредиенты, чтобы накормить сэра Филиппа приличным ужином. Потом приехал доктор. Филипп все это время невозмутимо посиживал в кабинете у камина, пил бренди и курил. Наконец к нему постучал дворецкий Харнесс. — Доктор закончил и уезжает, сэр. Филипп решил, что не будет спрашивать, как себя чувствует пострадавший и что обнаружил доктор. Это не его дело. — Хорошо, — ответил он, не меняя позы и даже не обернувшись к дворецкому. — Мы поместили вашего гостя в серебряной спальне, — зачем-то проинформировал дворецкий. — Он отдыхает. Филипп кивнул, отвернулся и только тогда позволил себе скорчить недовольную гримасу. Это были комнаты покойной матушки, расположенные по соседству от его собственной спальни, ранее принадлежавшей отцу. Он не позволял ночевать там даже сестре — как-то неприлично. Но все-таки желание знать, что с Айвором, оказалось непреодолимо, и, когда Харнесс уже закрывал за собой дверь, Филипп не выдержал: — Пусть доктор зайдет ко мне. Имеет же он право знать, не собирается ли Айвор откинуться прямо в его доме. Что подумает Эдди, если это случится? Харнесс ввел в кабинет доктора. — Итак, — небрежно сказал Филипп, жестом пригласив посетителя сесть, — что с молодым человеком? Он избегал называть Айвора по имени. Пускай доктор не воображает, что они вообще знакомы. — Он не приходит в себя, сэр, — ответил доктор, — поэтому я не имел возможности расспросить его о самочувствии. Но кости целы. По травмам на голове, а также по характерным синякам вокруг глаз и реакции зрачка полагаю, что мы имеем дело с сотрясением мозга. — Это опасно? — Не особенно, если молодой человек в ближайшие дни будет соблюдать постельный режим. — Полагаю, понадобится сиделка. Вы можете прислать кого-нибудь? — Разумеется, сэр, — кивнул врач и вдруг прибавил: — Вы очень добры к этому мальчику, сэр. Ему сказочно повезло, что его подобрали на дороге именно вы. Кто ещё окружил бы его такой заботой? Если бы ему совсем не повезло, он мог, не приходя в чувство, замерзнуть насмерть в своей разбитой машине, так что вы спасли ему жизнь. Право, это как в романе. Только в романах в подобный переплет попадают девицы. — Любой на моем месте поступил бы так же… — заученно пролепетал Филипп, чувствуя, как по шее ползет капля холодного пота. Что еще за непристойные намеки?! Или доктор тоже догадался о сущности сиреневого мальчика и… Но что еще он мог подумать, обнаружив, что жертву поместили в господской спальне? А если он решил, будто это спальня самого хозяина дома? Филиппу пришлось крепко стиснуть пальцы, чтобы унять дрожь. Как все нескладно получилось! Он привез Айвора в Трент, чтобы избежать скандала, но, кажется, сделал только хуже. Теперь все это выглядит куда как подозрительно. Будто он специально увез бесчувственную и беспомощную жертву в уединенный загородный дом с как-то недостойной целью. — Итак, — заключил доктор, — завтра молодой человек будет отдыхать в постели, а послезавтра я зайду, и там будет видно, можно ли ему вставать. Филипп предпочел бы, чтобы доктор навсегда забыл дорогу в этот дом, но пришлось лишь вежливо поблагодарить его за услуги и за то, что согласился приехать в такой глухой ночной час. Ведь и впрямь давно уже наступила суббота, а Филипп все еще был на ногах. Наверное, от усталости у него путаются мысли и он совершает глупость за глупостью. Только этим можно объяснить порыв, с которым Филипп потащился к матушкиной спальне и, как не у себя дома, стоял у порога, прислушиваясь к тишине по ту сторону дверей. За спиной неожиданно возник Харнесс. — Могу я чем-то помочь вам, сэр? Внешне дворецкий был, как обычно, невозмутим и величествен как статуя Будды, но, наверное, мысли в его голове зароились самые разные, когда он увидел, что его хозяин готовится как вор проскользнуть в спальню. — Да, Харнесс, — холодно ответил Филипп, — я хочу вернуться в Лондон прямо сейчас. Пусть Барнс подаст автомобиль. Они с Айвором проведут эту ночь не под одной крышей. Так будет лучше. И пусть все это увидят. Он вообще не вернется в Трент, пока Айвор не поправится настолько, чтобы убраться отсюда. Главное, чтобы Айвор вел себя прилично, если оставить его одного. — Доктор сказал, что из-за сотрясения мозга больной может бредить, — предупредил Филипп дворецкого. — Я и сам слышал от него весьма странные заявления, пока мы ехали сюда. — Мы постараемся успокоить его, сэр, если подобное начнется, — пообещал Харнесс. — Вы желаете получать отчеты о его состоянии? — Это лишнее, — отозвался Филипп и загордился своим мастерски имитированным равнодушным тоном. — Я во всем полагаюсь на вас. К тому же, доктор обещал прислать сиделку, так что у меня нет сомнений: о больном есть, кому позаботиться, и без меня. — Сиделку, сэр? — переспросил Харнесс и погрузился в раздумья. — В таком случае, надо будет попросить кого-нибудь из лакеев одолжить молодому человеку пижаму. Будет не очень прилично, если он окажется при сиделке совсем не одетым. — Можете взять одну из шелковых пижам, которые лежат в китайском комоде у меня в гардеробной, — вдруг вспомнил Филипп. — Они… они ничьи. Несколько изящных пижам из тонкого блестящего шелка он, поддавшись порыву, заказал недавно для своего особенного друга. Его не тревожило, что особенный друг пока еще не появился в его жизни. Однажды это может случиться, и будет очень уместно, если все необходимые мелочи окажутся готовы заранее. — А теперь, — закончил Филипп, — пришлите, пожалуйста, Барнса с автомобилем. — Сию секунду, сэр. Вы не станете ужинать? — Ради бога, Харнесс, какой ужин в два часа ночи? В свой лондонский дом Филипп попал только под утро. Он сразу же лег, но уснуть так и не смог. Промучившись пару часов (“Не зря ли я оставил его со слугами? Он же начнет болтать мерзости, едва откроет глаза!”), Филипп поднялся с кровати и начал собираться на службу. Там тоже надо держать ухо востро, а он едва стоит на ногах от усталости. Одно хорошо: он, возможно, наконец-то выяснит, что произошло вчера в Чартвелле и каким образом Айвор оказался так далеко от этого места. Филипп, во всяком случае, был намерен разузнать все, что в его силах. Когда на входе в Адмиралтейство Филипп как положено предъявил пропуск дежурному, тот странно замялся и принялся искать глазами старшего офицера, но Филипп не стал дожидаться и пошел дальше. В кабинетах Черчилля царил хаос. Горы корреспонденции и тубусов с внутренней почтой, судя по их количеству, копились тут с того момента, как вчера (как давно!) Филипп ушел отсюда. Самого Черчилля не было, хотя Филипп ожидал, что он тоже вернулся в Лондон, поскольку пребывание в Чартвелле должно было потерять для него всякую прелесть. — Доброе утро, Эдди, — привычно сказал Филипп, пройдя к своему столу. — Поистине доброе, Филипп, — ласково улыбнулся Эдди. Видок у него был, как отметил Филипп, не сильно лучше его собственного. Интересно, а этот-то чем занимался всю ночь? — Рад вам сообщить, что с сегодняшнего дня вы освобождены от должности. Сдайте мне все свои дела и можете идти. Передайте наши с сэром Уинстоном наилучшие пожелания фельдмаршалу… если он возьмет вас обратно. В глубине души Филипп ожидал чего-то подобного, но не так скоро и не так грубо. Он рассчитывал, что Черчилль примет удар с мужеством и достоинством. А он, кажется, уже успел нажаловаться Эдди. — А что случилось? — спросил Филипп невинным тоном в надежде получить в ответ хоть намек, но Эдди не купился. — Вы лучше меня знаете это. Давайте закончим передачу дел поскорее, прошу вас. У меня уйма другой работы. Филипп слишком устал, чтобы долго притворяться и ломать комедию, поэтому довольно развязно уселся на свой стол (свой бывший стол) и широко улыбнулся коллеге (бывшему коллеге). В обычном настроении он не позволил бы себе такой вызывающей непринужденности, но чувство освобождения было по-своему приятно. — Видите ли, Эдди, я в Адмиралтейство не через контору по найму устроился. Меня послали сюда служить, и вряд ли я могу вот так просто уйти отсюда, не получив нового назначения. А у меня пока его нет. — Филипп развел руки, как бы приглашая Эдди обыскать его и убедиться в этом. — Я уверен, — ответил Эдди, — что сэр Уинстон охотно предоставит вам отпуск до нового назначения. Я даже возьму на себя смелость подготовить приказ. Все, что угодно, только бы не видеть вашу физиономию дольше необходимого. Итак, Филиппа, который провинился, отправляют в отпуск, а ни в чем не повинный фаворит шефа Эдди остается тут погибать от непосильной работы. В этом весь Черчилль. Филипп рассеянно улыбался, и, видимо, это стало последней каплей. Эдди снова гневно заговорил: — Вы меня ужасно разочаровали. Мало того, что наломали дров это школярской выходкой… Чтобы вы знали, она имела более серьезные последствия, чем вы считаете. Надеюсь, вас хоть немного помучает совесть, если она у вас есть: Айвор пропал. Вашими трудами о нем нет никаких известий с вечера, а ведь он давно должен был быть дома. И в такое тяжелое время! Сэру Уинстону решительно невозможно привлекать внимание, поднимая людей на поиски. Я обзвонил всех кого мог — никто ничего не знает… Да прекратите вы улыбаться! До этой минуты Филипп всерьез подумывал о том, чтобы рассказать Эдди о судьбе Айвора (за: Эдди непременно заберет свое сокровище, чтобы выхаживать его самостоятельно, и Филипп будет избавлен от этого бремени; против: Эдди никогда в жизни не поверит, что Филипп в самом деле нашел Айвора на дороге по чистой случайности, и будет подозревать тут какую-то интригу). Но старший, а теперь уже единственный секретарь был так нелюбезен, что Филипп решил: пусть беспокоится об Айворе дальше. — Позвоните премьер-министру, — посоветовал он. — Что?.. — Ну как же, ведь вы же сами научили Айвора искать высоких покровителей. Согласитесь, что мистер Асквит выглядит перспективнее нашего сэра Уинстона. Может, он знает что-то о местонахождении вашего друга? Эдди печально покачал головой. — Вы можете сколько угодно злорадствовать и сколько угодно строить козни и портить жизнь другим, но это никогда не сделает счастливее вас самого. Что с вами не так, Филипп? Что за несчастливый характер? Вы тот человек, про которого можно без преувеличения сказать: у него есть все. Красота, молодость, богатство, независимость, положение в обществе. И вы не в состоянии ничем из этого как следует распорядиться. *** При свете дня Трент выглядел не так романтично. Филипп нарушил обещание, которое ночью дал самому себе: не появляться тут, пока Айвор находится под этой крышей. Он собирался как следует распорядиться тем, что у него было. Пока Айвор здесь, пока он беспомощен и в его власти. — Как себя чувствует наш больной? — поинтересовался Филипп у Харнесса. — Ему определенно лучше, сэр, — степенно доложил дворецкий. — Сейчас он, кажется, опять уснул, но днем приходил в себя, пожелал принять ванну и съел порцию crêpes sucrées. Вы только посмотрите, паршивец уже начал чувствовать себя как дома. — Надеюсь, он не устраивал никаких диких выходок? — спросил Филипп легким тоном, будто это его не особенно волновало. Дворецкий позволил себе улыбнуться. — Поначалу он был беспокоен, сэр. Как только пришел в себя, попытался сбежать. Миссис Фелтс, сиделка, не смогла его остановить, и тогда на помощь пришли мы — Килчер, Смит и я. Мы догнали молодого человека на этой самой лестнице, когда он удирал, будучи совсем не одетым. Прямо в одном расстегнутом пижамном костюме, который вы вчера велели на него надеть. Пришлось долго уговаривать его быть паинькой и вернуться в постель, причем он с большим жаром уверял нас, что вы его похитили и удерживаете против его воли. — Дворецкий смущенно кашлянул. — А мы все ваши соучастники и будем отвечать перед законом вместе с вами. Должно быть, сотрясение мозга — ужасная вещь, сэр. Особенно в сочетании с недоеданием — ваш гость страшно худ, я видел это, когда мы его поймали. И миссис Фелтс очень удивлялась его состоянию. Как будто мальчик никогда в жизни не ел досыта — так она сказала. Филипп, впрочем, перестал его слушать и только хватал ртом воздух, пытаясь справиться с негодованием. Какое свинство, какая бессовестная неблагодарность! Щенка спасли, окружили заботой, лечат — а он компрометирует спасителя перед слугами! Наверняка он много чего еще наговорил, просто Харнесс постеснялся это передать. Страшно представить, что старый слуга теперь думает о хозяине-извращенце, каким изобразил его Айвор. — Я… побеседую с ним сам, — Филипп резко перебил дворецкого. — Сожалею, что вам пришлось с ним возиться. Кипя от праведного гнева, Филипп стремительно взбежал по лестнице и бросился прямо в серебряную спальню. Дверь поддалась не сразу. Судя по звукам, изнутри дверную ручку подперли стулом. Но даже это Айвор не смог сделать как все нормальные люди. Два-три рывка, и стул с грохотом отлетел в сторону, а Филипп оказался внутри и захлопнул за собой дверь. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак, только на столике горело несколько свечей. Электричество, что ли, снова шалит?.. Сегодня Айвор выглядел несомненно лучше. Гладко зачесанные свежевымытые волосы, белое и спокойное, как у статуи Мадонны лицо. Он неподвижно лежал в постели, в расстегнутой пижамной курточке, безвольно уронив руки на обнаженную грудь. Неужели он не слышал производимого Филиппом шума? Немного встревожившись, Филипп наклонился над постелью, и тут страдалец пришел в себя, громко вскрикнул и резво отполз подальше к изголовью, судорожно кутаясь в одеяло, будто в инстинктивном поиске хоть какого-то укрытия. — Не приближайтесь ко мне! Не трогайте меня! — Вы точно повредились в уме, — растерянно пробормотал Филипп. — Если вам удалось силой захватить меня в плен, это не означает, что я вот так легко позволю вам… — продолжал упорствовать Айвор, — воплотить ваши грязные намерения! Вам придется меня связать! Или заставить всю вашу армию слуг держать меня! — В какой еще “плен”?! — Филипп схватился за голову. — Вы попали в автомобильную аварию. Я ехал мимо и решил остановиться, еще не зная, что это вы… — Это сказочку мне уже рассказали много раз, — презрительно перебил Айвор. — Но, сдается мне, тех, кто просто попал в аварию, не удерживают силой в замке на краю света! Филипп в раздражении протянул руку, чтобы пощупать лоб бредящего. Айвор снова преувеличенно громко вскрикнул, отшатнулся и с размаху рухнул на подушки. — Еще раз прикоснетесь ко мне, и я буду кричать, — предупредил он, сверкая глазами. — Я, впрочем, не думаю, что кто-то из ваших слуг решится прийти ко мне на помощь, но не надейтесь, что вам удастся сделать свое грязное дело в тишине. — Нужны вы мне в сто лет! — разозлился Филипп. — В мыслях не было вас удерживать силой. Что за мания — воображать, будто вас все безумно вожделеют? Вы просто смазливый мальчишка, каких много. Нет никакой необходимости похищать одного из вашей братии, когда можно любого другого получить легко и просто, было бы желание. У меня его, кстати, нет. — И вы хотите сказать, — каверзно уточнил Айвор, — что я могу вот так просто встать и уйти отсюда, и ваши слуги меня не схватят снова и не запрут в этой комнате? Филипп испустил протяжный вздох и прошелся из угла в угол. — Они вас не хватали и не запирали. Они просто попросили вас лежать в постели, потому что доктор прописал вам постельный режим. Он сказал, что у вас сотрясение мозга. Я, впрочем, сомневаюсь: нечему там сотрясаться. В любом случае, голова ваша не казенная, и если вы готовы пренебречь всеми рисками для своего здоровья, то уезжайте хоть прямо сейчас. Мой шофер доставит вас, куда вам будет угодно. Айвор недоуменно захлопал глазами. — А одежда? — осведомился он уже гораздо менее воинственно. — Вы вернете мне мою одежду? Или подразумевается, что мне придется ехать в этих шлюшьих шелках среди зимы? — Они не более “шлюшьи”, чем ваша собственная одежда! — Филипп неподдельно оскорбился характеристикой, которую дали пижаме, припасенной им для особенного друга. Это просто красивая, изысканная шелковая пижама. Что за порочное воображение у этого создания! — Вот, видите эту кнопку? — он указал на звонок на стене рядом с постелью. — Нажмите на нее, придет слуга, и вы получите все, что пожелаете. — Прямо совсем всё-всё? — уточнил Айвор странным вкрадчивым тоном, понять который Филипп не сумел. Да не больно-то хотелось. — Мне надоело тратить на вас время, — раздраженно отмахнулся Филипп. — Можете оставаться здесь, сколько потребуется по мнению доктора. Или проваливайте. Обо одном прошу: прекратите нести эту чепуху о похищении и прочем. Я не жду от вас благодарности, о, я знаю, что это чувство вам неведомо. Просто не компрометируйте меня больше хотя бы перед моими слугами. Вам все равно не поверит никто в здравом уме. Филипп развернулся на каблуках и удалился из серебряной спальни, грохнув дверью. Все опять пошло не так, как он планировал. Вопреки собственным словам, он рассчитывал, что сиреневый мальчик проявит хоть немного воспитания и извинится за буйство. Поблагодарит за спасение и кров. И тогда, возможно, Филипп смягчится и предложит если не сразу забыть прошлые недоразумения, то держаться по-дружески. Может быть, в ходе спокойной беседы они все же сумели бы найти крупицу общих интересов?.. На этот раз Филипп решил не возвращаться в Лондон — это было бы смешно, да и ему самому надоело ездить туда-сюда. Он заслужил немного покоя и хороший ужин. И если о первом оставалось только мечтать, то уж второе французский повар ему обеспечил. Он уже приступил к еде и разрезал на тарелке утиную грудку в пряном ягодном соусе, как вдруг в столовую преспокойно вошел Айвор. Он был все еще в пижаме, поверх которой набросил халат из такого же струящегося и переливающегося шелка. Босые ноги зябко переступали по паркету, хотя едва ли слуги забыли оставить для него тапочки. Айвор, похоже, не сомневался, что в таком неглиже вполне допустимо выйти за порог своей комнаты и, более того, сесть ужинать. Он непринужденно подошел к столу, со скрежетом отодвинул стул напротив Филиппа, прежде чем к нему успел прийти на помощь лакей, и уселся. — Когда я увидел, как вы сидите посреди всей этой роскоши в полном одиночестве, — объяснил он, — мне вдруг стало ужасно жаль вас. И я решил к вам присоединиться. Филипп даже растерялся. — Очень… м-м-м… мило с вашей стороны, но, право, в этом мире множество людей, гораздо больше заслуживающих жалости. — О нет, — мелодично вздохнул Айвор, — из всех, кого я знаю, вы определенно один из самых несчастных и обделенных. Из буфетной тем временем принесли второй прибор, будто так и должно быть. Лакей возник за спинкой стула Айвора и предложил вино на выбор: — Romanée-Conti или Chavost, сэр? Айвор глубоко задумался и наконец скромно ответил: — Я бы выпил просто бокал шампанского с капелькой абсента, если у вас есть. На физиономии лакея отразилось замешательство. Он даже осмелился взглянуть на Филиппа через стол, словно спрашивая, что делать, но Филипп только молча жевал утиную грудку. Он и сам не знал, как тут следует поступить. — Полагаю, у нас найдется то, что вы просите, сэр, — осторожно ответил лакей. — Прошу прощения, но вы имели в виду, что абсент следует влить прямо в шампанское? Или все-таки подать отдельно? — Просто немного абсента, буквально одну десертную ложку, налейте в бокал шампанского и размешайте, — терпеливо объяснил Айвор. — Но если вы никогда не смешивали коктейли и боитесь не справиться, то просто принесите сюда и то, и другое, и я сам все сделаю. После небольшой заминки бокал с коктейлем был доставлен Айвору на старинном серебряном подносе, доставшемуся Филиппу от бабушки Ротшильд. Все это время Айвор глядел в упор на Филиппа. Филипп напрягся, но тот больше не пытался дерзить или устраивать сцену. — У меня невыносимо болит голова, — пожаловался он. — И поэтому вы пьете абсент? — сухо спросил Филипп. — Вы жестоки. Могли бы посочувствовать. А еще у меня, кажется, снова жар... — Ступайте в постель. — ...Но я не уверен. Очень сложно самому себе измерить температуру. — У вас есть сиделка как раз для таких случаев. На лице Айвора проступило замешательство и нечто похожее на тревогу. И эта неловкость отчего-то передалась и Филиппу. — Как вы оказались в ту ночь на дороге? — вдруг спросил Айвор. — Что вы там делали? — А что там делали вы? — не остался в долгу Филипп. — Сэр Уинстон обещаниями заманил меня в свой дом, — Айвор скорчил страдальческую гримасу. Как машинально отметил Филипп, даже паясничная, Айвор оставался красив, а не комичен. — Но… Ничего не случилось. Клянусь вам. Это было самое ужасное свидание в моей жизни. Гораздо хуже нашей встречи в “Савое”, поверьте. Я никак не ожидал от сэра Уинстона, что он окажется таким… таким слюнтяем. Филиппу, конечно, было до смерти любопытно, что же такого недостойного сделал Черчилль. Может быть, обнаружил мужскую несостоятельность? Учитывая, что он за один только рабочий день в Адмиралтействе между делом выпил бутылку виски, оно немудрено. Но расспросить подробнее Филипп не мог. Ему было слишком неловко поддерживать этот разговор. Поэтому он просто жевал с каменным лицом, но Айвор продолжал: — Я был страшно рассержен и унижен, поэтому гнал на всех парах прочь, мечтая скорее оказаться дома и… загладить это ужасное впечатление. — Айвор сделал большой глоток своего адского коктейля, отсалютовав Филиппу бокалом. — Я думал: “Как обманчива представительная наружность! Может быть, при равных условиях, стоило отдать предпочтение красоте?” А потом что-то случилось, был удар… Вот и все. Я все рассказал. Теперь ваша очередь. — Я, пожалуй, воздержусь, — загадочно отозвался Филипп. — Я уверен, — заявил Айвор, — что это вы стояли за той курьерской почтой, которую неожиданно получил сэр Уинстон. — Ах, так значит, была курьерская почта… — пробормотал Филипп, собирая про себя кусочки мозаики. — Что за удовольствие — портить другим свидание? Вы бы лучше употребили всю эту энергию на то, чтобы понравиться. Возможно, тогда вам не пришлось бы кусать локти, злобствовать и от злобы вредить нам с сэром Уинстоном. — Да кто вам сказал, что у меня была цель кому-то понравиться? — поперхнулся Филипп. — Но это же очевидно! Иначе вы не старались бы изо всех сил разрушить наши отношения с сэром Уинстоном. — Почему вы думаете, что я не мог просто возмутиться, глядя на то, как один злоупотребляет своим служебным положением, а второй скрывается от призыва? — Вам-то какое дело? — искренне удивился Айвор. — Такое, что каждый мужчина в военное время обязан служить королю и отечеству! — взорвался Филипп и чуть не стукнул кулаком по столу. — Каждый! Мне отчего-то не пришло в голову отсидеться, хотя у меня были все возможности для этого. Я добровольно пошел в армию, как только началась война. Почему вы воображаете, что общие правила не распространяются на вас? Чем вы лучше сотен тысяч юношей, которые отправились в окопы? — Но ведь и вы сами не в окопах, — вкрадчиво напомнил Айвор. — Пьете охлажденное вино, греетесь у камина, едите свежее мясо. Почему вы хотите отказать в этом мне? — Я нужнее в другом месте, — не сдавался Филипп. — В штабе, в Адмиралтействе, я могу сделать для блага страны не меньше, чем солдат на передовой. В окопы, чтоб вы знали, попадают те, кто не годится для более сложной работы. Я знаю языки и могу переводить. Легко учу шифры. У меня есть способности к делопроизводству, отличная память и многое другое. Я работаю целыми днями, у меня не бывает ни увольнительных, ни отпусков. Не думайте, что я вот так сижу и пью вино каждый вечер. Это счастье выпало мне впервые за много-много месяцев. — Сколько пыла, — хмыкнул Айвор, нисколько не устыдившись. — И все-таки, помнится, вы не всегда были таким суровым служакой. Был момент, когда вы изъявили готовность помочь мне избежать призыва… — Я не собирался вам помогать, — упрямо стоял на своем Филипп. — Я просто не знал, как отделаться от Эдди с его бестактными просьбами. Кстати, имейте в виду: я ничего не забываю и сделаю все, чтобы вы отправились или на фронт, или за решетку. Держитесь крепче за Черчилля и молитесь, чтобы он не полетел вместе с вами. Айвор обдумал услышанное и осторожно уточнил: — Значит, вы спасли меня вчера, чтобы упрятать в тюрьму? Вы не ищите коротких путей, когда хотите отомстить. — Я не мог проехать мимо человека в беде, кто бы ни был этот человек. Для своей мести я использую только одобряемые законом способы. В отличие от вас с Черчиллем, я играю по правилам. — В этом ваша огромная беда. Вам стоит иногда нарушать правила. Вы сразу станете намного счастливее. — Какая ерунда. Правила делают хаос жизни хоть немного предсказуемее. Айвор надул губки и вздохнул, как человек, которому надоело спорить. Вероятно, это была самая длинная и сложная дискуссия из всех, в которых ему доводилось участвовать. Он опустил руку в карман халата, но не обнаружил искомого и огорчился. — У меня закончились сигареты, — капризно сообщил он. Филипп порылся в кармане кителя и молча толкнул к нему через стол полупустой золотой портсигар. Но на лице Айвора отразилась нежная печаль. Он внимательно рассмотрел узор из индийских слонов, выполненный цветной эмалью на крышке портсигара, но не сделал ни единой попытки прикоснуться к нему. Филипп закатил глаза, но отложил приборы и поднялся на ноги, прежде чем вспомнил про лакея, который и должен был подать гостю сигарету и поднести спичку. Но раз уж встал, глупо было плюхаться обратно. Он никогда не приближался к Айвору настолько, когда тот был в сознании, а не лежал полутрупом в машине или в постели. Паршивец, как учуял Филипп, подойдя близко, успел разыскать где-то и вылить на себя полфлакона какого-то сладкого парфюма из запасов Сибил. Все так же с каменным лицом Филипп щелкнул замочком портсигара, но даже сейчас Айвор не соизволил пошевелить и пальцем, только приоткрыл губы, глядя на Филиппа непонятным потяжелевшим взглядом. И Филиппу пришлось склониться над ним, сперва вставив ему в губы сигарету, а потом поднести зажженную спичку. Только теперь Айвор будто очнулся. Взял Филиппа за запястье, а другой рукой преспокойно накрыл ладонь, которой тот заслонял огонек спички от сквозняка. Пальцы у него оказались неожиданно горячими, так что Филипп вздрогнул и хотел отстраниться, но не посмел. Будет нелепо, если он вдруг начнет суетиться. А может, это была нормальная температура тела, просто Филипп не мог припомнить, чтобы кто-то когда-то так фамильярно и с таким видом, будто это совершенно естественно, брал его за руки. Ну, разве что давно покойная мать — в детстве. Наконец Айвор затянулся и откинул голову назад, но руки Филиппа так и не выпустил. Пришлось осторожно отнять их самому. Все это было как-то странно и отчего-то неловко. Будто в гостях слушаешь чужой разговор, но, не застав его начала, не понимаешь, о чем идет речь. Филипп вернулся на свое место, стараясь казаться невозмутимым, и принялся за спаржу, которую поставили перед ним, убрав остывшую утиную грудку. Жевал он быстро, не чувствуя вкуса. Паршивцу удалось чем-то его задеть и расстроить, хотя нельзя же всерьез воспринимать пустые сентенции подобных существ! Айвор тем временем поднялся из-за стола, не смущаясь тем, что ужин еще не закончен, и принялся прохаживаться вдоль ряда огромных французских окон. — У вас красивый парк, — заметил он, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте. Даже подышал на стекло. — Видели бы Трент весной, — Филипп вовсе не собирался продолжать беседу, но смолчать не мог. — Перед домом каждый год высаживают миллион нарциссов. — Я не большой любитель загородной жизни и природы, но дом в таком живописном месте, утопающий в цветах весной, должно быть... — Вдруг Айвор дико завопил, отпрянул от окна и бросился к столу. Филипп сам подскочил от неожиданности, приборы с грохотом полетели на паркет. В голове мигом пронесся целый вихрь мыслей: к дому крадутся воры; над парком завис вражеский цеппелин, невесть как залетевший так далеко на Остров; там мог мелькнуть даже призрак прадеда Давида Сассуна, возмущенный тем, что Филипп притащил в дом кого попало... — Quoi? Quoi? — только и успел нервно воскликнуть Филипп, поднимаясь со стула, а Айвор с безумными глазами налетел на него, обхватил руками за шею и прижался, весь дрожа. От ужаса он не мог вымолвить ни слова, только чуть слышно всхлипывал. Стоять каменным истуканом было как-то неудобно, и Филипп, с до неприличия шумно бьющимся сердцем, обнял его, чтобы успокоить. — Там был какой-то уродец, — пожаловался Айвор. — Какой-то жуткий карлик! — Это шутка? — опешил Филипп. — Нет! Я стоял у окна, а он вдруг вышел из темноты и прижался к стеклу с той стороны. Я чуть не умер со страху на месте! Филипп не знал что и думать. Жуткий карлик в Тренте? Что еще за чертовщина? Ужас Айвора выглядел неподдельным. Но ведь он артист, неизвестно, что могло взбрести ему в голову. Может, хочет посмеяться над хозяином дома? Еще в юности Филипп порой вынужден был сосуществовать с людьми, обладающими весьма странными понятиями о чувстве юмора: одноклассники дразнили его за богатство и французский акцент (а потом просили дать списать задание), один бегал за ним, размахивая хлыстом и выкрикивая странные вещи, другой, напротив, слишком оскорбился, когда Филипп, балуясь, сорвал с него шляпу... Но все-таки следовало разобраться, что там, за окном. Со второй попытки отодрав от себя Айвора, Филипп двинулся к темным стеклянным дверям в сад. Табельный револьвер Веблея уютно покоился в запертом на ключ ящике стола, потому что таскать на себе эту тяжесть в тылу Филипп считал излишним. Бежать за оружием под взглядом Айвора, который глядел на него со страхом и восхищением, широко распахнув глаза, было как-то неловко. Поэтому Филипп расправил плечи, открыл двери и отважно выглянул в морозную ночь. Навстречу ему с радостным клекотом вперевалочку семенили два больших и жирных императорских пингвина. От облегчения Филипп привалился к дверному косяку и погладил короткие теплые перышки на холках питомцев. Этих двоих ему подарили кентские моряки в виде пушистых бурых комочков несколько лет назад. Филипп понятия не имел, что вырастет из этих странных существ и что они едят, но отказываться было неудобно. Пингвинята прижились в Тренте, издали узнавали хозяина по голосу, кормились рыбой при кухне, плавали в специально для них вырытом бассейне с морской водой. А зимой, когда выпадал снег, их выпускали на вольный выпас в парк. — Это они вас так напугали? — снисходительно спросил Филипп у Айвора. — Вы не знаете, как выглядят пингвины? Айвор, кутаясь в свой шелковый халат на ледяном сквозняке, осторожно подошел поближе и с опаской выглянул из-за плеча Филиппа. Не иначе как желая сохранить крохи тепла, прижался к его спине, обхватив руками за талию. — Ваш дом как дворец из “Тысяча и одной ночи”, — сказал он даже как будто уважительно. Из его рта при этом вырывались облачка пара. — Какие еще существа тут водятся? Мне понадобится ваша защита от фей и джиннов? Филипп был польщен. Ему никогда не надоедало слушать, как его дома сравнивают со сказочными чертогами. — Могу вам все показать, если хотите, — предложил он с деланной небрежностью. — Но только с условием, что потом вы отправитесь в постель. Доктор сказал, что вы должны лежать. — В постель… — с непонятными интонациями повторил Айвор, уткнувшись лицом ему в плечо. Пингвины убедились, что кормежки не будет, потеряли к людям интерес и уже изучали что-то на припорошенной снегом клумбе. Экскурсия завершилась в зимнем саду. Айвор пожаловался, что устал ходить, и устроился на низком индийском диванчике среди подушек. Филипп сам не мог объяснить, как так получилось, но почему-то он занял место рядом, а не на соседнем диванчике, что было бы гораздо приличнее. Этот открытие он сделал после того, как просидел так какое-то время, поэтому вскакивать и пересаживаться было глупо, и он остался. Айвор к тому времени совсем перестал беспокоить и раздражать его. Несколько раз во время разговора он обратился к Филиппу просто по имени, но почему-то эта фамильярность никак не задела того. Наверное, душа Филиппа невольно откликнулась на то, как Айвор произносил его имя — на французский манер, с ударением на последний слог. В Англии его так называли только покойная maman и сестра. Ну, и соученики в Итоне, когда передразнивали его французский акцент. Как, интересно, Айвор догадался, что ему подсказало?.. Рука Филиппа сама собой скользнула в карман брюк, и вокруг его пальцев тут же обвились как живые приятно нагретые теплом тела нити жемчуга. Это было ожерелье покойной мамы, которое отец подарил ей в день свадьбы. Пять лет назад (как летит время!), умирая, она вручила сыну жемчуг и потребовала с него обещание, что он наденет его только на свою избранницу. Перепуганный Филипп пообещал все, что угодно, и мать как будто поверила и успокоилась. Первое время Филипп всегда носил жемчуг при себе просто как напоминание о матери, мечтая, что когда-нибудь как-нибудь выполнит ее последнюю волю. Но время шло, а он так и не встретил ни одной юной особы, достойной такого подарка. Он подумывал о том, чтобы отдать этот роскошный жемчуг Сибил, но этот жест выглядел бы почти скандально. Ведь она наверняка рассказала хотя бы мужу эту романтическую историю с жемчугом. Что подумал бы о Филиппе зять и все остальные! Интересно, что сказала бы maman, если бы он подарил жемчуг не девушке, а особенному другу? Нет, он, конечно же, не собирался этого делать. Но если вдруг?.. Поняла бы его maman? Он вдруг подумал, что почти наверняка да. Можно начать с симпатичных изящных запонок и булавки для галстука, в которые ювелир Филиппа вставит по жемчужине… Но у Айвора такая белая и нежная кожа. Было бы красиво обвить жемчугом его шею (разумеется, только в приватной обстановке, как в этот самый момент!). И он так очаровательно улыбается, когда ему что-то нравится… — Можете поцеловать меня, — вдруг нарушил молчание Айвор. — Простите?.. — погруженный в мысли о жемчуге, Филипп, должно быть, слишком долго смотрел на него и был как-то неверно понят. — Я говорю, что не возражаю. Айвор медленно потянулся и откинулся на сиденье, выгибая спину и забрасывая руки за голову, так, что шелковый халат заискрился на нем, как змеиная кожа. Его колено прижалось к боку неподвижно замершего на краешке диване Филиппа. — Но это необязательно… — пролепетал Филипп, пламенно покраснев. — En fait non… То есть, я вовсе не требую от вас этого… — Я знаю, — заверил его Айвор. — Если бы требовали, ничего бы не получили. Но вы наконец-то ведете себя как подобает. И мне стало приятно находиться рядом с вами. — Мне тоже приятно находиться рядом с вами, — прошептал Филипп и тут же сам почувствовал, что сказал недостаточно, и прибавил: — Чрезвычайно приятно. Айвор улыбнулся той самой улыбкой, которая так нравилась в нем Филиппу. И эта улыбка для него, не предназначена для кого-то другого, когда поглядываешь как вор. Воодушевленный, он на пару дюймов придвинулся ближе к Айвору. Этого оказалось достаточно, чтобы тот подобно заманившей добычу кобре совершил стремительный бросок вперед. Филипп не успел ничего предпринять, а его уже горячо обняли за шею и прижали к себе, вынуждая улечься на диванчик чуть ли не поверх Айвора. Филиппа пронзило ужасом, и он вырвался так энергично, что скатился на пол. — За кого вы меня принимаете?! — вскричал он. — Я не… я не такой! — Знаете, мне надоело вас соблазнять, — капризно заявил Айвор и в подтверждение своих слов чопорно сел на диване и плотнее запахнул халат. — Мы оба знаем, что вы хотите, и еще как, но если вы не собираетесь взять на себя хоть немного ответственности и признать это, я умываю руки! Что следует делать в такой безумной ситуации, Филиппа никто не учил. Он почти физически чувствовал, как опасно натянулась и грозит порваться невидимая ниточка, протянувшаяся между ним и тем, кто мог бы стать для него идеальным особенным другом. И если она оборвется, все придется начинать с начала. А Филипп был вовсе не уверен, что у него хватит терпения и рисковости снова пройти этот тернистый путь, который люди легкомысленно называют “знакомством с флиртом”. Ведь решительно невозможно предугадать, с кем возникнет взаимная симпатия. А бросать такие шары наугад — увольте, он не самоубийца, чтобы рисковать нарваться на человека, недостойного доверия, или какого-нибудь шантажиста. Или по глупости испортить обычную дружбу с кем-то из давних знакомых. И поэтому Филипп, сидя на полу, снова протянул руки к Айвору, еще не решив, что будет делать дальше: — Не уходите. Не думайте, что я какой-то лицемер или притворщик. Я просто не знаю, как сказать, что я чувствую. Я никогда раньше… Я не умею говорить об этом... Но вы мне действительно очень нравитесь. Вот, — зажмурившись, Филипп вытянул из кармана нитку жемчуга и положил на колени Айвору. Айвор пригляделся к матово переливающимся жемчужинам, не трогая их даже пальцем, и нахмурился. — Вы вновь вообразили, что можно подарить мне побрякушку, и довольно с меня? — высокомерно осведомился он и смахнул подношение с колен. — Вы опять все не так поняли! — Филипп ахнул, мгновенно подобрал ожерелье и прижал к груди, баюкая как живое существо, которому причинили боль. — Почему меня не понимает никто, кроме женщин моей семьи?.. Мы будто говорим на разных языках… Этом жемчуг принадлежал моей матери. — Филипп с трудом подбирал слова, но он уже наговорил столько, что каждое новое откровение давалось легче, скользя как по маслу. — А теперь я хочу, чтобы он был ваш. Невероятно, но Айвор понял эту сбивчивую речь, и понял абсолютно правильно. — О… — Он слез с дивана и устроился на полу рядом с Филиппом. — Простите, я не знал, что это такая ценность для вас. Это так мило и трогательно. Он накрыл ладонями руки Филиппа, сжимающие жемчуг, и это было замечательно приятно и правильно. Наверное следовало что-то сказать, но Филипп только и мог, что глядеть на Айвора почти умоляюще. И тому снова пришлось прийти на помощь: — Вы хотите надеть это на меня, да? Айвор не выпускал рук Филиппа и, таким образом, направлял его, пока Филипп в несколько рядов обматывал его шею нитями жемчуга. Его пальцы то и дело касались обнаженного горла. Он поразился, какой бархатистой и гладкой оказалась кожа Айвора. И когда крохотный замочек наконец защелкнулся, Филипп осмелел настолько, что не убрал руки, а провел раскрытой ладонью под полураспахнутым воротом пижамной куртки. Айвор поощрил его улыбкой и потянул один конец кушака. Узел разошелся, и халат распахнулся. — Стойте, — Филипп нервно завертел головой, оглядывая тихий зимний сад. — А если нас кто-нибудь увидит? — Здесь никого нет, — Айвор нетерпеливо закатил глаза. — Или у ваших слуг есть дурная привычка вламываться к вам без стука? — Нет, разумеется, но… Они ведь догадаются, чем мы тут занимаемся. — Они вообще не знают, что мы здесь. Они все сидят на своем нижнем этаже, и ни один не выйдет оттуда, пока вы не позвоните. — С этими словами Айвор решительно сбросил халат и принялся расстегивать пижамную куртку. Филипп, цепенея от подступающей паники, смотрел на него во все глаза. И вот курточка упала на пол. Дворецкий был прав — Айвор оказался настолько худым, будто его морили голодом. Это было и страшно красиво, и мучительно неприятно. Филипп никогда в жизни не видел столько обнаженного тела сразу. Жемчуг матово светился на голой груди. Маленькие соски невинно розовели. — Остановитесь сейчас, — попросил Филипп, когда Айвор хотел распустить завязки пижамных брюк. — Я хочу, чтобы вы остались так, как есть. Не надо снимать с себя все. По лицу Айвора пробежала тень недовольства, будто солнце зашло за тучи. Но он тут же снова улыбнулся: — О да, конечно. Вы что-то отстали от меня. Давайте я вам помогу раздеться. Ох уж эти военные мундиры… — с этими словами он придвинулся совсем близко к Филиппу и начал вытягивать из-за ворота его кителя кончик трикотажного галстука. — Не надо меня бояться, Пип. Можно мне называть вас так? — Нет… — Филипп поймал его руки. — Нельзя? — кротко удивился Айвор. — Я должен по-прежнему называть вас “сэр Филипп”? — Нет, я имел в виду, что я не хочу снимать одежду, — с трудом выговорил Филипп. Язык не слушался, голос вырывался из горла как будто чужой. Айвор рассмеялся. — Итак, мне нельзя раздеваться самому, нельзя раздевать вас, целоваться вы тоже не хотите. Чем же мы тогда займемся? — он придвинулся еще теснее. Филипп, не зная, как спастись, закрыл глаза и услышал, как сминается и шуршит сукно кителя. Голова у него кружилась. Кровь отлила от мозга и прилила… Филипп старался не думать о том, куда она прилила. Усилием воли он пытался абстрагироваться от этой части тела, не ощущать ее как свою. Но тело слушалось его все хуже и хуже, и Филипп позже не мог объяснить даже самому себе, как так вышло, что он оказался лежащим на своем прекрасном персидском ковре и ничего не предпринимал, когда нависший над ним и заслоняющий свет Айвор принялся его целовать, проворно вытягивая из петель пуговицы на кителе, на сорочке. Когда он добрался до брюк и отстегнул с пояса подтяжки, Филипп с ужасом понял, что он вот-вот может заметить произошедшую с ним неприличность. Вспыхнув, он попытался перекатиться на бок, но Айвор придавил его к полу, проворно усевшись на него верхом. Сквозь тонкий шелк пижамных брюк было отчетливо видно, что с ним произошло то же самое, что и с Филиппом. Полупрозрачная ткань совершенно вызывающе оттопыривалась. Кажется, на ней даже появилось мокрое пятнышко. И эта выпуклость была совсем рядом с выпуклостью на брюках Филиппа. Они, можно сказать, соприкасались. Филипп снова закрыл глаза, чтобы не видеть этого кошмара. Он весь превратился в сплошной оголенный нерв, дергаясь и задыхаясь от каждого прикосновения пальцев. А когда Айвор ловко и невесомо расстегнул крохотные пуговки на форменных брюках, и вовсе перестал дышать. Но Айвор, казалось, вовсе не замечал, какие неудобства и неловкость испытывает и стоически терпит вторая сторона. Человек воспитанный давно бы извинился и вышел из комнаты… От недостатка кислорода у бедного Филиппа кровь бешено стучала в висках, и когда Айвор без всякого смущения и даже как будто с нетерпением засунул руку в расстегнутые брюки, Филиппа чуть не хватил удар. Он не сдержал жалобного стона и закрыл лицо руками, не в силах выносить, как собственное тело его предает. Ведь прикосновения Айвора не вызывали такого отвращения, как должны были. — Какая занятная… м-м-м... форма, — сквозь шум в ушах донесся до него голос Айвора. — Никогда не пробовал такие. Мне страшно не терпится узнать, какой он в деле. Но сперва я хочу попробовать его на вкус, не возражаешь? Филипп, конечно же, должен был возразить, запретить. Но все происходило так стремительно, так неожиданно, и было совершенно непонятно, что полагается делать и каких правил поведения держаться в таких ситуациях. Он приподнялся на локтях и как в синематографе смотрел, как Айвор сполз с его бедер, облизнул губы, гибким кошачьим движением наклонился к нему, так, что свисающая с его шеи нитка жемчуга задела живот Филиппа. И сделал нечто совершенно немыслимое. И от этого немыслимое произошло уже с Филиппом. Он задохнулся от ужаса и стыда, особенно когда увидел, как Айвор вытирает губы и подбородок носовым платочком. Выражение лица у него при этом было не самое радостное, и его можно было понять. Какая мерзость! Филипп не хотел, чтобы эта дрянь попала на него, но не успел отстраниться. — Простите, — выдавил он из себя. — Умоляю, простите меня. Айвор скорбно заломил брови, но тут же прогнал с лица тень: — Это ничего, — нежно сказал он, задумчиво оглядел Филиппа с ног до головы, нагнувшись, погладил по щеке, и тому нестерпимо захотелось застегнуться. — Не расстраивайся так, мой дорогой. Скоро ты восстановишься, я об этом позабочусь. Филипп не мог поверить, что Айвор не сбежал от него, содрогаясь от отвращения, а говорит с ним таким чудесным нежным тоном. Неужели у него в самом деле появился особенный друг, которого не напугает и не оттолкнет никакая постыдная слабость? Разумеется, Филипп больше никогда не позволит себе такого, он не злоупотребит великодушием и деликатностью своего друга. В секретном шкафчике возле изголовья кровати (отец прежде держал там какие-то финансовые документы), у Филиппа хранилась коллекция занятных французских и немецких открыток. Однажды еще в беспечной юности он с величайшими предосторожностями купил их в магазинчике букиниста на улице Пигаль. Эти открытки до сих пор были единственными свидетелями того, что плоть бывает слаба даже у сэра Филиппа Сассуна. Его это вполне устраивало. Ужасно, что такое вообще могло с ним случиться в присутствии свидетеля. Филипп преисполнился величайшей благодарности к Айвору за его доброту и понимание. Он сел и застегнулся, постаравшись сделать это как можно незаметнее, и только тогда, когда вернул себе приличный вид, взял руку Айвора и прижал к своей груди, к тому месту, где билось сердце. Филипп по-прежнему не мог найти слов, чтобы выразить свои чувства, но теперь он не сомневался, что Айвор поймет его все равно.