Озеро Сусон

Он не сразу всё понимает. Сперва мёрзнет в отчуждённом потоке, погружается в неприветливое объятие и наивно полагает, что сможет его обуздать. Не выходит. В стремлении сделать вдох, Тэхён глотает воду. «У смерти…» Голос звучит незнакомо. Глубокий, но не такой низкий, как у него, с лёгким свистом на звуке «с» и выразительным проговариванием на «р» в середине. «…человеческое…» Тэхён смотрит наверх — свобода далеко, плыть долго, но он всё равно пытается. Мешает воду ногами, руками освобождает путь, однако так и не добирается туда, где лучи солнца могу согреть… «…лицо». — Тэхён. Новый голос врывается в сон и пробуждает от него. Тэхён не вскакивает, не дёргается от испуга, а лишь медленно открывает глаза, ещё несколько секунд тратя на то, чтобы осознать, где он находится. Никакой смерти нет, это Чонгук взирает на него, держа за руку. Тэхён протирает глаза, словно запотевшие окуляры, и спрашивает: — Что случилось? — Ты говорил во сне. — Правда? И что сказал? — Что у смерти человеческое лицо. Перед глазами снова картинки из сна. Надо же, всё-таки этот голос принадлежал ему. Тэхён сбросил с себя одеяло и сел на край кровати. — Кошмар приснился. — Часто случается? — Чаще, чем хотелось бы. В глазах Чонгука слишком много вины, а ещё целая тонна сочувствия. — Я приготовлю чай, — сказал он и направился к столу, то ли сбегая от разговора, то ли действительно загораясь желанием приготовить горячий напиток. Тэхён закрыл глаза, чтобы прийти в себя, но быстро понял, что это не поможет унять тревогу; ещё раз провёл рукой по лицу, поднялся. Холодная вода напомнила ему о сне. Картины вымысла, как всегда, оказались чересчур реалистичными. Несложно догадаться, что ночной кошмар вернулся к нему, потому что в Дюссельдорфе он стал слишком много думать об озере Сусон. Казалось бы, эти две локации никак не связаны, но для Тэхёна это не так. Даже в Германии есть место, которое напоминает ему о дне так называемой смерти, и сегодня он собирался посетить его. Чонгук намазывал тосты маслом, когда Тэхён вернулся в комнату. Его мерные движения успокаивали разум, будто медитативный якорь, помогали восстановить дыхание. — Какой сегодня план? — спросил Чонгук, не отвлекаясь от занятия. — Куда отправимся на прощание? Тэхён подошёл ближе. Движение рук увлекло его ещё сильнее. — Есть одно место, которое мне хотелось бы посетить здесь. Я был там, когда приезжал в Дюссельдорф с семьёй в детстве. — Приятное воспоминание? — Наоборот. Плохое. Чонгук нахмурился. — Зачем возвращаться туда, где живут плохие воспоминания? — Чтобы наконец увидеть это место другими глазами. Улыбка на губах Чонгука — он понял. Кому как не ему знать, что место боли может вызывать и приятные эмоции тоже. Ведь он живёт там, где погиб его любимый человек, улыбается в стенах, в которых когда-то плакал. Внезапное взаимопонимание приятно удивило Тэхёна. Как же всё-таки здорово, когда твою скомканную необработанную мысль угадывают с полуслова. Стоя рядом и наблюдая за тем, как Чонгук готовит, он невольно восхитился: красив и нежен — это заметит любой. Наверняка многие не отказались бы влюбиться в Чонгука хотя бы на одну ночь, но тот им никогда не позволит. Из-за чего? Из-за воспетой в искусстве трагичной преданности? Что ж, Тэхёну не понять, но и судить нет толку. Он ведь не любил. Он не знает, что испытывают заложники собственной химии. Уже через час они были на знакомой Тэхёну станции. Пересекая дорогу, шагая в лесную часть, он дрожал не так сильно, как во время похода к озеру Сусон. Это и неудивительно. Зюдпарк ему ничего не сделал, а вот Сусон погрузил в смерть. Дорога к скамейкам под нависшими ветвями сохранилась в памяти на удивление точно. Знакомые фонари, пруд с неизменными утками. На самом деле прелесть этого парка не в том, чтобы сидеть и дышать его воздухом, а в том, чтобы восхищённо изучать каждую тропинку: отдельные закоулочки с водными растениями, целые ряды пёстрых цветов. Но после недели изнуряющих прогулок по достопримечательностям Дюссельдорфа больше всего на свете хочется сесть и отдохнуть, не совершая никаких телодвижений. Меланхолия с рефлексией как способ духовного обогащения. — Нас с этим парком связывают сложные отношения, — начал Тэхён. — Когда мне было семнадцать, мы с родителями приезжали в Дюссельдорф отдохнуть. В один из дней я уговорил их отпустить меня на прогулку одного. Купил круассан в REWE, две пачки мармелада по скидке и забрёл сюда, чтобы поглядеть на пруд. У меня в то время ещё болела на сердце мысль о губительном свойстве воды, я не мог забыть злополучного дня — и вспомнить тоже, — думал о смерти, сводил себя с ума переживаниями. Жаль, что печаль тогда накрыла меня именно здесь, в этом восхитительном месте. Зюдпарк не заслужил траура и отчуждения. Он слишком хорош, чтобы думать в нём о смерти. Тэхён в семнадцать чувствовал себя одиноким и покинутым. Ему не с кем было поделиться мыслями о том, что произошло, не с кем было разделить боль. Разве мог кто-нибудь понять чувства человека, пережившего небытие? Клиническая смерть — ужасный опыт. Если не наделяет благодарностью за второй шанс, то губит мыслью, что подаренный срок был получен незаслуженно. Тэхён долго думал, что вернулся в реальность по ошибке: лишние годы достались ему случайно, по обычному стечению обстоятельств; новые годы жизни для него украли. Оказалось, что так и есть. Кто-то другой умер, чтобы Тэхён жил. Это неправильно. Мысли неизбежно вернулись к отрицаемому прошлому. Его постоянно тянуло к тёмной биографии другого себя, словно она могла дать хоть какие-то ответы. Интересно, каким он был раньше? Тоже много думал о смерти? — Он знал, что умирает? — первый вопрос после долгой тишины. Чонгук вопросительно смотрит в ожидании пояснений. — Хён. Обычно Чонгук был тем, кто подводит мысль к разговорам про хёна, но в этот раз Тэхён его опередил. Усевшись на скамейку, к которой они так долго шли, он закинул руки на спинку и прислушался к неспешному ответу. — Он болел последние года три. Каждый день готовился к смерти. — По его рассказам не скажешь. — В смысле? — Ну, рассказы, что он писал. Они все светлые. Ни одного грустного конца. Тэхён прочёл несколько из тех, что нашёл в тайнике гостиной комнаты. Ему хотелось знать, каким он был раньше, что его занимало. Однако стоило бы догадаться, что искать душу автора в его текстах бессмысленно. Только глупец расскажет читателям о себе всё, не попытавшись прикрыться лживыми фактами. Глупец или праведник, который стремится отдать себя на человеческий суд. Чонгук едва заметно улыбнулся. — Хён не считал это правильным — писать плохие концовки. Он думал, что призвание писателя заключается в том, чтобы «превращать слёзы в цветы». Каждый человек, спасаясь, делится переживаниями с близкими. Писателю повезло больше, у него есть целая толпа, готовая слушать. Но хён не хотел множить боль, распространяя её в массы. Он говорил, что написать грустную концовку может каждый, а вот для счастливой нужен особый талант. — Разве грустная концовка — это просто? — Конечно. Для неё ведь не нужна фантазия. Достаточно просто написать жизнь. — Тэхён промолчал. — Всё, о чём я думаю, когда читаю грустную книгу, это о том, что автору было больно, а теперь он почему-то хочет, чтобы было больно и мне. Я никогда не открою книгу, которая меня уничтожит, не позволю утопить себя в боли, от которой бегу. — Некоторые мысли можно донести лишь через сильную эмоциональную привязку. Иногда чужая боль чему-то учит. — Может, я не хочу, чтобы меня учили. Может, я хочу, чтобы меня спасли. О спасении мечтают все, но не каждый готов попросить о нём. Легче включить грустный плейлист и убедить себя, что ничего не исправить. Стараться тяжело — грустить увлекательно. Но разве это талант? Дарить надежду, умирая, когда на руках следы ошибок, а на страницах чьё-то будущее счастье. Тэхён усмехнулся. Сейчас бы он так не смог, а раньше, выходит, получалось. — Его же почти не читали, — сказал он нерешительно. — Ты сам говорил, что он писал для журналов с малым тиражом. Тогда какой в этом смысл? — Что значит «какой смысл»? Даже одна спасённая душа — это победа. Но чья? Чью душу нужно спасти, чтобы себя успокоить? Тэхён не желает спорить. Очередная причина создать смысл, вот и всё; прятаться за стремлением спасать, чтобы «великой миссией» прикрыть свою отчуждённость. — Да. Должно быть, ты прав, — сказал он вместо этого, тем самым закрывая тему. Чонгук задержал на нём взгляд ещё на какое-то время, а затем отвернулся. Они молчали. Погода была тёплая, только ветер иногда дул сильнее обычного и ударял запахом сырости в лицо. Время неумолимо, оно движется вперёд, оставляя за спиной невзгоды. Эмоции придумали люди. Это их удел — считать плохими те места, что оказались в ненужное время в ненужной координате. — Значит, твоё восприятие этого парка изменилось? — спросил Чонгук, кажется, прочитав, его мысли. Тэхён осмотрелся. За спиной всё тот же частный сектор, перед лицом — пруд с плавающими утками. Однако осенний ветер за годы сменился лёгкой летней прохладой, а сентябрьская морось — июньский теплом. — Да, изменилось. И я рад, что смог вновь приехать сюда, чтобы это понять. Приятно видеть знакомое место другими глазами, осознавать, что в жизни могут происходить изменения, а мрачные времена недолговечны; что одни и те же вещи могут ощущаться по-разному, если смотреть на них иначе. Мои глаза теперь другие; я другой. Он взглянул на Чонгука, чтобы увидеть серьёзность, но увидел меланхоличную улыбку. Ну да, они ведь оба умирали, оба знают, что это такое. Чонгук, если подумать, единственный человек, который может разделить с Тэхёном тягость смертельных размышлений. Но проблема в том, что именно из-за него Тэхёну они вообще нужны. Фиолетовые волосы с чёрными отросшими корнями бросило на лицо, из-за чего Чонгуку пришлось в очередной раз их поправить. Как же он красив. Его чертам идёт любой век, любое тысячелетие. Наверно, если он подстрижёт волосы ещё сильнее, то продолжит выглядеть так же прекрасно; и если наденет кожанку, и если облачится в ремни, и если достанет джинсовый комбинезон — во всём будет безупречен. И без всего тоже. Чонгук, как и Зюдпарк, нисколько не изменился, это Тэхён стал видеть их иначе. — Так о чём ты думаешь в Зюдпарке теперь? — Чонгук продолжил задавать вопросы. — Ты неправильно поймёшь, если я скажу. — Давай проверим. Ещё один взгляд на милые непослушные пряди. Глаза терпеливо ждут. — О том, что ты прекрасно выглядишь сегодня. — Только сегодня? Оба засмеялись — это помогло расслабиться. Не теряя веселья, но наполняясь толикой серьёзности, Чонгук спросил: — Почему ты позвал меня в отпуск с собой? Тэхёну кажется, что он объяснял уже много раз, но Чонгук спрашивает таким непривычным тоном, что осознание важности приходит сразу. «Я хочу тебе помочь» — это правда, но лишь её часть. — Я хотел компанию для своих приключений. Голос детей позади не заглушает признания. Чонгук всё ещё улыбается, нисколько не обиженный и не взволнованный эгоизмом Тэхёна. — Надоело путешествовать одному? — Надоело. — Что ж, рад быть твоей компанией этим летом. Такое простое, ни к чему не обязывающее признание, но как же светло от него на душе. Тэхён любит одиночество, и самостоятельные поездки ему не в тягость, но время идёт, души меняются, и потребности могут становиться другими. Спустя десяток лет лечебного одиночества Тэхён наконец чувствует себя готовым к тому, чтобы получать удовольствие от чьего-то присутствия рядом. Душа проходит разные этапы познания мира. Душа Тэхёна шагнула вперёд. Чонгук отворачивается, а у Тэхёна что-то внутри приводит сердце в восторг на короткую секунду. Спешная, ускользающая мысль: «Вау, я хочу, чтобы это мгновение остановилось». Как момент лёгкости и блаженства в тревожные будни, когда после тысяч секунд в страхе, ты вдруг отпускаешь навязчивую мысль и чувствуешь душевную свободу; всего лишь на короткий миг. А потом всё возвращается на круги своя, и ты опять тонешь в испуге. Остаётся только скорбеть по утраченному просветлению и надеяться, что однажды оно повторится. Соблазнительная роскошь безмятежности. И любви. Тэхён тоже отвернулся. Восторг быстро ушёл, мысли вернулись в прежнее русло. Ничего не изменилось, они всё ещё по разные стороны взглядов, потому что никакая дружба не исправит обид на неправильные поступки.

***

Лучшее завершение любого путешествия — вкусная еда. Чонгук смотрел в окно, из которого открывался чудесный вид на город. Они были в японском ресторанчике на верхушке Рейнской башни. За всю неделю, что они провели в Германии, Чонгук не прекращал восхищаться красотами страны. Вечерний вид ускользающего путешествия ему нравился особенно. Но ни с чем не сравнимый шарм отпуска должен был вот-вот исчезнуть, вернув в жизнь сложные будни, и пока это не случилось, они в последний раз пытались притвориться, что прошлой жизни не существует, а возвращаться им некуда. — Ты неплохо говоришь по-немецки, — сказал Чонгук, продолжая глядеть в окно. — Хотел сказать это ещё в первый день. — Спасибо. Это всё мать. Она в школьные годы следила, чтобы я изучал иностранные языки, говорила, в будущем это пригодится. Я потратил много сил на заучивание правил, какое-то время даже хотел сюда переехать. — Что остановило? — Слишком много сложностей, на которые я не готов идти. Думаю, оно того не стоит. Конкретно для меня, разумеется. Пальцы Чонгука лежали на губах, он кусал их, думая о чём-то своём и продолжая глядеть вдаль. — Хён тоже говорил на немецком. А ещё на английском и японском… Его задумчивый вид ясно дал понять: он не здесь, он далеко в своих мыслях. Думает о вещах, которые Тэхёну неизвестны. — Это ты к чему? — Сам не знаю. — Ты слишком часто о нём вспоминаешь. — Это укор? — Мне кажется, тебе стоит меньше зацикливаться на воспоминаниях. — А мне кажется, что тебе слишком много кажется. — Несмотря на резкий тон, предложение не прозвучало грубо. Чонгук наконец отвёл взгляд от окна и посмотрел на Тэхёна. Вопреки ожиданиям, он не стал закрываться и продолжил диалог: — Почему мне не стоит зацикливаться на нём? — Потому что это вредная привычка. — Любовь? — Тоска. Опасная воронка грустных мыслей, засасывающая в эпицентр боли и безысходности. Не заметишь, а она уже поглотила. Ведь это так соблазнительно — обнимать себя, думая о плохом, держаться хотя бы за такую стабильность. — Твои советы умные, Тэхён, но у них есть один минус. — Какой? — Они слишком рациональные. — Теперь настала очередь Тэхёна усмехаться. — Ты будто робот, озвучивающий алгоритм правильного пути. В твоих советах совсем нет эмоциональности, это пугает. — Робот? Надо же, какими словами заговорил. Тебе стоит меньше смотреть фантастические фильмы. — Он положил руки на стол, наплевав на правила и нормы этикета. — Я не имею ничего против эмоций, как может показаться. Напротив, эмоции — это здорово. Но они не должны быть только негативными. Вот скажи мне, когда ты в последний раз испытывал радость? — Вчера, — ответил Чонгук, не задумываясь. — Когда ты сказал, что единственный способ попасть на нижний этаж книжного магазина — скатиться по туннельной горке. Это меня развеселило. Тэхён, не ожидав такого ответа, тихо засмеялся. — Да, это было мило. На горке катались только дети и ты. — Ты специально заставил меня прокатиться. Увидел блеск в моих глазах, понял, что я хочу этого. Да, так и есть. Нерешительный взгляд Чонгука и полный надежды вопрос: «Это единственный путь вниз?» — не оставили Тэхёну выбора. Он сжал зубами улыбку и ответил: «Единственный». Чонгук поехал вниз, а Тэхён, проводив его взглядом, отправился к дверям лифта. Серьёзно, как он мог ему поверить? Неужели думал, что обратно покупатели тоже поднимаются по горке? Карабкаются по наклонной, сталкиваясь с детьми — боже, его наивность так умилительна. — Значит, тебя это осчастливило? — Да. — Хм, я не знал. — Разве моя реакция была недостаточно красноречива? — Ты часто улыбаешься. — Неправда, — смутился Чонгук. — Я улыбаюсь очень редко. Редко… Но с ним почти всегда. Тэхён неосознанно подался чуть ближе, сжал пальцами складку на рукаве. — Можно личный вопрос? —Можно. — В этом зале есть мужчины в твоём вкусе? — Зачем спрашиваешь? — Ответь, расскажу. Чонгук не хотел сразу поддаваться, но всё же любопытство его одолело, поэтому он оглянулся. Посетителей в ресторане было много. Телебашня являлась популярным местом, в особенности поздним вечером, когда на набережной зажигались фонари. Смотреть на Рейн сверху, восхищаться его сияющими берегами — любимое занятие не только для туристов, но и для жителей города. Почти минуту Чонгук разглядывал лица незнакомцев, ища черты, которые будут ему приятны. Спустя долгую минуту он вновь посмотрел на Тэхёна. — Только один. Тэхён тоже посмотрел по сторонам. Интересно, кто из них? Чьё лицо заставило дрогнуть неприступное сердце Чонгука? — Как думаешь, он бы согласился на секс с тобой? Последовал неприлично долгий взгляд под музыку ресторана. Тэхёну стало неловко от такого внимания, но он не посмел отвернуться. Не хватало ещё дать слабину перед младшим. Взгляд Чонгука опустился на его губы, а затем вернулся к глазам. — Надеюсь, нет. — Надеешься? — Это было бы неловко. Да и зачем? — Ну, пошло бы на пользу. — Интрижка? — Да. — Тебе нравится играть в психолога, я посмотрю. Постоянно даёшь какие-то советы, анализируешь меня. — Я так проявляю заботу, — пояснил Тэхён. — Предлагаю свою помощь. — Но я о ней не просил. — Уверен, ты бы и в открытом море, утопая, не попросил о помощи, но это не значит, что надо оставлять тебя без спасательного круга. Снова долгое молчание. У Чонгука на лице странное выражение, похожее на смятение и шутовство; усмешка с привкусом горечи. — От чего, как ты думаешь, ты меня спасаешь? — От неспособности двигаться дальше. От горя. — Я не… Я не огорчён. Я уже понял, что с Тэхёном нам не быть вместе, смирился и отпустил. Если ты видишь, что я грущу, то это по другой причине. — По какой же? — Ты в самом деле хочешь, чтобы я ответил? Утренняя тревога вернулась. Всё те же чувства, кусающие за кожу болезненной жадностью. Тэхён перестал дышать, осознав, что они с Чонгуком думают об одном и том же. Всего один вопрос отделяет их от истины. Стоит его задать, и реальность изменится до неузнаваемости. Но он ещё не готов совершить переворот. К счастью, Чонгук начинает совсем другую историю: — Что для тебя ложь? Искажение фактов или умалчивание? Немного подумав, Тэхён отвечает: — Зависит от ситуации. — Лично я не люблю, когда мне лгут. Но особенно раздражает, когда человек просто молчит, ничего не объясняя. В таких ситуациях всегда рискуешь додумать истину сам, обмануться. — Не понимаю, о чём ты. — Так и должно быть. Музыка звучит тихо, никто не обращает на неё внимания. Тэхён моргает под звук секундной стрелки на часах. Ну, и кто признается первым? Опять этот взгляд, долгая молчаливая пытка. В сотый раз за день и в тысячный за поездку по Германии. Не к месту, не ко времени: Чонгук красив. Эта мысль всегда посещает Тэхёна в минуты, когда в голове наступает тишина. Интересно, это говорят в нём забытые чувства или понимание законов красоты? Чонгук вдыхает тяжко — полной грудью, поджав губы от неизвестной обиды — и говорит: — Это ты. — Что? — не понимает Тэхён. — Ты единственный человек в этом зале в моём вкусе. Дурацкая привычка Чонгука — отвечать на вопросы спустя целую тучу реплик; когда уместность позабыта, когда исчез шутливый тон, когда напряжённая тишина наделила слова интимным смыслом. — Осторожно, я могу воспринять это как флирт. Улыбка, но такая неприветливая, что от неё становится грустно даже ничего не ищущему Тэхёну. — Что ж, это будет твоя ошибка. — Вновь отворачивается к окну. Продолжает увереннее: — Я обманулся. Но у меня не было другого выбора. Разве это нельзя считать смягчающим обстоятельством? Двусмысленность между ними становится слишком напряжённой. Нет смысла отрицать: они оба всё знают. Разгорячённый моментом, разбуженный символизмом старого города Тэхён впервые чувствует нужду в сентиментальности. Он хочет наполнить ночь памятью, которая останется с ним навсегда. У Тэхёна логике поддаётся всё, даже создание особых моментов. Когда ещё им раскрывать друг перед другом тайны, если не в звёздную ночь на берегу другого мира? Вдыхая правду и пуская её в нутро, Тэхён неуверенно начинает: — Чонгук, я… — Ночь сегодня красивая, — обрывает тот, не позволив закончить. — Не надо её разрушать. «У каждой звезды есть причина светить и гаснуть, ничего не происходит просто так», — скажет кто-то, но этим кем-то будет не Тэхён. Он лучше скажет, что когда-то давно они с Чонгуком повстречали друг друга напрасно. И вместо того, чтобы понять это и распрощаться, они продолжили хвататься за нить судьбы, не замечая того, что она давно порвана. Глупость Чонгука в том, что он, увидев конец, не примирился с ним, а попытался написать новый. Вот только он забыл свои же слова: счастливые концовки в жизни не существуют, для них отведено место лишь на страницах книг. Тэхён тоже посмотрел в окно, но красоты не увидел. Любовь к символизму уснула.