Озеро Сусон

Тэхён не спал всю ночь, читая и перечитывая найденный дневник. Описанные в нём перипетии судьбы больше не являлись чужими рассказами и отныне без шанса на сомнение принадлежали именно ему. Ни комнатные лампы, ни уличные фонари не смогли отвернуть от желания узнать о прошлой жизни, не откладывая до утра, в лучах которого, быть может, она бы обрела больше смысла. «Спрашиваю себя снова и снова: может, я чего-то не понимаю? Может, это и есть любовь? Но почему же так холодно?» Каждому хочется быть особенным. Отличаться от всех, от прошлого себя в частности. Но что насчёт Тэхёна? Забывший, потерявшийся. Кто он, если не новый человек? На родословной вселенной им с Пак Тэхёном отведена одна строчка, но ощутить с ним единство души это, к сожалению, не помогает. «Мне бывает страшно от его признаний; бывает смешно; бывает грустно. Он думает, что важнее нас во вселенной ничего нет, а я думаю, что важнее нас — рассветы и закаты. Имеет ли значение, сколько ночей нам отведено, сколько дней рядом? Он говорит, что сойдёт с ума, если я умру — нисколько в этом не сомневаюсь. Это пугает. Он от меня зависим. В наши отношения проникло слишком много его любви». Тэхён его поцеловал. Поддавшись внутренним желаниям, решил, что делает это по велению забытых чувств, но оказалось, по велению чувств обретённых. Существовала ли любовь, о который было сказано так много слов? Или всё это время к солнцу вьюнком тянулся обман? Несчастный Чонгук, одураченный. Все его слова об особенных чувствах теперь вызывают усмешку. Однако не снисходительную и гадкую, как может показаться на первый взгляд, а мягкую и понимающую, наделённую молчаливым сочувствием. Если бы Чонгук знал, он, наверно, поступил бы иначе. Тэхён прочёл весь дневник, от первой страницы до последней. В нём не было ни записей со списками покупок, ни черновиков с заготовками будущих рассказов, как в предыдущем дневнике, вместо этого покой на разлинованных страницах обрели личные переживания о жизни, приближающейся смерти и Чонгуке. Вот как обстоят дела: хён не любил Чонгука, во всяком случае не с той силой, которую спешил показывать. Он относился к нему с заботой и теплом, испытывал нежность по отношению к юношескому романтизму его души, но не более того. Сам он романтиком не был, все написанные стихи посвящал вымышленному образу, который Чонгук, к сожалению, не смог воплотить. А значит, желание поцеловать Чонгука принадлежало этому Тэхёну. Не было никаких пробуждений старых воспоминаний, никакой внутренний голос не взывал. На одном из срединных разворотов, не успевших намокнуть после вчерашнего падения в воду, Тэхён обнаружил несколько волнообразных строчек; провёл пальцами по бумаге — высохшие слёзы. «Он сказал: никогда не осмелюсь любить вполсилы; если тебя не станет, отправлюсь следом в загробный мир. Мне захотелось ответить: лучше тогда разлюби меня в эту же секунду. Я не добыча, не объект желаний. Зачем мне человек, который без меня даже дышать не умеет? Забавно: я бы любил его сильнее, если бы он меня чуть меньше». Он плакал, думая об этом, не значит ли, что искренне переживал? Над чем болело его сердце: над своей судьбой или над судьбой Чонгука? Тэхён закрыл дневник, но взял его с собой, отправившись на кухню. Включил чайник, засыпал кофе во френч-пресс. Уперев руки в подоконник он взглянул на пасмурное небо. Из-за продолжающегося дождя утро было серым и тёмным. Столкнувшись с чувствами, Тэхён поспешил найти им разумное объяснение. Но в прошлом ответов не нашлось. Выходит, Чонгук действительно ему понравился, а значит, он в мягкой степени значения… влюблён? Тэхён услышал шум в гостиной, услышал спешные одевания и стук предметов, брошенных на стол. Набрав стакан воды, он поставил его вблизи выхода, чтобы, когда Чонгук войдёт, указать на него кивком и предложить выпить. — Доброе утро. Он не до конца застегнул рубашку, тёплая кофта болталась на плече. Волосы — чистые и слегка вьющиеся — остались в очаровательном беспорядке даже после расчёски. Взглянув на стакан, Чонгук взял его и в пару глотков осушил. — Ты сегодня рано. — Иду смотреть квартиру. Помнишь? — В восемь утра? — Владелица — пожилая дама. У них свои причуды. Тэхён тяжело смотрел на Чонгука. Как начинают важные разговоры? Какими словами рушат спокойствие? «Вот мы и встретились вновь. Я твой Тэхён, давай знакомиться заново». Дневник лежал за спиной на подоконнике и тоже молчал. Чонгук, заметив смятение, с лёгкой улыбкой, не имеющей, однако, никакого отношения к веселью, сказал: — Можешь ничего не говорить. Я всё понимаю. — Правда? Тогда объясни мне, потому что я, кажется, запутался. Сжав губы, Чонгук глянул на стену, но не нашёл в ней ничего такого, что помогло бы ему спрятаться от разговора. Садиться не стал, подумал, что быстро отделается и убежит по своим делам. — Тебя ко мне тянет, — сказал он до неприятного свободно. — А ещё, судя по всему, тянет к сожительству со мной. Ты очень долго был один и теперь, когда увидел, что бывает по-другому, привязался к такому образу жизни. Вчера я сказал, что съезжаю, и ты расстроился, поэтому поцеловал меня. Наверно, подумал, что, если снизойдёшь до отношений со мной, я решу остаться. Согласился изобразить чувства, чтобы не быть одному. — Сделав паузу, он с усмешкой добавил: — Опять. — Ты это за ночь успел придумать? — Я прочёл это сейчас в твоих глазах. Тэхён взглянул на него проницательно. Он привык искать намёки в странных выражениях Чонгука, но в этот раз увидел только настоящее признание; всё очевидное проявилось. Он достал тетрадь из-за спины и протянул Чонгуку. — Это дневник хёна. Настоящий дневник. Чонгук посмотрел на однотонную обложку с загнутым от высохшей влаги углом. Предмет не оказал на него магического влияния. — Ты читал его? — Да. — Тогда с твоей стороны весьма жестоко отдавать его мне. Тэхён замер. — Ты тоже его читал? Чонгук всё-таки забрал дневник. Пролистав от первой страницы до последней, шумно выдохнул. Он посмотрел на Тэхёна и попытался найти в нём то, что смог отыскать прошлым вечером. Но, к сожалению, утро стёрло все следы. В глазах Тэхёна он увидел лишь беспамятство. — Хосок показывал его в апреле, когда приходил меня забирать. Ночь свадьбы Юнги и Чимина. Тэхён наслаждался компанией красотки, имени которой теперь не помнил, а Чонгук сидел здесь и читал дневник. Теперь понятно, почему его лицо при встрече было таким заплаканным. А ещё понятно, чьи слёзы были на внутреннем развороте. — Ты весь его прочитал? Здесь в конце есть слова… — Я знаю. — …из моего сна. — Тэхён запнулся, услышав реплику Чонгука. Он заметил, как тревожно заблестели его глаза. Язык онемел, но силы спросить важное остались: — Ты знал? Знал, что я — это он? — Луч, пробившийся сквозь тучи, пробежал по стене и коснулся кучи грязной посуды, после чего сразу исчез. Белый шум ленивого дождя загипнотизировал разум. Тэхён без слов понял ответ. — Почему не сказал? — А почему ты не сказал? Тэхёну, кроме честности, нечего было ответить. — Потому что не хотел, чтобы это было правдой. Чонгук кивнул понимающе и улыбнулся, но это была печальная улыбка. — Как и я, ведь был в ужасе, когда понял, что хён — это ты. Ещё тогда, на озере, когда услышал твой рассказ. Мне так не хотелось верить, что я притворился, будто ничего не понимаю, и стал убеждать себя, что хён — это Юнги, потому что даже этот вариант нравился мне больше. Ты меня раздражал, мне хотелось, чтобы ты не имел к этой истории никакого отношения. Я был готов отказаться от подаренной жизни, только бы не быть с тобой. Тэхён почувствовал, как сжалась грудная клетка от мысли, что кто-то так сильно не хочет его выбирать. Он не любил прежде, хотя сам был любим многими и не единожды. И вот теперь, услышав чей-то решительный отказ, он смутился от непонимания. Почему? Что в нём такого отталкивающего? Чонгук зажевал губу; успокоившись, продолжил: — Но сейчас ты мне нравишься. В смысле, ты неплохой, я узнал о тебе достаточно, чтобы понять, что многие твои черты — это лишь особенность отличающихся взглядов. А быть разными вроде не так уж и плохо, да? — Тэхён не ответил. — Меня тоже к тебе тянет, — признался Чонгук, — но я не знаю, что с этим делать. Не думаю, что в моих силах навязать тебе чувства. Однажды пытался — не получилось. После этого я выучил урок: даже если думаешь, что твоя любовь светлая и добропорядочная, даже если думаешь, что ты — лучшее, чего заслуживает человек, это не значит, что он считает так же. Выбор человека нужно уважать. Так что я больше не буду пытаться. Не с тобой уж точно. — А если с кем-то другим? — Почему ты так пытаешься найти мне кого-то? — не понимал Чонгук. — Не знаю. Наверно, испытываю фантомное чувство ответственности за тебя. Хочу позаботиться. Ответ не устроил Чонгука. Он выжидающе взглянул на Тэхёна, из-за чего тому пришлось пожать плечами, чтобы обозначить конец мысли. — Мне от твоей заботы тошно. — Чонгук, я… — Тэхён запнулся, осознавая, что ему нечего сказать, но вместе с тем, жизненно необходимо произнести хоть что-то. — Я ничего не помню. — Ты меня не любил, — заявил Чонгук так, словно решил, что среди забытых фактов этот был самым важным. — Лишь изображал, что любишь, а я в обмен отдал всего себя. Я в ад ради тебя отправился, а ты… Ты просто «не просил». Разве это справедливо? — Нет, — ответил Тэхён. — Несправедливо. Сопротивление — вполне естественное — зародилось в груди. Вместо того, чтобы сказать «ты прав, уезжай и не вспоминай меня больше», Тэхён пытался оправдать настоящего себя, думая, что это разграничит в нём две личности. Потому что в первую очередь ему было важно избавиться от чувства вины, всё остальное имело второстепенное значение. — Я знаю, что это слабый аргумент, но всё же: я другой человек, если не душой, то мыслями. К твоему прошлому я не имею никакого отношения. Что-то в этой фразе показалось Чонгуку смешным. Бросив усмешку в сторону, он внезапно спросил: — Ты меня любишь? Уверенность дёрнула хвостом, забилась в угол. Тэхён растерялся, не понимая, кого из двух Тэхёнов он спрашивает. — Не думаю, что вообще понимаю суть этого чувства. Чонгук опустил глаза, погрузившись в воспоминания. Тэхёну хотелось последовать за ним, но дверь в этот сад жизни была для него закрыта. — Ты никогда не говорил, что любишь меня, — продолжил Чонгук. — Я принимал это как должное: подумаешь, какие-то слова. Что в них особенного? Но слова были твоей работой. Ты написал много красивых строк, тысячи, если не больше, однако ни одну из них не посвятил нам. Теперь я вижу почему. Ты меня не любил. И сейчас не любишь, потому что таков твой осознанный выбор. Ты не другой человек, Тэхён, ты всё тот же: анализируешь каждый поступок, глушишь чувства внутри, смотришь на проявление сентиментальности с гордым пренебрежением. Невозможно любить, если не открываться эмоциям. Да, поддавшись безрассудству, ты будешь выглядеть глупо и не раз, но разве это плохо? Почему тебе вообще так важно выглядеть умным в глазах других? Тирада, длинной строчкой вышитая на ткани разговора, дошла до края рукава и оборвалась, неприятно коснувшись грубым концом кожи. Вагон чувств, хранимых долго и скрупулёзно, опрокинулся, разбудил; сердце забилось быстрее, наполнившись тревогой. И это всё, больше ничего. Тэхён осознал чувства, но не испытал их. Потеряв начало разговора, он попытался поймать хотя бы его окончание. — Что ты хочешь от меня услышать? Чонгук на секунду замолк. «Ничего» смешалось на его языке со словами более интимного содержания. В итоге он сказал: — Скажи «мне жаль», словно это правда. Тэхён, не дрогнув, исполнил просьбу: — Мне жаль. Глаза Чонгука вспыхнули пламенем, потекли жидким стеклом. Широко раскрытыми глазами он обнаружил истину. — О! Теперь я вижу. Это было в твоих глазах всегда. Как я раньше мог не заметить: ты не умеешь врать. Жидкое стекло застыло непролитой слезой; искренняя радость от совершённого открытия воссияла. Влюблённые глаза легко обмануть, они сами подставятся под кончики пальцев, чтобы те их закрыли. Чонгук протянул обратно дневник, указав Тэхёну на одну из записей. — Если бы я понял это тогда, может, ничего страшного не случилось бы. Он покинул кухню. Обулся, взял зонт, со звоном спрятал ключи в кармане; входная дверь захлопнулась. Тэхён смотрел на дневник, не моргая. Удивительно, но с первого шелеста страниц он знал, какую запись Чонгук ему покажет. «Он признался мне в чувствах. Сказал, что я — лучшее, что случалось в его жизни. Попросил ответа, но предупредил: сил в нём достаточно, чтобы принять отказ. Умолял не обманывать и отвечать честно: «Скажи, мои чувства взаимны?» Что я мог ответить? Я был один слишком долго. Я, как и он, не находил одобрения своим предпочтениям. Он повторил, что правда всего важнее, а я, улыбнувшись, поцеловал его. Смелости мне хватило лишь на то, чтобы солгать молча». Так что же всё-таки страшнее: любить, того не подозревая, или не любить, пока на устах горят пламенные признания?

***

Ощущая себя больным, словно чувства — зараза, подкосившая организм, Тэхён упал на диван и нашёл под пледом долгожданное умиротворение. Ночь бдения сменилась рассветной дремотой. Дождь не утихал. Кружка с кофе стояла недопитая на журнальном столике. Разговор вышел не таким, как ожидал Тэхён. Но в этом и таится суть эмоциональных дискуссий: никогда не следуют логике, петляют меж острых тем, стирая из памяти рациональное зерно начала. Тэхён забыл, что намеревался сказать, потому что заблудился в лабиринтах претензий. Начать одним, чтобы перебить вторым и вдруг закончить третьим, попутно оскорбившись каждым словом. Кто уж разберёт, каковы были первоначальные цели. Тэхён хотел озвучить, что знает правду — озвучил; сказать, что не помнит прошлых мыслей — сказал; признаться, что испытывает к Чонгуку неизвестное чувство — а вот это как раз забылось. Что же всё-таки с ним происходит? Не любовь точно, но и не чёрствое безразличие; больше, чем привязанность. То, что Чонгук значит для Тэхёна не пустяк, очевидно и без тщательного рассмотрения души под микроскопом. Он прежде такого не испытывал, не мог сказать с уверенностью, пришло ли к нему то самое великое чувство, надеялся лишь, что тому не быть. Потому что если любовь такова, то почему же она такая холодная? Медленно теряя мысль, Тэхён под шум дождя уснул. Ему виделись картины переживаний, разговоры и поцелуи, улыбки; он разговаривал с Чонгуком и расставался с ним навсегда; он встречал демона и узнавал, что не имеет к Пак Тэхёну никакого отношения. Сны дарили покой, который жизнь отняла одним махом. Как же легко находиться в подобных сновидениях. Ровно настолько, насколько тяжко от них пробуждаться. В реальность он вернулся под вечер. Зевнул, с неохотой открыв глаза, добрался до ванной, умылся, чтобы хоть как-то взбодрить себя после размазанного выходного. Заварил новую кружку кофе, но перед этим выпил стакан воды. Не включая свет, он позволил дому пожить в темноте ещё немного. Солнце село за горизонт, и день красочно растаял в сумерках. Тэхён повторял в голове реплики из утреннего разговора, запоздало сочиняя остроумные ответы. Чонгук вынудил его попросить прощения. За что? Тэхён не испытывает вины, не чувствует её, потому что попросту не помнит. Разве удивительно, что его глаза не выразили искренность? Это не обман, а банальное незнание — легко перепутать. Накинув на плечи плед и откинув голову на спинку дивана, Тэхён закрыл глаза. Под опущенными веками он увидел себя и Чонгука. Они беседовали о чём-то под деревом возле озера Сусон. На Чонгуке был тот старый плащ с фотографии, вид свежий и чистый, чёрные волосы достают до плеч. Всё вокруг окрасилось сепией. И вот ещё молодая Наён, прибежав, берёт полароид и предлагает сделать снимок. Тэхён улыбается, Чонгук смущённо подходит ближе, шепчет: «Мы этот снимок спрячем. Никто не узнает о нас». Звук затвора, светлая тоска. С готовой фотографии смотрит всё такое же томное и загадочное лицо Юнги. Это не воспоминание, а очередная фантазия, навеянная полудрёмой. Всё это Тэхён, разумеется, выдумал. Что было на самом деле, ему неизвестно. Глухой звук из коридора — вернулся Чонгук. В прихожей загорелся свет, но до гостиной добрался лишь его отрезанный лоскут; звон брошенных на полку ключей, шуршание шнурков, развязанных медленно. Под скрип старых половиц Чонгук вошёл в комнату. Он замер, как только увидел, что Тэхён спит. Сняв кофту и бросив её на комод, он подошёл ближе едва слышимой поступью. Всё это Тэхён предполагал, так как до сих пор лежал с закрытыми глазами. Какое-то время не было слышно ни движений, ни дыхания, но вот стук кружек, взятых одной рукой, выдал местоположение. — Оставь. Я буду это пить. Чонгук повернулся на звук голоса. Тэхён открыл глаза. — Но он остыл. — Я люблю холодный кофе. Улыбка Чонгука даже в темноте, будучи неразличимой, способна согреть любого. Он открыл было рот, желая что-то ответить, но быстро передумал, сочтя пришедшие на ум слова ненужными и неуместными. Наверняка они были связаны с хёном. Некоторые привычки невозможно выветрить ни временем, ни пространством. Чонгук вернул кружки на стол и сел рядом. — Я думал, ты спишь. — Дремал, но уже проснулся. Как прошла твоя встреча с арендодательницей? — Пока не знаю. Обещала позвонить позже. Квартира неплохая, было бы здорово её получить. — Надеюсь, всё сложится. Несколько минут их окружали лишь темнота и тишина. Оба сидели, придумывая подходящую тему для разговора, но никто в этом так и не преуспел. Чонгук растёр пальцы до красноты. Первым, не выдержав, ляпнул: — Я на тебя не злюсь, если хочешь знать. Сегодня утром я сорвался не потому, что жаждал каких-то объяснений. Просить тебя оправдываться за поступки, которых ты не помнишь, бессмысленно. Ты к этому не причастен. Больше нет. Теперь ты наполовину другой человек. Тэхёну было важно знать, что Чонгук это понимает. Кивнув в знак признательности, он осмелился отпустить часть тревог, смахнуть вину, надоедливо маячившую на фоне. — Я тоже хочу кое-что сказать. — Чонгук взглянул на него внимательно. — Ты мне нравишься. — Нахмурился. — Просто нравишься. Без тайных смыслов и притязаний на большее. Реакция Чонгука вышла сдержанной. — Что ж, если позволишь, я не стану на это отвечать. Тэхён подобного и не ждал. Какой может быть ответ на отсутствие определённости? Слова «я влюблён, хочу проводить с тобой больше времени» несут большую опасность: ответственность, к которой Тэхён не готов. Он не уверен, что завтра его чувства будут такими же. Признавшись, нужно быть готовым, что тебя обвинят во лжи, если однажды они закончатся. Тэхён верит в любовь, пусть Чонгук так не считает, но верит в идеальную и здоровую, которой нужно время, чтобы состояться. И зиждется такая на общих взглядах и схожих фундаментальных ценностях. Чонгук, сдержав слово, ничего не ответил, но лицо его красноречиво налилось муками душевных переживаний. Тэхён решил их облегчить. — Позволь тебя обнять. Предложение сбило Чонгука с толку. — Зачем? — Затем, что ты явно этого хочешь, но не решаешься попросить. Застенчивый смешок раздался в комнате. — Да, хочу. Ведь я эгоист, которых ты ненавидишь. Я не подхожу тебе по всем законам вселенной, — мысль, явно родившаяся в потоке продолжительного самокопания. — Я начинаю думать, — ответил Тэхён, наклонившись, — что в этом мире никто никому не подходит. — Чонгук положил голову ему на плечо, позволяя погрузить себя в нежное сочувствие. — Всю жизнь мы совершаем ошибки и надеемся, что однажды одна из них приведёт к чему-то хорошему. Мы никому не предназначены. И внутреннее счастье зависит от того, находишь ты эту новость плохой или хорошей. Чонгук молчал, раскачиваясь на волнах заботливого спокойствия. Его сопение, сопровождаемое звуком проглоченных страхов, согревало слух. В последний раз они обнимались утром после апрельской свадьбы. Видимо, их редкой близости суждено случаться только в сопровождении дневника; мир, написанный на старых страницах, старательно переплетал их судьбы. Чонгук набрал полную грудь воздуха, его тело напряглось. Тэхён догадался, что он собирается сказать что-то сложное. — Помнишь, в Дюссельдорфе ты сказал, что мне бы пошла на пользу интрижка? — Тэхён кивнул, не подозревая ничего серьёзного. — Я этого хочу. Фраза влетела в одно ухо, а вылетела через другое, не оставив даже эха в черепной коробке. То, над чем Чонгук размышлял недели, Тэхёну представилось спонтанной идеей, продиктованной давлением момента. — С кем? — Глупый вопрос, на который последовал не менее глупый ответ: — С тобой. Необходимость отказа Тэхён осознавал вполне ясно. Но вот нежелание воплотить его затерялось в сумеречной темноте. «Что я мог ответить? Я был один слишком долго». Удивительно, как падок может быть человек на ласку, которой не видел месяцами; каким жадным может стать, если убить его разок и на долгие годы оставить без компании. Одиночество — причина голодания многих душ, случайной страстью его не насытишь. Тэхён это знает. Чонгук только догадывается. — Я не влюблён в тебя по-настоящему, — напомнил он, словно подобное можно было забыть за минуту. — А для интрижки разве нужны глубокие чувства? — Справедливый вопрос лишил Тэхёна аргумента. Чонгук взял уголок пледа, накинул себе на плечо; теперь их душил дым общего пламени. — Ты только не пойми неправильно. Я не хочу втянуть тебя в игру. Просто хочу узнать, каково это — заниматься сексом, не испытывая чувств. Рука потянулась к бедру, пальцы заиграли на клавишах-мурашках. Чонгук всё-таки поднял голову и посмотрел в глаза. Вот так совпадение: Тэхён тоже мечтает узнать, но о другом: каково заниматься сексом, испытывая чувственный трепет. — Ладно. Да. Окей. Он споткнулся о мораль вопроса, распластался по земле. Обрывками принял серьёзное решение. Они поцеловались. Тэхён притянул Чонгука ближе, чтобы завернуть в щекочущий ад. Ворс клетчатого пледа расчесал до случайной улыбки. — Это так странно, — сказал Чонгук, освобождая себя от одежды. — Что именно? — Быть в близости с кем-то новым. — Но вместе с тем любопытно, правда? — Да. Очень. Они прижались друг к другу. Тэхёну становилось спокойнее от мысли, что Чонгук воспринимает его как другого человека. Хоть утром он и сказал, что Тэхён характером всё тот же, сейчас казалось, он действительно больше не верил в свои слова. Запутался в правилах не виданной прежде игры, сломался. Никто уже не разберёт, какие тайны спрятало беспамятство. Тэхён каждый раз целовал губы со страхом, потому что не был уверен, что это разрешено. Согласие на секс не то же самое, что согласие на поцелуй. Но Чонгук ни разу его не остановил, так что Тэхён продолжал целовать, наслаждаясь каждой секундой столкновения. Он не хочет думать, правильно ли это с точки зрения морали. Не ошибаются лишь дураки, да и те на самом деле только думают, что не ошибаются. Закрыв глаза, Тэхён наполнил переживаниями воздушный шар и отпустил. На этом душевные муки закончились. Больше ничего не мешало ему чувствовать, как чешется кожа там, где её касается Чонгук, как горит дыхание, что выбивается из груди вместе с возбуждённым голосом. Если это и есть секс, то раньше в жизни Тэхёна было что-то другое. Он прежде кроме похоти и возбуждения не испытывал ничего, но теперь чувствовал нежность, граничащую однако с тоской и лёгкой печалью. Уют в темноте угасающего дня роднил две души сильнее, чем страсть распитого вместе соджу. А ещё Тэхён узнал, что не только Чонгук умеет искусно опускаться на колени. И что вкус плоти может быть пресным. Дежавю; озёрный смак утонувшего тысячелетия. Он провёл рукой по бедру, чувствуя, как напрягаются под ней мышцы, приласкал член языком. Тэхён вспомнил, как просто бывает в мимолётной близости, и выяснил, что она может заканчиваться вопросом: «Тебе хорошо?». Не для того, чтобы убедиться в мастерстве личных способностей, а для того, чтобы испытать радость от мысли, что именно этому, не какому-то другому человеку было приятно с ним в одной постели; потому что его чувства вдруг обретают важность. «Да, хорошо» — слова, от которых кровь теплеет, забывая, что ей этого не позволено природой. Всё тело Тэхёна покрылось испариной, когда Чонгук под ним застонал. Влага на руках и коротких волосах, влага между тел и во вспотевших сгибах. У Тэхёна уши покраснели, когда, потёршись членом, Чонгук сквозь пелену удовольствия посмотрел ему в глаза. Неловкость спряталась за возбуждением. Они впились друг в друга глазами. Чонгук приоткрыл губы и прошептал его имя. Но к кому на самом деле он обращался? Кого хотел позвать? Плед слетел с дивана. Тэхён, не утруждаясь поиском ответов, наклонился и выдохнул Чонгуку в губы его собственное имя. С новым поцелуем их тела слились в единое.

***

Отдыхая, дыша глубоко и медленно, чтобы вернуть себе контроль, Тэхён возвращался к трезвости. И только хмель остаточных гормонов тешил его мыслью, что всё это было не просто так; что секс имел значение, пусть и мимолётное. Чонгук тоже медленно приходил в себя. Он повернулся к Тэхёну, в его глазах сверкнула осмысленность; и грусть. — Ничего не выйдет, — заявил он, ещё не до конца испарив близость с поверхности кожи. — Мы видим любовь по-разному, а это плохая основа. — Помолчав, он повторил, но теперь уже будто спрашивая: — Ничего не выйдет, да? — Не знаю, — признался Тэхён. Чонгук посмотрел вверх. В густом неосвещённом вечере его трудно было увидеть. Но вот он сглотнул, и Тэхён разглядел движение кадыка. Потянувшись за пледом, он перегнулся через тело Чонгука и над самым ухом услышал: — Я ошибся, отдав за тебя жизнь. Наконец зажглись уличные фонари. Тэхён повернул голову и увидел в глазах Чонгука сожаление; яркое и глубокое. Ему действительно было жаль. Вспоминая записи дневника, вспоминая слова, написанные не своим почерком, Тэхён заявил: — А я ошибся, солгав, что люблю тебя. И это здорово, что хотя бы в ошибках они наконец поняли друг друга.