Хранитель и колодец

Он целовался жестко. Жадно. Требовательно. То, что началось как отчаянная демонстрация несуществующих чувств, быстро переросло во что-то сумасшедшее, взметнувшееся волной и заставляющее исступленно хватать воздух, будто после погружения в неспокойные воды. Все, что она могла сделать — расслабиться, встречая волну за волной, цепляясь за его плечи, удерживаясь на плаву только благодаря его сильным рукам и выныривая на короткие секунды, чтобы встретить его потемневший взгляд и вновь задохнуться от бушующего внутри шторма. Время замерло, и единственное, что имело значение — касаться, еще больше, еще ближе, прижиматься к горячим губам, чувствовать под пальцами голую кожу и ловить себя на безумном желании растянуть этот момент навсегда, потому что больше нет вокруг ничего, одна лишь серая пустота. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, ошеломленные, тяжело дышащие, растерянные, на подъездной дорожке уже никого не было. Качели скрипнули, когда он встал. Ника поднялась вслед за ним и схватилась за его ладонь. Говорить было не о чем. Да и незачем. *** Спать они легли в одной комнате. После ужина, прошедшего в молчании, Рэн протянул ей руку и увлек вверх по лестнице. За их спиной глухо звякнула посуда и вслед полетел едва уловимый шепот. Похоже, Фрэнсис, напряженная и задумчивая на протяжении всего вечера, наконец перестала сдерживаться, и, отбросив в сторону вилку, принялась обсуждать с мужем избранницу сына. Рэн кивнул Нике на кровать и опустился на старый диван. Комната была обклеена плакатами. Выцветшее фото баскетбольной команды. Мотоцикл, рассекающий пустыню. Музыкальные группы. В углу спрятался шкаф, забитый книгами. Ника наугад вытащила несколько томиков — детективы вперемешку с научной фантастикой. Мальчишеское убежище. В детстве Ника все отдала бы за такую нору, которую можно было бы обставить по своему вкусу и даже если возвести на полу баррикады из подушек и спрятаться там, натянув сверху плед — никто и слова не скажет. — Во сколько ты уехал от родителей? — Ника коснулась пыльной гитары, стоящей у стены. — Когда поступил в университет. Но из этого дома еще раньше — я провел здесь детство, но когда отец стал ректором, и на него свалилась куча работы, мы переехали ближе к центру. Вроде бы два часа разницы, но после переезда отцу стало легче. Этот дом остался как наше летнее убежище — мы возвращались сюда, когда у отца выдавался редкий отпуск. Когда я вырос, съехал в общежитие. Отец с матерью вернулись сюда, когда он отошел от дел. Мама говорит, что здесь ей дышится легче. Но мне кажется, что она просто боится, что однажды отец рванет на помощь с источником и не сможет справиться. Иногда она любит нас обоих слишком сильно. Рэн усмехнулся и сердце Ники сжалось: он выглядел таким открытым, когда рассказывал о своей семье. Он будто опустил щит, разрешив ей приблизиться на шаг ближе, чем обычно. Холодный и язвительный профессор вел себя как мальчишка, который искренне любит родителей, но все же не прочь похулиганить, например, соврав, что сходит с ума по своей студентке… А потом еще и поцеловав ее так, как будто это правда. Внутри Ники снова взметнулась жаркая волна. Желание, смешанное с острым предвкушением, напряженное ожидание, будто в танце с незнакомым партнером, когда ты пытаешься угадать следующее движение по глазам еще до того, как он его начал, и вместе с этим — тонкая нотка горечи, от которой Ника сразу же отмахнулась, сочтя незначительной. Она не хотела знать, что им двигало, когда он ее поцеловал. Не хотела слышать про силу, влияющую на эмоции. Не хотела помнить, что все это лишь отлично сыгранный спектакль. Не хотела думать о том, что завтра все закончится. Да и неважно было все это. Это все потом, не сейчас. А сейчас она наслаждалась этими внезапными чувствами, возникшими между ними, этим наэлектризованным воздухом, который будто вибрировал от их взглядов, возможностью быть для него кем-то большим, чем просто студенткой, робеющей перед своим профессором. Она повернулась к нему и не смогла прочитать в его глазах ничего. И все же он поманил ее к себе и, когда она подошла, обхватил за талию, притягивая ближе, прижимаясь щекой к ее животу, доверчиво подставляя макушку под ее холодные пальцы. Время замерло. А потом его мышцы напряглись, и она поняла, что он принял решение. Он обнимал ее еще какое-то время, а потом коротко шепнул: — Пойдем спать. И разжал руки. Щит вернулся на место, и Ника покорно отступила, уязвленная, не готовая просить о большем. Она еще долго лежала в кровати без сна. Рэн устроился на диване, и она слышала, как он тоже крутится с боку на бок. Внизу туда-сюда сновала Фрэнсис, она стучала каблучками по полу и этим легким ударам вторили глухие тяжелые шаги Уильяма. Иногда доносился тихий смех. Вскоре звуки смолкли, и Ника начала проваливаться в уютную темноту, сквозь сон чувствуя, как прогибается рядом кровать. Что-то большое и горячее прижалось к спине, зашевелились волоски на шее от чужого дыхания и, наконец, девушка заснула. Проснулась она одна. Рэн с отцом уже заканчивали завтракать, и, завидев ее в дверях кухни, Уильям спешно допил кофе и убежал, оправдываясь срочными делами. Рэн молча встал из-за стола, не торопясь подошел к ней и остановился напротив. Когда она словила его взгляд, она сразу же поняла, что он сдался. До отъезда еще пару часов. И все это время принадлежит только им двоим. Все утро они провели вместе. Он рассказывал ей про город, делился воспоминаниями из детства и в своей язвительной манере шутил про подруг матери. Но когда он смотрел на нее, его глаза теплели, и Ника купалась в этой нежности, удивляясь самой себе. Он предложил ей проехаться по окрестностям, и в очередной раз изумил ее, когда выкатил из гаража потрепанный мотоцикл. Дождь застал их у старой школы. Каменные стены здания и сейчас хранили на себе следы детских проделок — исписанные и исцарапанные, они сообщали о жизни учеников куда больше, чем эссе и конспекты. Они остановились у главного корпуса и бросили мотоцикл у входа. Рэн, накинув на голову куртку, потянул Нику к массивным дверям. Капли становились все крупнее и она щурилась, смахивая их с носа. Коридор был пустынный, и их шаги гулко отражались от каменных плит. Они остановились у окна и наблюдали, как дождь барабанит по толстому стеклу. Рэн присел на низкий подоконник и вытянул ноги. Взъерошенные волосы, капли на щеках, кожаная куртка небрежно брошена рядом. Встреть его кто-нибудь сейчас, скорее принял бы за хулигана-старшеклассника, чем за университетского профессора. Рэн отвернулся от окна и встретил ее взгляд. Улыбнулся. В его глазах всколыхнулось что-то незнакомое. Он потянулся к ней и посадил к себе на колени. Теплая рука обвила ее талию, подбородок уперся в плечо. — Замерзла? — хриплый шепот в шею. Вниз по позвоночнику побежали мурашки. Она кивнула и несмело опустила ладонь на его ключицы. Пока еще не привыкла, что можно вот так к нему прикасаться. Этот мужчина выпускал шипы при любом удобном случае, и оттого особенно остро пьянила мысль, что он разрешил это прикосновение. Доверился. Дал подойти ближе. Рэн тяжело вздохнул, и его пальцы забрались под футболку, поглаживая, и прошлись вверх по спине, заставляя ее выгнуться. На этот раз все было по-другому. Медленно. Изучающе. Его губы мягко касались ее рта, язык легко пробовал на вкус и тут же исчезал, чтобы вновь смениться нежными, едва ощутимыми ласками губ. Будто в запасе у них целая вечность и можно растягивать предвкушение до предела. Будто разрешение было дано не только ей, но и ему самому, и поэтому он, спрятав шипы, прижимал ее как можно ближе, наслаждаясь этой отчаянной близостью, которая совершенно точно не могла продлиться долго. Они оба это знали. Их связывает только источник и пара случайных поцелуев. И поэтому, когда на обратном пути воцарилось молчание, никто не пытался его разрушить. Так же как и в машине, когда они мчались обратно в город. Никто из них даже не попытался потянуться к радио, чтобы разорвать тишину. Только скорость на спидометре все росла. Так же как и скорость, с которой между ними снова неумолимо воздвигались невидимые стены. Когда он остановился у ее дома, они снова были просто студенткой и профессором. И поэтому, когда он хрипло бросил: «Пока», она молча вышла из машины, даже не попрощавшись. В конце-концов, автомат она уже отработала. Можно больше не стараться.