Шрам и татуха

Пропоров крышку с лёгкостью, с которой шило проникает в набитый соломой мешок, лезвие, ведомое твёрдой рукой Меченого, чётким, совершенным до автоматизма движением обошло банку по окружности и обнажило её содержимое: под скользящий по уху преддверием вожделенной трапезы хруст сминаемой жести мясной запах тушёнки вынырнул из обклеенных выцветшими этикетками стенок и проник в ноздри. Вдыхать его было приятнее морского бриза; он, казалось бы, обыденный и за долгие годы приевшийся, служил любому сталкеру колокольчиком собаке Павлова. Меченому предлагали старую, с погнутыми краями, тем не менее, добротно вымытую металлическую тарелку, но он отказался — захотел, по привычке, есть прямо из банки. Отогнув крышку, он вооружился ложкой и запустил её в аппетитное серо-бордовое месиво, сразу зачем принялся во всю молоть и мять его: оно шлёпало, шипело и жирно чавкало, а он всё перемалывал и давил его, так, словно эта была не тушёнка, а остывшая и от этого малость загустевшая манная каша, что внезапно, резко и шумно прокралась в мысли из далёких, нереально далёких, будто из другой эпохи, другой жизни, воспоминаний о бывшем когда-то давным-давно детстве. Здесь о нём напоминало вообще едва не всё: пыльные ковры на стенах, заваленные всяким барахлом почти до потолка углы, лезущие обои, кое-где проглядывающая кирпичная кладка, висящая с потолка на проводах лампа накаливания вместо самой простенькой люстры и слегка душный, затхлый запах заваленной старьём комнаты: Меченый словно нарушил законы физики, преодолел огромную толщу времени и снова попал в свою комнату в старой ветхой «хрущёвке» одного из отдалённых от центра районов Киева. Чёрным пятном на этом белом полотне зияла стоявшая у стены покосившаяся, облюбованная псевдопауками полка стеллажа с протянувшимися на ней в ряд стеклянными банками, в которых, точно Ленин в мавзолее, бездвижно покоились артефакты всех видов и свойств. Они уже даже перестали быть похожими на закованные в мутное стекло соленья — больше походили в глазах Меченого на древнеегипетские сосуды с забальзамированными органами фараона. — Дедушка, дедушка! Дай бумаги — порисовать! — настырно выпрашивал мальчонка у Лесника, видимо, так и не дождавшись обещанных Шрамом картинок. — Я хочу порисовать! — Он энергично хлопал в ладоши и дрыгал ножками. — Потом, Кеша! — недовольно прокряхтел ему Лесник. — Ешь. Меченый глянул на висевший слегка перекошено над старой кроватью календарный плакат, размалёванный красным маркером: с него бросала на сидевших в комнате весёлый счастливый взгляд советская школьница, бежавшая по зелёной летней травке, а внизу, у левого нижнего угла, красовалась художественно выполненными цифрами дата «1967». Образ девочки был подправлен большими, аляповато, по-детски нарисованными цветками; лужайка под её ногами пестрила такими же нелепыми, вразнобой разбросанными красными линиями и мазками ромашками, одуванчиками и маками. На фоне плескался в ярких солнечных лучах залитый пышной зеленью лужаек и террас Лиманск: застроенный раскинувшимися на холмах и низинах у речки новыми пятиэтажками, безмятежный, спокойный городок смотрел вовне из старого-доброго времени хрущёвской «оттепели», массовой застройки, освоения целины, полёта Гагарина в космос, «золотой пятилетки» и искренней, истинной веры в светлое будущее и выглядывающую из-за горизонта финишную прямую к коммунизму. — Ну дедушка! — раздосадовано протянул Кеша своим тоненьким голоском. — Цыц! — шикнул старик. — «Когда я ем — я глух и нем»! Это извечное наставление, должно быть, в своей жизни слышал хоть раз каждый ребёнок.       «Тёмный» замолк и скорчил мрачную угрюмую рожицу, после чего, в две секунды умяв остатки плавленого сырка, подобрал ручки под себя и сердито опустил голову. Лесник закрыл крышкой стоявшую на столе стеклянную банку, из которой наливал себе в тарелку то ли суп, то ли ещё какую похлёбку, протянул ему и сказал отнести в подвал. Мальчонка взял ношу, которая смотрелась в его маленьких ручках бидоном от молока, молча соскользнул с ящика, на котором примостился, и исчез в полутьме дверного проёма — скрипнули петли, и в комнате снова стало тихо. Проводив его взглядом, старик возвратился к еде: вновь начал шумно грести ложкой мутное варево, подносить к своим сталинским усам, дуть и, сёрбая, втягивать в рот. Шрам сидел напротив него без единого шороха, почти беззвучно принимая внутрь тушёнку. Как и Меченый, он грёб её прямо из жестянки. Монотонно шевелил челюстями и работал желваками, глядя в одну точку ничего не выражающим, беспристрастным взглядом — он даже не ел, а, скорее, просто «заправлялся», точно какой-нибудь андроид: всё в нём выдавало бывалого наёмника с немалым стажем и приличным количеством трупов за спиной. Быстрым взглядом оценив его манеру принимать пищу, Меченый продолжил уплетать свой паёк, наблюдая, как с каждым движением ложки всё больше оголяется вымазанный в жире металл дна банки. «Слюда» быстро подняла его на ноги и придала бодрых сил: чувствовал он себя вполне живым и здоровым, но вот внутри, в душе, в сознании его настиг разлад — охватило какое-то странное чувство, слившееся симбионтом из апатии и прострации: такое бывает, когда планы человека, которые тот строил долгими месяцами, скрупулёзно, с расчётом и верой приводил в жизнь, разлетаются упавшим на бетон обломком льда. Залитая багровыми вспышками громада ЧАЭС, бесконечный грохот, взрывы, нескончаемый свист и лязг аномалий, мельтешащие, словно муравьи, в перекрестье прицела фанатики, боль, кровь, бьющее ключом отчаяние — всё это будто обдало его ледяной водой из ведра, безнадёжно пленило, сковало и обступило со всех сторон. Накатила досада — остро, колко; она безжалостно жгла изнутри раскалённым докрасна клеймом, теребила и досаждала сильной обидой: Меченому казалось, что его облапошили, обманули, что судьба поигралась им, словно куклой, и оставила у разбитого корыта. Во многом оно, впрочем, так и было: он подобрался к разгадке близко, как никто и никогда, почти сумел уловить замурованную под семью печатями, толпами мутантов, мириадами аномалий и армиями врагов правду, но так и не получил ответов, сорвался в пропасть. Это грызло его, мучало, терзало, упёрто пытаясь, подобно умалишённому, заставить хвататься за голову и рвать волосы на себе. Меченому не хватало сил совладать с этим.       Через пару минут все трое доели: Лесник, догрёбши со дна тарелки кусочки нашинкованной моркови и картошки, осушил её, двое сталкеров, собирая налипшую на стенках и краях жестянки тушёнку, скребанули ложками по её нутру. Старик отодвинул тарелку к краю стола, после чего сгрёб туда же всю лежавшую перед ним на засыпанной пятнами клеёнчатой скатерти снедь: старый алюминиевый котелок с потрёпанной пластмассовой ручкой, в котором разогревал бульон, собранную из двух соединённых меж собой прутиками металлических колец подставку и любопытную вещицу — отколотую от «Огненного шара» светлую пластинку, согнутую тремя краями вовнутрь, так, чтобы, оставив небольшой зазор между острыми кончиками, образовывать равностороннюю треугольную пирамидку. Сейчас она была сжавшая, скукожившаяся и почерневшая почти что до темени космоса — выгорела. Лесник, когда сажал Шрама и прибывшего с ним гостя за стол, вынул её из кармана, провёл с ней какие-то махинации — со стороны можно было подумать, что старый сталкер собирает кубик Рубика, — потом поставил её, залившуюся тёплым оранжевым свечением, под котелок. Через пару секунд она зашлась мелкой дрожью, стала светить ярче, успокоилась, а ещё спустя миг из точки меж зазубрин трёх её концов вспыхнул огонёк — яркий, сине-фиолетовый язычок, как от свечки, яростный и бросающийся из стороны в сторону. Угасшую пластинку Лесник взял в ладонь и засунул в карман — а сейчас выудил откуда-то из-под полы три небольшие рюмки с толстыми донышками и запечатанную бутылку, обёрнутую до боли знакомой бело-синей этикеткой. Стаканы, глухо скребя по столу, очутились у разных его краёв — у Меченого и у Шрама, один остался у Лесника. Старик откупорил бутылку, положил крышечку на стол и произнёс: — Ну, поели, теперь и по пейсят грамм можно. Он разлил «прозрачную» по рюмкам.       Водка в Зоне была, наряду с тушёнкой, хлебом, колбасой и плавлеными сырками, продуктом привычным и необходимым — без неё сталкеру было, пожалуй, ещё туже, чем без «ствола»: она расслабляла, успокаивала; вводя в дурманящее блаженство опьянения, избавляла от бесконечно растущих и налипающих на душе, точно сажа на дымоходе, беспокойства, страха. Без неё они бы охватили всё сознание, пожрали весь разум, свели с ума и на зависть любому кровососу высосали все нервные клетки — все, до самой последней.       Меченый поднёс чарку ко рту и залпом осушил — водка прокатилась по горлу пылающим напалмом и ушла в желудок. Он сжал губы, едва заметно поморщившись, и поставил пустой стакан на стол — тот негромко, глухо ударился донышком о дерево. Почти сразу стало как-то легче: «градус» только-только начал проникать в кровь, но ноющее внутри назойливой болью чувство приутихло, угасло. Сталкер успокоился — это оказалось блаженное, вожделенное ощущение разрядки; сознание, напряженное до предела, натянутое, словно трос строительного крана, что ещё полминуты назад не могло отпустить обжигающее бурление кипящей лавы, будто перегрелось, плюнуло на все проблемы и мигом ликвидировало громыхающий шторм, успокоив водную гладь до волнистой ряби. От этого подчерепное пространство заполнила мимолётная пустота, объял мысленный вакуум, и Меченого тыркнуло: окружающая его обстановка показалось ему очень странной, даже фантасмагорической: в самом сердце Зоны, всего в каких-то паре-тройке километров от атомной станции, он оказался в избушке на курьих ножках. Вокруг одни твари, аномалии, радиация и взводы сектантов «Монолита», ни единой живой души, и вдруг в Рыжем лесу, точно полярная стация средь морозных снежных просторов Антарктиды, стоит одинокая башня, а в ней, вдалеке от обжитых уголков Зоны, ютятся старик, упаковывающий артефакты в банки от огурцов, шестилетний мальчик и какой-то странный, невесть как сюда попавший «себе на уме» бродяга. Алкоголь действовал плавно — давил на мозги постепенно, но быстро: только Меченый ощутил удивление от собственной мысли, как тут же, спустя всего миг, его опять передёрнуло; он словно прогнал наваждение: чему, чёрт возьми, удивляться в Зоне? — Ну что, сталкер, — голос Лесника изъял его из мира собственных раздумий, — говоришь, не помнишь ни черта? — Старик, говоря, разливал по рюмкам вторую стопку. — Да, — за начавшимся разговором абстрактные, посторонние мысли вмиг выветрились из головы. — Это ещё до того, как я пошёл на станцию. Потом кой-чего вспомнить удалось, но немного. А после всей этой «вечеринки» с «монолитовцами»… и то, всё что вспомнил, опять из башки вышибло. — Гм, — Лесник поджал губы и приподнял густые брови. — Чудо какое-то… Много народу на станцию шло, а вот обратно возвращались только трупы на Грузовике смерти, да «пустышки» изредка сюда доходят. Ну, не считая фанатиков этих окаянных, само собой. Везунчик ты, значит. Первый на моей памяти, кто вернулся. Кроме Шрама и Доктора, конечно, может, ещё Семецкого — но с ними другая песня. Чувствуешь себя как? — Нормально, — беззатейливо ответил Меченый. Шрам молчал. — Эт хорошо. Без «Слюды» б ты, наверное, коньки-таки откинул, хе-хе — хорошая штука, сильная, и мёртвого на ноги поставит. В общем, если с памятью у тебя проблемы, можно к Алтарю съездить. Там обычно не очень: тварей много, радиация вокруг постоянная… — Внимание Меченого сомкнулось на слове «съездить». — Пси-поле там сильное. Обычно на мозги ощутимо так давит, но время от времени оно спадает — меняется как-то, точнее, — и вот тогда действует очень даже хорошо: расслабляет так, успокаивает, мысли в порядок приводит. С памятью, наверняка, тоже должно помочь. Давненько я собирался снова в те края наведаться, а вот теперь и повод нашёлся. Что скажешь? Вариантов у Меченого было не так много, если сказать, что они вообще были, и он согласился. — Вот и славно. Мы люди незлые, не жадные — видим, человеку в беде помочь надо, мы и поможем. Со снарягой у тебя неважно: автомат ничего ещё, пойдёт, а вот экзоскелет «монолитовский» — в труху, решето одно… На запчасти пойдёт. Шрам, — обратился к наёмнику, — сгоняй вниз, в подсобку, там слева от двери ящики, знаешь, где. Принеси всё необходимое. Тот, взяв стакан, одним глотком выпил водку, встал, молча кивнул и, по-прежнему не пророняя ни слова, точно покорный слуга вышел из комнаты и спустился по лестнице — в темноту вместе с ним укатились гулкие шаги по потрёпанным ржавчиной ступеням. Лесник осушил свою рюмку, после чего спросил Меченого ещё кое-о-чём, задал пару вопросов — сталкер ответил без особого энтузиазма, и старик, медленно кивая, отвел взгляд куда-то в сторону и принялся безмолвно о чём-то размышлять. Стало тихо: не было больше слышно ни шорохов, ни тарахтения, ни лязга ложек о края консервных банок. Только мелкий кислотный дождик еле слышно накрапывал по козырькам; извне даже почему-то не слышались завывания, далёкая стрельба и треск аномалий — в какой-то момент воцарилось едва не полное беззвучие. Через минуту-другую его проредили приближающиеся шаги: Шрам взобрался по лестнице и вновь вошёл в комнатушку, держа в руках две большие, старые, потрёпанные и помятые картонные коробки. Перешагнув через свой табурет, он положил их на стол и начал распаковывать. — Ать, блин, чего ж это я… — спохватился Лесник, будто забыл закрыть кран в умывальнике. — Пойду вниз, сделаю чего надо. Шрам, как будете готовы — спускайтесь в гараж. — Наёмник кивнул, и старик, подведясь, протиснулся между краем стола и горой рухляди у стены, затем скрылся за дверью. Разодрав почерневшую от времени обмотку из ленты скотча, Шрам открыл первую коробку и вытащил из неё нечто, похожее с первого взгляда на большой плюшевый параллелепипед. Присмотревшись к нему, Меченый оказался слегка изумлён: чёрной подушкой оказался защитный комбинезон «Варяг» — штука весьма древняя и раритетная, исчезнувшая из продажи давным-давно, и отыскать которую даже на самом запылённом складе было нереально. Созданный в далёком, казавшемся гораздо более давним, чем был на самом деле, 2006-м году, он стал тогда первым ответом цивилизации и «Укроборонпрома» в частности на явившуюся со страниц сатанинских манускриптов язву на лице Земном, той, что, смеясь и потешаясь, коверкала привычную картину рутинной реальности, и залившую собой, по иронии судьбы, Чернобыльскую зону — место, и без того вдоволь настрадавшееся от человеческой глупости, легкомыслия и халатности. На подпольном сталкерском рынке его с концами вытеснила привычная, более дешёвая и технологичная в производстве «Заря», но, несмотря на это, именно «Варяг» лёг в основу штатных комплектов защиты «Долга» и «Свободы», не говоря уже о «СЕВе» — блаженной мечте любого сталкера. А этот комбез, принесённый Шрамом, к тому же, ещё и выглядел вполне хорошо сохранившимся. — Это тебе, — сообщил наёмник, хлопнув растопыренной ладонью по сложенному кирпичом «Варягу» и вытащив из коробки два лежавших отдельно берца с кислотостойкими подошвами. — Проверь, твой ли размерчик. Если что — подтяни-подожми где надо. Тут ещё кое-что… Пока Меченый облачался в комбинезон — быстро, привычными натренированными движениями, по-армейски — он взгромоздил на стол вторую коробку и начал опустошать уже её: на клеёнку легли несколько консервов, запечатанные в пачки бинты, пара аптечек, инъектор с пистолетной рукоятью, капсулы к нему, ворох упаковок с разноцветными таблетками, четыре прозрачных и набитых патронами — судя по всему, снятых с тел «монолитовцев» — магазина к G36 и ещё пару-тройку вещей по мелочи. — Налезает? — спросил Шрам, когда Меченый застегнул молнию на груди и принялся дёргать за разбросанные по всему комбезу ремешки и липучки. — Да. Благодарю, — ответить на оказанную помощь чем-то большим, чем простым человеческим «спасибо», сталкер не мог. — И откуда только у старика столько всякого добра?.. — Да кто ж его знает, — в голосе Шрама пусть и слабо, но чувствовались интонации, внешне же он по-прежнему оставался бесстрастен. — Не в Зоне подобными вопросами задаваться. У деда много камней за пазухой… Если он сам захочет тебе что-то рассказать — расскажет, а если нет… В общем, самому у него чего-то выпытывать — тухлый номер. Меченый ответствовал угрюмым «угу», потом рассовал выложенную на стол снедь по карманам штанов и разгрузочного жилета. Наёмник к тому моменту был уже давно готов. Он прибрал пустые коробки со стола и бросил их на гору старья у стены, затем они оба вышли из комнаты. Шрам закрыл дверь — плотно, так, что собачка замка щёлкнула эхом — и они спустились по лестнице вниз. Та, прижимаясь к кирпичной кладке, серпантином опоясывала сложенную из толстых стальных балок и труб шахту заклинившего намертво подъемника, что вёл куда-то глубоко вниз, в черноту; четырежды свернув налево, вывела в коридор на первом этаже. Воздух здесь плавно, но очень быстро убавил в градусе и стал сырым — промозглая прохлада заявила о себе, беспардонно подошла и прижалась вплотную, начав покалывать выступающие из беспалых перчаток кончики пальцев. Пыльная, затхлая тяжесть уступила место резкому запаху прелых обоев и штукатурок, ноздрей коснулся грибок, проникший в каждую плитку и каждый кирпич. По ушам чиркнул мерный звон сыплющихся откуда-то одна за другой без перестану капель — здание башни не могло противиться вечной, нескончаемой сырости, гнёту времени, самой Зоне, её разрушительной ярости, и медленно, верно превращалось в руину. Его бетон сырел и мок, стены шли трещинами, точно небо, озаряемое вспышками выброса; оно стояло одиноким призраком посреди аномального леса и покорно ждало своей участи.       Слева, чуть дальше от последней ступеньки, светил белёсым широкий проём — идущий от висящей на проводах лампы свет падал на побитую белую плитку, раковины, унитазы, перегородки меж кабинками, и, отражаясь от них, неприятно колол глаз в темноте коридора. В нескольких метрах за ним, отгороженная почти непроглядным, от края до края перечерченным тонкими нитями паутины царством псевдопауков, зияла старая пошарпанная дверь. Шрам навалился на ручку, отворил её, и они с Меченым оказались в помещении гаража. Всюду, как и в жилой комнате Лесника, высился горами к потолку разномастный хлам, покоились на полках стеллажей какие-то старые не то приборы, не то ящики или металлические кейсы, инструменты, запчасти от чего-то; в углах стояли канистры, баллоны и прочие ёмкости. Всё это, вполне ожидаемо, было покрыто внушительным слоем пыли, точно хлеб повидлом — парадокс, но она совершенно не «фонила»: счётчик Гейгера был спокойнее удава. Свет лился из запылённого окошка под самым потолком — тусклые лучи проникали внутрь и разбредались по углам, очерчивая какое-то стоящее по центру помещения хтоническое нечто на гусеничном ходу. Присмотревшись, Меченый узнал в нём АТ-Л — старенький советский артиллерийский тягач. Его догадку подтвердил ворвавшийся в гараж ливень света — невидимый и неслышимый доселе Лесник возник из черноты, кряхтя, нагнулся, вынул засовы створок и распахнул ворота. Внутрь тут же плюнул резким порывом ветер; серые лучи разогнали полумрак и дали рассмотреть тягач во всей красе: древняя, склёпанная ещё в сталинские времена машина неплохо сохранилась и вполне успешно дожила до второго десятилетия двадцать первого века. Кое-где — особенно, внизу — обшивку подкосила ржавчина, краску облепила грязь, но в глаза бросалось отнюдь не это: по всему её корпусу были приварены кронштейны и трубы, на которые крепились броневые листы. Одни, судя по замаранной пылью краске цвета хаки и блеску голой стали по бокам, были срезаны с какого-то бронетранспортёра, другие служили когда-то давно прикрывавшими танковые гусеницы противокумулятивными экранами. Они прибавляли АТ-Лу внушительности и грозного вида, делали его похожим на сошедшую со страниц апокалиптического романа поделку сирийских и афганских повстанцев. Меченый, глядя на него, чуть было вновь не ощутил сдобренный озадаченностью укол удивления, но из памяти вовремя всплыли смертоносные образы «монолитовских» «шестьдесятчетвёрок» — те, как уж ни крути, впечатления производили куда более яркие.       Шрам откинул заднюю створку грузового — хотя, скорее, уже импровизированного десантного — отделения, затем, вытащив из-под нижней полки стоявшего у стены стеллажа внушительный ящик с большой круглой прорезью в крышке, забрался на тягач и примостил его под задней стенкой кабины. Он его чем-то подпёр и зафиксировал, прикрепив к боковым ручкам какие-то самодельные крепежи, потом спрыгнул вниз, обдав себя взметнувшей кверху, точно конфетти на трибуне, пылью, и, вновь нагнувшись к той же полке того же стеллажа, вынул оттуда два обреза вертикальной «двустволки». Один из них протянул Меченому: — Держи, — тот взял оружие в руки. — Поедем в кузове. Если твари налягут — отстреливайся. Патроны в ящике. Теперь Меченый догадался: круглая прорезь в крышке была проделана для того, чтобы патроны не выпадали при тряске, но, в то же время, из соображений удобства — чтобы не возникло мороки их доставать.       Двигатель АТ-Ла запустился — из выхлопных труб повалил густой, набравший черноты от масляной гари дым — и, прокашлявшись, мерно зарокотал. Лесник закрыл прикрытую бронёй дверцу и надавил на акселератор — тягач недовольно зарычал, после чего тронулся с места и вальяжно, похожий на закованного в неприступный хитиновый панцирь жука, перевалился через небольшой бордюрчик, очутившись вне гаража. Ворота позади него пискнули старыми петлями и закрылись — наёмник плотно прижал створки друг к другу и скрипнул засовами, плотно вбив их в пазы наверху и внизу. Они с Меченым преодолели поросший грибком лабиринт из коридора, пары лестниц и поворотов, и вышли наружу через дверь — Шрам, захлопнув её, клацнул старым, большим, похожим на бурый стальной кулак висячим замком. Кирпичные своды остались позади — теперь вокруг была Зона. Она обступила со всех сторон сырой прохладой и беспокойным, берущим начало откуда-то из груди тревожным чувством, встретила дальними барьерами клубящейся белёсой пелены, скрывавшими горизонт, колышущимися на ветру кронами рыжих сосен и звенящей в ушах тишиной. На все триста шестьдесят градусов не было заметно ни единого движения, не слышно ни единого звука — не хлопали «воронки», не скрипели стволами деревья, не шелестели хвоей, исчезли отголоски далёкой стрельбы и постоянное карканье ворон. Пейзаж вокруг стало не отличить от какого-нибудь северного заповедника на Большой земле — Зона будто замерла, притихла, давая Меченому пять минут форы в гонке со смертью. Эта безмятежность, напущенная иллюзией идиллия беспокоили его, кололи, загоняли на раскалённые угли, заставляя с бурлящим предвкушением искать подвоха меж тонущих во мгле елей и сосен. — Лес спокоен, — сказал Лесник, открыв дверцу и подвинувшись к самому краю сидения. — Это хорошо. Может… Лишь бы он и дальше таким оставался. — Старик повернулся назад и, бросив взгляд на заслонённое решёткой окно второго этажа, крикнул: — Кеша! Веди себя спокойно и никуда не выходи! Жди нас! Любознательное личико «тёмного», еле видное в замутнённом стекле, кивнуло и скрылось. — Противогаз нацепи, — посоветовал Шрам Меченому. — Ехать будем через заражённый участок, да и пыли из-под гусениц летит будь здоров. Оба, нацепив маски, запрыгнули на тягач и сели по разные стороны на прикрученные к полу скамьи от бронетранспортёра. Запустили по руке в ящик, нагребли патронов в ладони и, зарядив обрезы, сложили в карман. — Все готовы? — крикнул Лесник из кабины. — Да, — прогудел Шрам из-под респиратора. — Ну, раз так — поехали, — старик захлопнул дверцу, замешкался, возясь с чем-то, после чего двигатель АТ-Ла вновь взъярился раскатистым треском, разверзся тёмно-серыми, почти чёрными струями выхлопных газов, и машина тронулась. Проскрежетав гусеницами по битому асфальту, она съехала на устланный узорами опалых рыжих игл грунт и проехала в импровизированные «ворота» — обвалившийся участок невысокой кирпичной стены, отгораживающей угодье Лесника от необузданного царства мха, радиоактивных грибов, неприметных аномалий, извечных туманов и черт его знает, чего ещё. Ходовая гремела, взметая кверху иголки и клочки земли; тягач сильно трясло — сидеть на жёстких металлических скамьях было до жути неудобно. Меченый, пытаясь удержаться на ней и не слететь, водил взглядом по сторонам: обёрнутые походящей издали на чешую корой стволы лениво проносились мимо, туман в дали за ними по-прежнему стелился белёсо и непроглядно. Тягач ехал медленно — километров пятнадцать-двадцать в час, иногда немного петляя и поворачивая слегка в сторону — приглядевшись, сталкер заметил две вьющиеся по лесу заросшие колеи. Их было еле видно: они сильно смазались, заросли и укрылись слоем хвои, но машина явно двигалась по какой-то уже проторенной тропинке. Лес молчал — он никак не реагировал на несущихся по нему путников, не давил на голову демоническим гомоном голосов. Ни слева, ни справа аномалий не было видно; мутанты всё ещё не прорезали тишину яростным рычанием и визгом. Вокруг одиноко грохочущей по лесу машины всё ещё царило безоговорочное спокойствие, неоспоримое затишье — Зона уж слишком сильно приникла, скрылась, и Меченому с каждой секундой становилось всё больше не по себе. Он бросил взгляд назад, в сторону башни, и сильно удивился, обнаружив на её месте всё тот же частокол деревьев и сизые клубы мглы — с момента отъезда прошло едва ли полминуты, а дорога ни разу не сворачивала резко в сторону.       Что-то произошло. Меченый почувствовал это каким-то своим шестым, натренированным опытом и закалённым, отточенным в бесконечных скитаниях по заражённым землям сталкерским чувством. Голову будто схватила чья-то невидимая рука, сознания коснулось нечто потустороннее. В этот момент АТ-Л достаточно резко вильнул — ушёл в сторону с тропинки, съехал на обочину, вплотную прижавшись к деревьям. У левого борта пронеслась и осталась позади аномалия — тусклая проплешина на земле, над которой витали в воздухе какие-то светлые, похожие на искры от костра огоньки. Где-то у самой стены тумана, мелькнув меж деревьев и тихо бредущих по низу клубов, выглянули на короткий, слишком короткий, чтобы разглядеть, миг какие-то тёмные, приплюснутые, будто тень от пенала аптечки, образы. Через пару секунд они стали мелькать чаще, их становилось больше. — Твою мать, — чертыхнулся Шрам, взяв обрез наизготовку и глядя куда-то мимо Меченого. — А ведь так спокойно всё начиналось…