Haptophobia

      В комнате, что залита тёплым светом, уже достаточно прохладно. Минхо сидит на кресле в окружении красок и кистей, карандашей и бумаги напротив кровати, на которой спит его искусство. Искусство, что всё ещё обнажено и прикрыто по пояс белым одеялом. Каждый штрих наполнен всепоглощающим вдохновением, чувством окрылённости и вселенской лёгкости. Краски подобраны так, что если перемешать их, то получится исключительно светлый цвет с вкраплением золота. Мазки мягкие, округлые и плавные, лишённые острых углов и резкости. На плотной бумаге вырисовывается личное искусство Минхо.       Ли смотрит на кровать, где на белом постельном белье крепко спит Хёнджин, утомлённый прошлой ночью и сейчас восстанавливающий силы. На бумаге, такой же как и в жизни, на смятой белой постели располагается Джинни, мирно лежащий на животе. Тёмные длинные волосы разбросаны по подушке, бледная кожа раскрытой спины так же мягка и упруга. Лицо умиротворённо и столь же красиво, как и в жизни, словно рисовал самый талантливый художник. — Первый раз вижу, как ты используешь что-то кроме угля, — хриплым ото сна голосом говорит Хёнджин, внимательно всматриваясь в лицо Минхо. — Теперь мне есть для кого стараться, — улыбнулся Минхо, — как говорил Бэзил: «Теперь ты моё искусство». — Не смущай меня, — смеётся Джинни, пряча лицо за одеялом. — И вообще, рисовать спящего человека как-то жестоко, не находишь? — Я хотел запечатлеть этот особенный момент, — улыбнулся Минхо, — как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?       Настроение Ли явно изменилось, стало более неловким и осторожным. — Всё в порядке, — тепло улыбнулся Хван, нежась в тёплой кровати.       Минхо плавно подходит к кровати, хитро улыбаясь. — Ты же до сих пор без одежды, я прав? — смеётся Ли, запрыгивая на кровать. — Ли Минхо! — А что? Вчера ты не очень-то смущался, — бурчит Минхо, — иди посмотри, что вышло.       Хван закутывается в большое одеяло и встаёт с кровати на деревянный, чуть скрипящий пол. Он подошёл к рабочему месту Минхо и заглянул в рисунок. Джинни сразу же узнаёт в нём себя, только так, как видит его Минхо. Смесь белых, бежевых, золотых и серых красок и правда напоминают Хвана, особенно его прозвище — Принц. Хёнджин на этом рисунке изображён настолько эстетически прекрасно, что захватывает дыхание, что кажется: сам Дориан Грей сошёл со страниц романа Уайльда. Линии тела и черты лица столь мягки и чувственны, так сложно поверить, что написал это холодный, вечно недовольный Минхо. — Это прекрасно, Минхо, — шепчет Хёнджин, отпивая глоток остывшего кофе со стола. — Я ни капли не соврал в этом рисунке, — улыбнулся Ли, — у меня появилась мотивация вновь писать красками, отказавшись от угля. — Сложно поверить, что я могу столько для кого-то значить, — шепчет Хёнджин, садясь рядом с Минхо, всё ещё будучи завёрнутым в одно лишь одеяло. — Я тебя так ненавидел изначально, если бы я только знал, чем это всё для меня обернётся, — улыбнулся Ли. — Ты уже совсем не дёргаешься от касаний, — замечает Хван. — Только от твоих, чужие всё ещё неприятны, — опускает глаза Минхо. Хёнджин внимательно осматривает чужое красивое лицо, пробегается по нему пальцами и думает только об одном: за что такому прекрасному человеку столько боли? У него потрясающий внутренний мир, очень талантливые руки и тёплое сердце, он столь умён и романтичен, ласков и учтив, что, если бы он не закрылся от всего мира, он был бы самым настоящим парнем мечты. — Иди в душ и одевайся уже, — смеётся Минхо, оглаживая волосы завороженного Хвана. — Я тут почти голый сижу, а он меня одеваться отправляет, ты с нашей земли? — спрашивает Джинни, поднимаясь. — Так будет правильно, Принц, иди, — улыбнулся Минхо, направив свой взгляд на рисунок. Его тяга к творчеству вновь может обрести смысл.

***

      Пока на улице стоит сильная метель, все разбрелись по своим домикам, чтобы заняться своими делами.       В тёмном помещении загорается свет. Блики разносятся по комнате. Это кухня. Из-за света блестят начищенные кастрюли и идеально вымытый пол. — Хён, нам точно сюда можно? — тихо-тихо спрашивает Чонин, выглядывая из-за плеча своего хёна. — Вообще-то нет, но кто узнает, — смеётся Чан и загадочно улыбается. — Что мы здесь будем делать?       Кристофер ничего не отвечает. Только зажигает разноцветные огоньки, что развешаны по всей кухне, и гасит верхний свет, включая только висящие над столешницей лампы. — Мы… будем готовить имбирное печенье, — улыбнулся Чан.       Эмоции на лице Ли сменились за секунду, и уже сейчас он стоит с низко опущенной головой, еле-еле сдерживая слёзы. — Ты самый лучший, знаешь? — сквозь слёзы улыбается Чонин.       Чан прекрасно знает, что у семьи Ли была традиция — печь печенье во время рождественской недели именно ночью. После смерти Сыльги этого больше не делали, а Ли-младший не раз говорил, что очень скучает по этой традиции. — Знаю, Нини, ну же иди ко мне, — смеётся Бан, протягивая руки. — Я уже не маленький, Хен, — ворчит Чонин, но идёт. — Нет, ты всё тот же, мой маленький Нини.       Процесс готовки стал более завораживающим, чем сам результат. Чонин отдаёт указания, а Чан беспрекословно их выполняет. — Выливай сюда масло, — говорит Чонин, ставя на плиту молоко. — У тебя что-то на лице, — говорит Крис, смеясь. — Что? — Нини начинает тереть лицо, пытаясь найти это «что-то». — Красота, единственный мой, — улыбается Бан, сладко целуя младшего в кончик холодного носа. — Единственный — звучит просто прекрасно, — восхищённо шепчет Чонин, ставя формы в духовку. — Согласен, звучит просто потрясающе. — У меня такое впечатление, как будто это происходит всё не со мной, как будто я сплю, — проговаривает Чонин, хватаясь за голову. — Я более чем настоящий, и запах имбирного печенья тоже, — улыбается Крис, притягивая Ли в свои широкие объятия. — Я тебя не заслуживаю, — лепечет Нини, утыкаясь в плечо Бана. — Ты не можешь так говорить, даже не думай об этом. Ты заслуживаешь всего мира, маленький мой борец.       В тёмной кухне, залитой светом от мигающих огней, окружённые запахом корицы и имбиря, стоят два человека, что нашли свой дом друг в друге.

***

      Хёнджин просыпается из-за того, что ему стало очень жарко, и дело не в одеяле, и не в камине. Жарко от Минхо, что так близко прижимается к нему, и именно от этого тела исходит жар.       Хван аккуратно приподнялся и, приложив ладонь ко лбу Минхо, ощутил, что он очень горячий, как и весь Хо. — Минхо, — Хёнджин трясёт Ли за плечо, но тот непробудно спит, видимо, из-за высокой температуры.       Джинни не придумал ничего лучше, чем пойти к Чану, у которого точно должна быть аптечка. — Джинни, пообещай мне, что ты не бросишь Минхо, когда он проснётся, — просит Чан под смех Чонина в кровати. — О чём ты, хён? — Ну, Минхо немного капризный, когда болен, — неловко отвечает Крис. — Немного? Да с ним только мама и справлялась, — бурчит Чонин из-под одеяла. — Ладно, не немного, его очень сложно лечить, поэтому… Удачи тебе, мы туда ни ногой — выжить дороже, — нервно смеётся Чан и закрывает дверь перед ничего не понимающим Хёнджином с аптечкой в руках.       Хёнджин идёт по скрипучему снегу с аптечкой в семь часов утра, что может быть ещё более странным?       Когда Джинни входит в дом, то сразу слышит недовольный хрип: — О, припёрся, я уже подумал, что ты меня подыхать бросил, — хрипит Минхо, которого из-под одеяла и не видно было. — Ты проснулся, а я за лекарствами ходил, — улыбнулся Хёнджин и направился к Минхо. — Ага, вот сам свои лекарства и ешь, раз принёс, а я травиться не буду, — бурчание из-под одеяла стало только агрессивнее.       Хёнджин вздохнул, понимая, о чём говорил Чан. Минхо и так не подарок, говоря о характере, а больной Минхо, видимо, просто невыносим. Джинни всё же выдавил пару таблеток и налил воду в стакан. — Минхо, — Хван стягивает одеяло с головы больного, — нужно выпить таблетки от температуры. — Ничего мне не нужно, оставь меня тут умирать. — Минхо, пожалуйста, не вредничай. — Я что-то непонятно сказал? Уходи, если пришёл мне мозги промывать. — Хорошо, — не выдерживает Хёнджин и ставит стакан на тумбочку. — Что, серьёзно бросишь? — показывается голова Ли с красными щеками и больными глазами. — Куда я брошу красоту такую вредную? — закатывает глаза Джинни, подавая таблетки. — Они горькие, да? — скептически смотрит на белую таблетку в ладони Хвана Минхо. — Наверное, — пожимает плечами Хёнджин, смотря на небольшую таблетку. — Я тогда не буду её пить, — отворачивается Минхо.       Джинни уже готов сесть и заплакать: вот как заставить этого упёртого ребёнка выпить таблетку, пока его организм окончательно не сгорел? В голову пришла максимально тупая идея, но это может сработать.       Хван берёт лекарство себе в рот и набирает небольшой глоток воды, а затем быстро, пока таблетка не растворилась, прижимается к губам Ли. Минхо ничего не понимает и распахивает глаза, а Хёнджин медленно передаёт ему воду и, надавив на челюсть, раскрывает ему рот, чтобы отдать и таблетку.       Минхо недовольно морщится, глотая таблетку с водой, и обиженно смотрит на Хвана. — Предатель, — морщась, ворчит Ли. — Тебе нужно было выпить жаропонижающее, Хо, — умоляюще смотрит Хван на очень красного Минхо. — Ладно, так таблетки пить мне больше нравится, — хрипит Ли и заходится в кашле.       Хёнджин уже стоит рядом с ложечкой и сиропом, а главное, с пачкой салфеток. — Хватит меня всякой фигнёй пичкать! — вопит Ли, беря салфетки. — Не переживай, это вкусное, клубничное, — улыбается Хёнджин, — до двенадцати лет, правда, но надеюсь, тебе поможет.       Джинни наливает лекарство и подносит ко рту Минхо, тот начинает, как червяк, изворачиваться и ёрзать по кровати. — У тебя нет медицинского образования! А если ты меня убьёшь? — верещит Ли. — Минхо, пожалуйста, всего одну ложечку и всё, — как маленького умоляет Хван, и тот наконец-то открывает рот. — Ты говорил, что оно вкусное, обманщик, — ворчит Минхо, укладываясь в кровати, — мне жарко. — Температура падает, я приоткрою окно, — улыбается Хёнджин. — Нет! Теперь мне холодно, — слышится со стороны Минхо под аккомпанемент высмаркивания в салфетки.       Джинни не знал, что когда-нибудь у него появится мысль задушить Минхо, но она возникла. И только сейчас, когда Ли спокойно спит, сопя заложенным носом, его уже совершенно не хочется убивать.       Хёнджин поправляет одеяло и ласково оглаживает всё ещё нездорово розовые щеки. — Спасибо, мам, — улыбнулся во сне Минхо, по-детски прижимаясь щекой к руке Джинни.       Сердце Хвана болезненно сжалось, смотря на Ли, что крепко сжимает руку Джинни, обманутый температурой.       Хёнджин смог отойти, только когда Минхо стал более-менее нормальной температуры. Он пошёл в их столовую, где сначала наспех поел сам, а затем попросил сложить обед для Минхо. — Ну что, как Минхо? — спрашивает Чан, встретив Хёнджина в дверях. — Уже лучше, чем с утра, хоть жаропонижающим температуру сбили, — ворчит Хван, всё ещё обиженный, что на него вот так вот эту вредину скинули. — Подожди, он что, таблетку выпил? В аптечке же не было таких сиропов, — в шоке спрашивает Крис, а Хёнджин медленно кивает, — он же не умеет их пить, всегда сиропы ему даём или обтираем чем-то. — Ну… Я нашёл способ, — загадочно смеётся Хёнджин. — Какой? Раскрошил таблетку что ли? — Нет, ты так точно не сделаешь, — улыбнулся Джинни, — всё, пойду ребёнка кормить. — Смотри, чтобы он тебя салфетками не накормил, — смеётся Чан вслед Хвану. — Хо, я покушать принёс, — воркует Хёнджин, заходя в комнату с больным. — Я не хочу есть. — Тебе нужны силы, чтобы побыстрее выздороветь. Ты же не хочешь постоянно болеть? — спрашивает Хёнджин. — Ты чего со мной, как с умственно отсталым разговариваешь? — громко спрашивает Минхо. — Сказал, что не хочу. Кто ты мне такой, что бегаешь возле меня?! Почему я должен слушать того, кто пытается мне маму заменить?! — кричит Минхо, резко замолкая, видя, как сжался в дверях Хван. — Но тебе нужно покушать, — Хёнджин уже второй раз за день хочет сесть и заплакать, он медленно подходит к Ли, садясь на край кровати, — ты можешь меня ненавидеть, можешь кричать, можешь вообще ударить, если тебе легче станет, но поешь, пожалуйста.       Минхо протягивает руку к Хёнджину, а когда тот испуганно дёрнулся, виновато опускает глаза и молча берёт из рук Хвана контейнер с обедом. — Палочки подай, пожалуйста, — тихо просит Минхо.       Хёнджин молча протянул одноразовый прибор и часто заморгал, сдерживая подступившие от обиды слёзы.       Минхо всё так же молча ест, ковыряясь в еде, без аппетита, но ест. Хёнджин же просто сидит рядом, смотря на болезненный вид Ли, уговаривая себя не обижаться. Если он не готов терпеть его вот такого, то не заслуживает и того тёплого, ласкового Минхо, что открылся ему прошлой ночью.       Хо уснул сразу после того, как молча принял лекарства, морщась от их вида. Хёнджин покрошил таблетку, и так Ли смог проглотить её значительно легче. Спящий Минхо — золото. Джинни лёг на диван, взяв первую попавшуюся книгу. Он читал очень поверхностно, не вдаваясь в подробности, потому что через каждые пятнадцать страниц ходил проверять состояние Минхо, проверял температуру, а во время чтения прислушивался к сопению неподалеку. Хёнджин не заметил как уснул, держа книгу в руках.       Минхо проснулся посреди ночи, потому что спать без любимого тела рядом уже просто непривычно. Ли встал с кровати, немного шатаясь, и подошёл к дивану, где свернувшись клубочком из-за холода, в жутко неудобной позе спит Хёнджин. Его Принц, измученный им же. — Ты хорошо поработал, Принц, я обязательно завтра попрошу прощения, мне очень стыдно, — виновато шепчет Минхо, осторожно поднимая Джинни на руки.       Он уложил Хвана на кровать, укутывая в одеяло, и расположился рядом, вдыхая родной запах. — Я должен защищать тебя от злых драконов, а по итогу из-за болезни сам стал им же, — бормочет Ли, очень надеясь, что его Принц поймёт его, а не сбежит по утру.

***

      Этой ночью была метель и гулко гудел ветер. Все разместились по своим домикам, а Сынмин и Джисон собирали пазл на полу возле камина, не найдя более интересного занятия.       На чёрно-белом рисунке пазла вырисовываются кроваво-алые губы с тёмной родинкой сбоку. — Почему именно Монро? — наконец-то вслух спрашивает Джисон. — Не знаю, я восхищаюсь этой женщиной, да и сама картина выглядит очень эстетично, — тихо отвечает Ким, находя нужную деталь, чтобы губы были в сборе. — Она же покончила с собой, да? — на вопрос Хана Сынмин заторможенно кивает. — Слабый поступок сильной женщины. — Это как посмотреть, — Джисон удивлённо поднимает голову, — с одной стороны — для того, чтобы убить себя, нужно быть очень сильным человеком, а с другой стороны — человек должен быть достаточно слабым, чтобы закончить начатое. Должно быть полное опустошение, чтобы страха не осталось. — Ты говоришь так, как будто, — Хан запнулся, не желая продолжать. — Заканчивай мысль, чего замолчал? — Сынмин даже не поднимает глаз, продолжая собирать пазл. — Ты… — Если человек заканчивает жизнь самоубийством, значит, в этой жизни есть что-то страшнее, чем смерть, — Сынмин выдохнул и выпрямился.       А затем закатал рукава широкого свитера. На бледных руках, покрытых тонкой кожей, белыми ветвистыми полосками изуродованы худые руки. Из десятков белых и бледно-розовых шрамов выделяется один — особенно длинный и глубокий. — Можешь отсюда убегать, можешь осуждать, можешь ненавидеть — мне глубоко плевать, уже давно, — выдавливает Ким, опуская рукава, и как ни в чём не бывало продолжает искать детали. — Как это произошло? — Джисон почти не может говорить из-за того, как сдавливает горло. Перед ним человек, переживший это всё. Переживший десять кругов ада. — Если тебе правда интересно, то я расскажу… А потом уже можешь считать меня безвольным слабаком или кем-то ещё, как больше нравится, — Сынмин лёг на пол и закрыл глаза, погружаясь в тот день. — Я никогда не чувствовал себя кому-то нужным, может показаться, что я просто жалуюсь, что это юношеский максимализм, но это не так, наверное. Родители всегда были больше заинтересованы в сестре, а когда родилась Айрин, то на меня подавно забили — я второстепенный персонаж в этой семье. Нет, ты не подумай, они продолжали обо мне заботиться, но знаешь как обидно, когда рядом лежащую сестру целуют перед сном, а тебе просто желают спокойной ночи. У меня никогда не было особо близких друзей, потому что я отталкиваю от себя людей, боюсь привязаться, просто панически боюсь. Всегда ощущаю себя лишним. Мне всегда казалось и кажется до сих пор, что всем от меня что-то нужно, что никто не общается со мной из искренних побуждений, что я просто всем мешаюсь со своей искренностью. В то время я часто баловался лезвием, но в этот день я даже не обработал его спиртом, как это бывало обычно. Я написал два письма — одно семье, другое другу — и ушёл в ванную. Там я набрал воду такой температуры, чтобы не жгло роковой порез. Лёг в воду в одежде и закрыл дверь, но не закрывая её на ключ. Я знал, что обо мне спохватятся уже скоро, потому что подолгу лежать в ванной — это хобби Чеён. Я успел сделать только часть своей задумки и не смог закончить — не хватило смелости. Один порез, всего один, наблюдать за тёмной кровью, что окрашивает воду, было очень завораживающе, но её пришлось остановить, времени тогда ушло уйма. Вот и всё. До сих пор думаю о том, что тогда следовало закончить, никому хуже бы не стало, но смелости не хватило, страшно стало.       Джисон сидит и смотрит в пол, крутя в руках детальку от пазла, с трудом сдерживая слёзы. — Только не нужно разводить сырость и жалеть меня, — отстранённо говорит Ким. — Причиной этому послужило лишь одиночество? — Не лишь одиночество — всепоглощающая пустота внутри. Знаешь, когда рождаются котята в любящей семье, то они вырастают тёплыми и ласковыми, а те котята, что растут в сараях, подвалах и на крышах, те, что растут без тепла, лишённые любви и заботы, — они становятся дикими, они шипят и царапают, боятся людей, не привыкшие, что их могут погладить, они ждут только боль, ждут удар. Хотят укусить побольнее, но на самом деле были бы совсем не против, если бы их взяли на руки и приласкали, — говорит Сынмин, забирая деталь из рук Джисона.       Это была последняя деталь, теперь картина собрана, а Сынмину больше не на что отвлечься. — У тебя тоже в жизни творится полная хрень, поэтому не стоит делать такое прискорбное лицо, — шипит Ким, смотря на Хана.       Эмоции Джисона как на ладони — можно понять абсолютно всё, не прикладывая при этом никаких усилий. — У меня всю жизнь были верные друзья и у меня есть моя музыка, а ты совершенно один. Тебе же даже рассказать о своей боли некому, — надрываясь, произносит Джисон. — Я потерял надобность в этом, я привык молчать и молча улыбаться. Так людям больше нравится, никто не желает разбираться в твоих проблемах, но всем за радость выпить и посмеяться за хорошее событие. Это жизнь, Сони, это прогнивший мир, полный лицемерных уродов, — удивительно, что за всё это время эмоции на лице Сынмина никак не менялись, казалось, что он и правда уже не чувствует боли. — Я хочу тебе помочь, ты позволишь? — тихо спрашивает Джисон. — Тебе заняться больше нечем, бюро благодетелей? Себе сначала помоги. Или отчаянно хочешь стать жилеткой для моих слёз и соплей? — скептически спрашивает Сынмин.       Взяться клеить совершенно разбитого человека, уничтоженного вдребезги… Этот человек или идиот, или слишком уверен в себе. Легче уж бросить его, чтобы добил себя сам. — Да, я готов хоть каждый день слушать о том, как ужасен мир и как ты всех ненавидишь, главное, что ты больше не будешь носить эту боль в себе. Потому что я не хочу, чтобы мне позвонили и сказали, что ты всё-таки сделал это. Ты будешь жаловаться мне хоть каждый день, а потом… потом тебе больше не о чем будет мне рассказать, потому что мы будем создавать хорошие воспоминания, — мягко улыбается Хан. — Ну попробуй, Хан Джисон, — смеётся Ким, откидываясь на пол. — Хван смог и я смогу, — вдумчиво говорит Сони, — как говорил Джек Воробей: «Безумец и гений — это две крайности одной и той же сущности». — Капитан Джек Воробей вообще-то, — бурчит Ким и думает о том, что вообще-то он отчаянно мечтает выбраться из этого всего дерьма. И если хоть одной живой душе уже не наплевать, то, может, стоит попробовать… — Справиться с этим и жить дальше или проиграть и умереть? — мрачно проговаривает Ким. — Если ты справишься, то, обещаю, мы пойдём плавать голыми в реке Хан, — смеётся Джисон. — А если проиграю, то обещай, что выйдешь на сцену в самом нелепом костюме из магазина для взрослых, — улыбается Сынмин. — Обещаю. — Я тоже обещаю.       Только что завязался ещё один узелок из чужих судеб.