Haptophobia

      Джисон и Сынмин заходят в здание старой школы искусств. Ким удивлённо смотрит по сторонам и щурится от количества пыли в этом помещении, не совсем понимая, зачем они сюда пришли и как это место связано с понятием студии. — И в этом здании вы песни пишете? — в шоке спрашивает Сынмин, удивляясь, что эта школа ещё не развалилась с течением времени. — Ну да, а что не так? — Джисон медленно поворачивает ключ в ветхой двери, поглядывая на Кима. — Это только мои наблюдения, но что-то мне подсказывает, что условия работы здесь очень… Не очень.       Хан только пожимает плечами, мол, нас всё устраивает, и проходит в комнату. В этой небольшой комнатке умещается небольшая студия, в которой и происходит написание их музыкальных шедевров. На ветхом столе стоят несколько мониторов с колонками, куча непонятной аппаратуры, а в другой части что-то вроде звукозаписывающей студии. Если бы не общая старая, потрёпанная атмосфера, то очень даже приличная студия бы вышла. Ребята старались создать уют, завесив дыры и разводы на стенах плакатами, закрыв потрёпанные окна роллетами и постелив на пол пушистый ковёр. — Да, здесь не очень ремонт, но оборудование одно из самых лучших, Чан-хён очень много работал для их покупки, — Джисон включает колонки. — Атмосфера часто компенсирует отсутствие ремонта. Вот здесь, значит, написаны ваши музыкальные шедевры, — задумчиво ходит по комнате Сынмин, думая о том, что работать при желании и вправду можно везде. — Ты признаёшь, что наши песни шедевры? — удивляется Хан, солнечно улыбаясь. — Здесь нечего скрывать, всё слишком очевидно. Что-что, а песни писать вы умеете, — констатирует факт Ким. — Сынмин? — спрашивает Джисон, на что упомянутый вопросительно мычит. — Я тебе хоть немного помогаю?       Ким задумался и заметно помрачнел. Джисон вытаскивает его из дома через день на протяжении всего времени, с того момента, как они заключили своеобразный договор. И Сынмин не может сказать точно, становится ли ему лучше или нет, но отвлекает точно. — Я не знаю, Хан, — тихо говорит Сынмин, садясь на скрипящий стул. — Это всё очень сложно. — А ты расскажи, может, всё окажется не так уж и сложно, — Сони садится рядом. — Я никогда не ощущал себя нужным, никогда не чувствовал привязанности. Я боюсь, что привяжусь к тебе, а по итогу ты просто найдёшь кого-то активнее и интереснее меня, и что мне потом делать со своей привязанностью, ходить побитым щенком? Я очень не уверен в себе, я даже не знаю, что делать со своей жизнью… Поэтому постоянно в сомнениях насчёт, — Ким замолкает, но спустя мгновение продолжает: — насчет того, зачем ты всё это делаешь. Я не доверяю людям. Наш мир прогнил вместе с людьми настолько, что верится в такое светлое создание слабо. Я не знаю, можешь ли ты помочь тому, что уже спасти скорее всего невозможно.       Джисон задумывается. И в комнате грозовой тучей нависает тишина. — Невозможно помочь человеку, если он этой помощи не желает, — выдавливает Хан. — Я хочу, готов кричать о том, что мне нужна чёртова помощь, я хочу этой помощи, только вот боюсь, что проблемы мои никому не сдались. Мне нужен рядом человек, а не непонятные, ко всему безразличные тени вокруг. Нужна хоть малейшая поддержка, чтобы не убить себя в конце концов. Но никто ничего не видит, как будто люди не хотят видеть моих скитаний в попытке найти спасательный круг, чтобы не утонуть в своей боли, — Сынмин держится на краю, а Джисон пребывает в шоке от таких откровений. Обычно невозмутимый Сынмин не проявляет эмоций, а здесь такое откровение, которое рвёт душу на части от боли, с которой эти откровения произносит Ким. — Люди слепы, когда дело касается чужих проблем. Ким Сынмин, я готов сделать тебя центром своей вселенной. Ты говорил, что ты второстепенный персонаж, но в моей жизни ты уже в главных ролях. В одну из первых наших встреч ты дал мне булочки. — Булочки? — Сынмин округляет глаза. — Да, такие люди, как ты, никогда не помнят о подобном. Но эти булочки… Я тогда не ел достаточно долго, около трёх дней, наверное, потому что всё совсем было с деньгами плохо, и эти булочки позволили мне протянуть ещё чуть-чуть. Ты ведь тогда тоже не заметил мои проблемы, ведь так? Вот и подтверждение тому, что нам нужно быть внимательнее к людям и помнить, что у каждого человека в жизни происходит своя небольшая война. Я верю, что встретил тебя не просто так, ты спас меня, а я собираюсь помочь тебе. Мы не встречаем идеальных для себя людей, потому что такое предназначение, каждый человек, который встречается на пути хоть и незаметно, но меняет нас для того, чтобы мы стали лучшей версией. Какие-то люди ломают, какие-то склеивают, в этом суть жизни должно быть. Так вот я не договорил, я сделаю тебя центром своей вселенной и главным героем в своей жизни. Буду рядом до тех пор, пока не попросишь уйти, договорились? — Обещаешь, что оставишь меня, если я попрошу? — недоверчиво уточняет Ким. — Обещаю.       Парни ещё посидели молча, думая о том, что только что произошло. Каждый молчал, давая другому время на то, чтобы вся информация плотно улеглась в голове. Джисон о чём-то задумался, затем кивнул своим мыслям и спросил: — Ты когда-нибудь записывал песни? — резко спрашивает Хан. — Ну, я пел когда-то, — тихо отвечает Сынмин, понимая, к чему ведёт Джисон. — Я недавно написал песню, поэтому подумал, что ты сможешь её спеть, — Хан неловко протянул листок с текстом в руки Сынмина, — почитай, может, тебе понравится и ты согласишься записаться. Мне кажется, твой голос здорово ляжет на мелодию.       Ким неуверенно протянул руку и взял помятый листочек. Эмоции на лице Сынмина менялись на протяжении прочтения всего текста. Он то хмурился, то на губах появлялась призрачная улыбка, то останавливал взгляд на отдельных фразах. — Красиво, ты молодец, — сухо ответил Ким, возвращая листок Джисону.       Но Хан не растерялся после такой сухой реакции, потому что точно знал, что даже простое на первый взгляд «красиво» от Сынмина уже значит что-то фееричное. Джисон за последнее время очень хорошо узнал характер Сынмина и поэтому относительно привык к безэмоциональному поведению Кима, зная, что за этой холодной маской целая буря эмоций. — Попробуешь спеть?       Сынмин ещё недавно думал о том, что умереть для него будет лучшим исходом. Он правда так думал. Но сейчас, стоя в наушниках за пыльным стеклом, исполняя прекрасную песню Джисона, он чувствует некое умиротворение. — Я умираю внутри, ты понимаешь? Ты пытаешься спасти то, что уже практически мертво, — крикнул Сынмин Джисону на следующий день после их возвращения с курорта. — Подожди завтра, хорошо? А если завтра будет так же плохо, то следующего завтра, поверь, однажды ты поймёшь, что завтра ждать не нужно, потому что всё хорошо уже сегодня. Только терпи, хорошо?       Сынмин поёт песню и смотрит на Джисона, у которого разве что слюни на стол не капают. Он восхищен голосом Кима и крайне разгневан из-за того, что он никому никогда не демонстрировал эту способность ранее. Голос Кима терпкий, как запах корицы, переливается, имеет свой цвет, своё настроение, свою индивидуальность. Это не голос тени, это не бэк-вокал. Его голос — это его отличительная черта, это голос главного вокалиста, который притягивает к себе всё внимание публики. — Ты потрясающий, — шепчет Джисон. — Я абсолютно разбитый… — вторит ему Сынмин. — И от этого ты не становишься менее прекрасным. — Мне так больно. Я же всего лишь человек. Только человек, — слеза скатывается по острому подбородку Сынмина. — Да, только человек… — Отчего вселенная решила, что я с этим справлюсь?! Почему так происходит? — Справишься, со всем справишься, мы вместе сможем это сделать и искупаемся голыми в реке, — смеётся Хан, раскрывая руки для объятий.       И Ким в эти объятия несмело идёт, вверяя себя Джисону. Почему? Потому что он всего лишь человек…

***

— Давай, Нини, мы в тебя верим! — шепчет в последний раз на ухо младшему Чан перед тем, как уйти в зал.       Сегодня Чонина поддерживают все: Минхо и Хёнджин, отец, Сынмин и Джисон, Чанбин и Феликс, Розэ и Сана, и, конечно, Чан. Финальный этап конкурса танцев, в результате которого первые три места отправятся на три месяца в Токио — мечта. Младший долго думал и отказывался от участия в конкурсе, потому что представить разлуку с любимыми не мог. — Ты либо сейчас добиваешься того, что любишь, либо однажды тебе придётся полюбить то, что делаешь, — сказал ему Чан, — не упускай этот шанс, хорошо? Я никуда от тебя не денусь, обещаю.       Чонин стоит на пустой, тёмной сцене, и колени дрожат от страха, здесь столько людей, столько пар глаз обращены на него одного. Сердце колотится и неумолимо разгоняет кровь, что кажется, стынет в жилах и отказывается передвигаться по мелко дрожащему телу. Чонин — искусство. Тело, как глина, как раскалённое железо, жидкое стекло, тёплое тесто. Можно творить с ним всё, что вздумается, лепить, что понравится. Оно словно лишено костей, словно в нём отсутствуют мышцы, оно перетекает и плывёт. Становится единым с музыкой. Словно проводник от мозга, словно мозг через тело пытается что-то рассказать. Рассказать свою историю, показать свою боль, выразить чувства.       Чонина нельзя назвать человеком со слишком сильно выраженной мимикой, но во время танца он словно меняется, как будто щёлкает какой-то замок, раздвигается засов, и эмоции одна за другой сменяются на лице. Эмоции, полностью связанные с телом, берущие начало из головы.       Каждый в зале завороженно смотрит вперёд и с тихим восхищением поглощает каждое его движение.       По завершении выступления Чан первым поднялся и громкие аплодисменты раздались следом. Эти аплодисменты волной благодарности передвигается по организму, как тягуче сладкий мёд.       В каждой бочке мёда таится ложка дегтя… — Тише, малыш, не расстраивайся так, — сладко мурлычет на ухо Крис, прижимая к себе рыдающего Чонина.       Почётное третье место, видимо, не слишком почётно для него. — Всё получается не всегда так, как мы ждём. Да, мы знаем, что первые два места куплены, но ты своё честно заработал. — Так обидно, что они совсем ничего не делали для победы, постоянно говоря, что места у них уже в кармане, а я дни и ночи тренировался, — хлюпает носом Ли.       Первые два места заняли дети спонсоров, наверное, от этого Чонину так обидно.       Чонин поднимает голову к потолку и часто моргает, но это совершенно не помогает и новый поток слёз от обиды стекает по вискам. Так часто бывает, когда вроде бы и нет нужды плакать, и понимаешь, что оно того не стоит, однако слёзы всё равно идут, как будто у глаз свой взгляд на ситуацию. — В наше время купить можно всё, кроме таланта, — Чонин прислушался, заглядывая в глаза своего парня, — но я не верю в талант, Нини, я верю в каторжный труд. Поэтому там, в Токио, покажешь всем настоящее первое место и утрёшь всем носы, хорошо? Когда вы начнёте танцевать, то всё сразу встанет на свои места. — Я всё ещё думаю, что тебя не заслуживаю, — выдавливает из себя Чонин, громко шмыгая носом. — Меня не нужно заслуживать, просто люби меня, хорошо?       Ли тихонько кивает и утыкается лбом в крепкое плечо, чувствуя, как пара рук надёжно обнимает его, укрывая в объятиях. — Как насчёт сходить на каток? — спрашивает Крис, бурча в макушку Чонина. — Было бы здорово, — смеётся младший.

***

      Места носят в себе воспоминания. Когда-то Минхо приходил на каток совсем маленьким за руку с мамой, затем пришел с Хенджином, как с человеком, которому только учился доверять, а теперь здесь вся его большая компания друзей и Хенджин, как его молодой человек. Половина кататься умеет, а половина нет, но у каждого человека здесь есть тот, кто сможет его поднять и это самое важное, пожалуй.       Сегодня канун Рождества… Каждый человек пусть и где-то в глубине души, пусть и на самой периферии сознания, но верит в чудеса. Сегодня каждый ожидает чуда.       На пустом катке собралось десять человек, которые сразу же разбились на пары. — Не жалеешь, что сбежал из дома? — спрашивает Минхо, медленно подъезжая к Хёнджину. — Будешь праздновать Рождество с моей семьёй, а не со своей. — Минхо, я же тебе уже, кажется, говорил о том, что в моей семье этот праздник не имеет ровно никакого значения и вообще мало чем отличается от обычного дня, — с толикой грусти отвечает Хван. — Хорошо, тогда ты правда будешь счастлив? Для меня это правда очень важно. — Я уже очень счастлив, а провести Рождество в такой атмосфере, в которой всегда мечтал, — это лучший подарок, — улыбается Хёнджин.       По льду разъехались пары. Розэ и Сана вдвоём не очень умеют кататься на коньках и поэтому медленно ползают по бортику, смеясь. Хан и Сынмин спокойно передвигаются по льду что-то обсуждая, Чонин учит кататься Чана, но удержать его не очень-то и просто, поэтому они часто падают друг на друга. Феликс и Чанбин уже битые пять минут пытаются подняться. Со всех сторон слышны гомон и смех, визг и весёлые разговоры, скрип льда и грохот бортиков. — Давайте все вместе за руки? — гениальная мысль пришла в голову Феликса, который между прочим так и не научился кататься, продолжая падать на Чанбина. — Мы же убьёмся, — обречённо поднимает глаза к небу Минхо, но берёт за руку Хёнджина. — Раз! — все взялись за руки. — Два! — Чонин всеми силами пытается удержать Чана. — Три! — эта идея изначально была обречена на провал.       Куча из людей и Минхо, смотрящий на эту кучу, пытается сдержать смех. — Принц! Где мой Принц? — кричит Ли, подбираясь к своей компании.       Он находит Хёнджина лежащего на льду и смотрящего на широкое небо. Его губы растянуты в широкой улыбке, в глазах читается счастье, а руки тянутся к Минхо. — Я так счастлив сейчас, — шепчет Хван.       Минхо промолчал, но Хёнджин смог прочитать по губам несмелое «я тоже».

***

      Хёнджин смело шёл рядом с Минхо, бурно обсуждая сегодняшний вечер. — Я думал, что Чан к своим годам научился на коньках стоять, а он чуть Нини не задавил, — улыбается Джинни, переводя взгляд на застывшего Минхо. — Принц? А это не машина твоей матери? — растерянно спрашивает Ли, поворачивая голову к Хвану.       Последнее, что желал увидеть Хёнджин, идя домой к Минхо в канун Рождества, — это свою мать, но, видимо, разговора не избежать. — Джинни, твои родители пришли, — испуганно смотрит отец Минхо, увидев парней на пороге. — Что им чёрт возьми нужно, — цедит сквозь зубы Хёнджин, чем очень удивляет обоих Ли. — Хван Хёнджин! — Прекрасно, — подкатывает глаза Джинни, встретившись глазами с матерью. — Что вы здесь забыли, молодой человек? — с ходу начинает Дахён, подскакивая со стула. — Он здесь живёт, — встаёт перед Джинни Минхо, враждебно глядя вперёд. — Я подам заявление в суд! — И что вы там скажете? — всё так же настороженно спрашивает Ли. — Что вы запудрили мозг наследнику крупнейшей корпорации, дай мне поговорить с сыном, шавка! — женщина не успокаивается, протягивает руки Минхо, порываясь отодвинуть его. — Мама! Ты себя слышишь вообще? — наконец-то выходит Хёнджин. — Послушай меня хоть раз. Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего. Я не хочу больше иметь ничего общего с этим семейством. Почему ты решила, что если родила ребёнка, то теперь его жизнь полностью в твоих руках? Ты вообще видишь, что творится вокруг? Ты запугала отца, довела Йеджи, а теперь решила, что и меня можно сломать? — кричит Хёнджин, отчаянно цепляясь за руку Минхо. — Я не понимаю, что с тобой происходит, сынок, — по щеке Дахён стекает слеза, и это первый раз, когда Хёнджин видит её слёзы, — я теряю всё… Я потеряла родителей, меня насильно выдали замуж, я потеряла дочь, а теперь я теряю и тебя. Этот… этот ущербный парень совратил тебя? Изнасиловал тебя? Что он с тобой сделал? — Он любит меня, всё очень просто, он открыл мне глаза, мама, — шепчет Хёнджин, — тебя выдали насильно замуж, так почему ты тоже самое хочешь своим же детям? Ты нас вообще любишь? Знаешь, что такое любовь? Любила хоть кого-то в своей жизни? — Не тешь себя иллюзией, юноша. Любви не существует. Любовь всё рушит. Вспомни Ромео и Джульетту, они потеряли всё из-за любви. Всё в этой жизни эфемерно, — тихо проговаривает женщина, — ничего у меня в этой жизни не получилось. И я решила, что у моих детей всё получится, если изначально растить их правильно. Нужно любить только себя, если есть выбор ты или другой человек, то всегда нужно выбирать себя. Лучше ломать, чем сломают тебя. — У меня другие взгляды, мама, — несмело говорит Хёнджин и ощущает ладонь Минхо на своей. — Я здесь потому, что никогда не ощущал твоей любви. — И поэтому, подобно собаке, сразу же доверился первому, кто погладил тебя? Люди слабы из-за любви. Тебя сломают, — смеётся старшая Хван. — Тогда, возможно, я и усвою урок, — пожимает плечами Хёнджин. — Я не верю, что это говорит мой сын! — Забудь о том, что у тебя есть сын. Я не хочу больше иметь ничего общего с этим семейством, — выплёвывает Хёнджин, смотря в растерянные глаза матери. — Ты ещё очень пожалеешь об этом, потому что он тебе ничего не сможет дать, ты умрёшь без моей поддержки, — Дахён поднимает полный ненависти взгляд на Минхо. — Не умрёт, потому что у него будет моя, — голос старшего Хвана за спиной заставил всех присутствующих подпрыгнуть на месте, — не стоит забывать, что это и мой сын тоже. — Как ты смеешь делать что-то без моего разрешения? — Ох, Джинни, ты прав, она и правда терроризирует всех, кто находится ближе метра к ней, — смеётся отец, — зачем ты вообще пришла? — Забрать его домой! — Дахён, наш сынок вырос, решил жить отдельно со своим молодым человеком и избавиться от твоего контроля, — улыбается Хван, — я забираю её, счастливого Рождества, я буду присылать деньги до того момента, пока ты не станешь работать. И это моя прямая обязанность, сын.       Хёнджин медленно подходит к своему отцу, заключая в объятия. — Отец Минхо не взял деньги за твоё проживание здесь, поэтому будь вежлив и благодарен, хорошо, сын? — тихо, так чтобы слышал только Джинни, говорит отец Хвана, а тот лишь часто закивал.       Минхо стоит в стороне, испытывая неловкость из-за того, что стал свидетелем семейной сцены, но уйти и бросить Джинни он не мог. Сейчас Ли со сжимающимся сердцем наблюдает за объятиями отца и сына и как одинокая слеза стекает по щеке Дахён. — Прости меня, — выдавливает женщина сдавленным голосом, — я не смогу принять тебя такого неидеального. И видеть больше тоже не хочу. Мне жаль.       Дахён развернулась на каблуках и всё с тем же непроницаемым лицом вышла из дома. Уже на улице она смахивает слёзы и на лице её появляется гримаса боли. — Мания идеальности — проклятие, перфекционизм — крест, — голос этой сильной женщины надрывается, — я потеряла двоих детей.       После этой фразы она вновь натягивает непроницаемую маску, вытирая слёзы, и твёрдым шагом направилась к машине.       Минхо сидит над Хёнджином битый час. Он не прекращая рыдал на протяжении долгих двух часов, и сердце Ли разрывалось на части, и он не мог ничего поделать. Он может только быть рядом, держать в объятиях и гладить по волосам. — Если я — Принц, то моя жизнь должна быть похожа на сказку, — сдавленно шепчет Хван. — Жизнь — это далеко не сказка, здесь не бывает «счастливы вечно, вместе навсегда». Всему всегда приходит конец, от этого конца бывает настолько больно, что думается, больнее уже не будет. Будет. Потому что мы не в сказке. Я буду рядом с тобой настолько долго, насколько возможно, но не могу обещать, что мы, как в сказке, умрём в один день, — Минхо мягко оглаживает щёки напротив. — Жизнь бьёт. И бьёт больно. Я на протяжении четырёх лет ложился спать с мольбой умереть во сне, и каждый раз, чёрт возьми, просыпался. Может быть, я просыпался для встречи с тобой, Принц? Или для встречи с кем-то, кого я узнаю только через десять лет. Мы не можем знать… — И что тогда делать? — шепчет Хван. — Поплачь, вытри слёзы, собери волосы, сделай кофе и вперёд, Принц, только вперёд, — смеётся Минхо, щёлкая Джинни по носу. — И сколько же жизнь будет бить? — Пока не усвоишь урок, наверное. Или… Пока не убьёт, — тише добавляет Ли. — Грустно как-то… — Жизнь очень грустная вещь, но это единственный шанс и другого не будет. Я постоянно говорил о том, как сильно хотел умереть, и я правда хотел, мечтал о смерти. Но если бы я тогда умер, то мы бы не встретились и твоя жизнь была бы иной, — Минхо засыпает и бормочет это всё в полусне, а Хёнджин внимает каждому слову. — Придерживаешься идеи, что всё идёт своим чередом? Вроде судьбы? — Именно так, — смеётся Ли, — именно так. — Давай спать, завтра Рождество, — подвигается ближе Джинни. — Утром проблемы больше не кажутся такими страшными, поэтому спи спокойно, Принц. Мой Маленький Принц, — бормочет Минхо, прижимая весь мир к своему боку. Весь его мир.

***

      Это было первое Рождество Хёнджина, которое он провёл по всем правилам. Наряжать ёлку с Чонином, Минхо и отцом Ли оказалось таким волнующим и прекрасным занятием, что Хван чуть не разрыдался, впервые вешая блестящую игрушку на колючую ветку. Обмен подарками, тревожное чувство внутри… — Джинни, — поднимает слезящиеся глаза Минхо, держа в руках ту самую книгу.       «Маленький Принц», что Минхо своими же руками выставил на полку в магазине, а внизу набор с красками и кистями, как намёк на то, что Ли нужно творить.       Хёнджин трясущимися руками держит абонемент в танцевальную студию. Он опять будет танцевать.       Отец Минхо подарил парные свитера, и теперь рядом сидит печенька и стакан с молоком.       После тёплого семейного ужина компания направилась в клуб Юты, где Хёнджин торжественно признался, что, да, он, Хван Хёнджин, наследник крупной корпорации, который плюнул на систему.       Минхо и Хёнджин после долгих танцев выползают из клуба, тяжело дыша. — Я, кажется, знаю кем хочу стать в будущем, — легко смеётся Минхо, поднимая голову к звёздам. — И кем же? — Дизайнером, хочу рисовать, — вдыхает ночной воздух Ли и выжидающе смотрит на парня. — Я уже горжусь тобой, ледышка, — улыбается Хёнджин. — Я тоже буду гордиться тобой, Принц, независимо от твоего выбора.