VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

Ад.

      Вы когда-нибудь видели Ад своими глазами? Такой огромный и пропахший смрадом. Надеюсь, что Ваш ответ «нет», ведь в противном случае у меня возникнет парочка некорректных вопросов.       Ад представляет собой протянувшееся на миллиарды неисчисляемых единиц царство страданий и тьмы. Тьма там — густая, глубокая и как бы плотная. Она в некотором роде является основным веществом, поглощающим пространство вокруг. Лишь сверкания пламенных облаков и вихрей, рдеющие кучи раскалённого угля и потоки расплавленных металлов нарушают её. Если оглянуться вокруг, то можно увидеть крутые, голые скалы, загромождённые каменистые равнины, разверстые пропасти, леса странных деревьев, смоляные озера, гнилые и угрюмые болота. Ад прорезан в длину и ширину реками, то чуть ползущими, то бурно стремительными, в нём свирепствуют буйные ветра, то леденящие, то сжигающие; льют неукротимые дожди, падают град и снег, что не холодят, а, наоборот, источают нестерпимый жар. Растения, питаемые ужасною почвою подземелий, покрыты шипами острее ножей, плоды их налиты ядом. Воздух же отравлен вонью, будто бы вскипячённой кровью, поджарившейся плотью.       Если верить наиболее распространённым, господствующим и самым естественным мнениям, то Ад чудится внутри Земли, как вечная угроза бездны, готовой разверзнуться под ногами грешных в любой момент. Земная кора — не более чем тонкий потолок Ада, дрожащий и трепещущий под напором карающего пламени и воя вечных мук. Земля, красиво одетая солнцем в цветущие поля, густые леса, светлые воды, в действительности — червивый плод: кожа — румяная, а сердцевина — гнилая. Каждый человек на планете — это сплошная обложка, обёртка из-под конфетки, которую с удовольствием сдерут на Страшном суде. Там покается всякий, обнажая душу перед демонами и Ангелами.       Червь же, источивший и испортивший великое яблоко Земли, есть Сатана. Он находится посередине Вселенной, терзающий в своих пастях предателей величества земного и небесного. Сатана самый главный у нечистых, их Бог, что и создал всю эту подземную цивилизацию. Его форма бесчеловечна: субстанция в восемнадцать метров длинной, из которых половина — хвост; по всему телу черепа с сотней глаз, успевающих следить за каждым существом в Аду; а бесчисленные пары крыльев по бокам, позволяют одним своим взмахом втоптать во тьму нерадивого. Сам по себе Дьявол бессмертен. И лишь несколько сквозных незаживающих ран, нанесённых при первом приходе сына божьего, кровоточат на его шее как напоминание о бессильности перед Всевышним. Сатана обладает глубочайшими знаниями обо всём. Ни один богослов не может истолковать Священное Писание лучше него, ни один адвокат не знает законов и установлений, ни один врач или философ лучше него не разбирается в строении человеческого тела или в силе камней и металлов, птиц и рыб, деревьев и трав, земли и небес. Помимо прочего, Сатана обладает невероятной хитростью, сверхчеловеческой мудростью, острейшей проницательностью, совершенной рассудительностью, несравнимым мастерством в плетении самых хитрых интриг и злобной, беспредельной ненавистью ко всему человеческому, безжалостной и непреходящей. Сатана один живёт в Преисподней, кроме него там никого нет. И лишь иногда, раз в тысячелетие, он совершает обход своих владений, проверяя каждый закоулок и водный спуск.       Вообще, Ад можно представить в виде девятиэтажного дома без окон и точного метража этажей. Это колоссальная воронка из концентрических кругов, сужающийся конец которой примыкает к центру земли. Перед главным входом в ряд стоят жалкие души, не творившие при жизни ни добра, ни зла, в том числе «ангелов дурная стая», которые были ни с Дьяволом, и ни с Богом. Пройдя их можно вступить на первый круг Ада — Лимб, где пребывают души тех, кто в неправедных делах уличен не был, но умер некрещённым. Лимб обитель не целованных Богом младенцев, кричащих от мельтешащих в округе страшных насекомых и добродетельных нехристиан, что бесконечное множество раз вычитывают надпись на огромной скале «скорбь без боли» и продолжают скитаться по катакомбам.       Адские мучения вечны во времени, поскольку после смерти душе ничего не остаётся кроме коридора вечности. И мучения эти не менее настойчивы в пространстве: в том смысле, что нет в существе грешника такой, хотя бы малейшей частицы, которая не испытывала бы невыносимых страданий, всегда одинаково напряжённых. Они заперты в тисках терзающей боли на всю вечность. Их боль бесконечна по степени, поскольку они являются душами без тел и поэтому не имеют физиологического механизма защиты путём ухода в кому или шок, которые тело применяет против боли; в Аду душа совершенно обнажена.       Следующим этажом неиссякаемых мучений является Похоть. Здесь души распутных людей могучими ураганами разбрасывает по острым скалам, бьёт по выступам и истязает вечной безлюбовной мерзлотой. Человек, объятый похотью, отделяет себя от Бога, ведь предмет его страсти (в данном случае — чувственные удовольствия) заполняет в душе то самое место, которое, в соответствии с человеческим предназначением, должно отводиться Богу. Стражем Похоти несколько столетий подряд назначается сын Сатаны — один из семи смертных грехов — Блуд или же Луксурия. Он — единственная отрада местных душ, готовых быть растерзанными ветрами, лишь бы иметь возможность взглянуть на очаровательного юношу, что всегда одаривает острой усмешкой и потешается над страдальцами, не нося одежд на прекрасном теле. А ещё он иногда ругается со смотрителем Лимба — стариком Хароном, который перевозит души через реку и, кажется, скоро устроит потоп.       Этажом ниже находятся башни Чревоугодия. Хотя погодите-ка…       Перед разгорячённым металлом высоких ворот, ведущих в чертоги Похоти, скопилась очередь из сотен сладострастников. Все они повязаны цепями, наги, извиваются от укусов ползающих в округе змей и стараются прикрыться от смешков кричащих чертей. Правда, последним сейчас не до смеха. Они настукивают копытцами в решётки, недовольно сквернословя и размахивая своими хвостиками в непроглядной тьме.       — Луксурия! — кричат черти, а их рожки от злости загораются огнями адского пламени, — открывай!       Но ответом становится тишина и томные воздыхания душ позади. Цикл нарушается. Механизмы подземелий медленно ломаются, возникает толкучка, и даже самые опытные черти-проводники неспособны навести спокойствия в подземном мире. Все спешащие на нижние этажи тоже останавливаются, проход в Ад заполняется людом, вокруг которого скачут демонята и пугают смертников бурлящими котлами. Идеальный «многоквартирный домик» выдаёт поломку — а ведь из строя вышла всего лишь одна деталька.       — Его нет! — хвастливо отвечает инкуб — распутный демон, верноподданный Луксурии. Он одним прыжком достигает заборных пиков и, ухватившись за них, сверкает блудными глазками, рассматривая очередь из красивых, грудастых женщин. — Господин взял выходной.       — Но сегодня же не воскресенье! — бушуют черти, продолжая трясти ворота.       Инкуб лишь пожимает плечами, сладко растягивая губы в улыбке:       — Господин направился во владения Астерот. Можете его не ждать.       Черти на мгновения замирают, перекидываясь возмущёнными шепотками, а после, вздёрнув головы к проглянувшему сквозь тьму искусственному солнцу, созданному лишь в целях кратковременных освещений, взывают к Сатане, прося отца всего мёртвого помочь им. Волна гула проходится по каждому уголку Ада, поднимает ото сна всякую тварь, заставляет стражников поджать губы в недовольстве и вспомнить Луксурию недобрым словом. Не в первый раз, дрянь, наводит разруху! Истреби тебя сам Сатана!       Сосланные в Ад души начинают волнения, вырываются из длинных шеренг и, изворачиваясь от жёстких кнутов чертей, бегут к выходу, к истинным лучам мира человеческого, что отражаются на той стороне реки Стикс. Земля сотрясается от такого буйства, волны плещут, а старик Харон преграждает пути руками, сдерживая натиск сотен душ в одиночку. Тех, кажется, не берут даже удары, цепи и полыхающий повсюду огонь. Свобода ведь совсем рядом — только нырни в реку да проплыви километр! От такого отступиться остатки человечности не дают, всеобъемлющей любви к миру Высшему, миру людному.       Но это всё миражи: на обратном берегу пустынно и страшно. Повсюду уродливые животные и деревья, что навлекают путников сорвать с них плод и вкусить — пасть грехом и быть сожранным пробудившимся циклопом. Огромные ступени к поверхности охраняют обученные стрелки-иссушители, выглядящие как обычный скелет с голубыми алмазами вместо глазниц. Они способны разглядеть грязь в душе и поджарить ту, не вынося всяких приговоров и не соблюдая адских правил. Так повелел отец. Здесь всё устроено наиудобнейшим способом. То есть, любой побег обратится страшнейшей погибелью, после которой смертник попадёт в топь серных озёр или холодных дебрей, сводящих с ума своим беспросветным одиночеством.       Душам эта правда неизвестна, а оттого они раздирают одежды Харона, спускаясь в реку. В этот самый момент тёмное небо озаряет яркая вспышка молнии, заставляющая замереть живность. Сатана в гневе. Он отдаёт приказ Вельзевулу — своей правой руке, главнокомандующему адским войском — разбудить всякого приспешника и отправить армией на грешников, покарать, сварив в котлах с бурлящими кислотами. А маленьким бесятам, спящим около врат в Преисподнюю, Сатана приказывает отыскать сына своего младшего Луксурию и заставить явиться на аудиенцию.       Бесята хихикают, огибают скалы и холодящие пути, разнося по адским землям слухи и заодно промывая кости юноше, по вине которого случился бунт душ небывалого размаха. То буквально война, подорвавшая уважение Владыки и его всесильность. Инкуб, что всё это время безвылазно сидел на воротах обители Похоти, лишь фыркает на гнилые сплетни бесят, гордо блестя целованными Луксурией плечиками. Каков демон! Стал копией своего Господина и нисколько не чурается этого, а, наоборот, хвастливо ухмыляется, мол, смотри, что могу — я почти очеловечен, а ты стучишь копытцами по горячему камню! Тварь.       Но «тварям» сейчас не до инкуба. Они быстро скачут по бесконечным землям второго этажа, отыскивая сверкающими глазками небольшое озерце, спрятанное среди веток сухих деревьев. Здесь раньше добывали горячую серу для котлов, копали всякие камни для обитателей более нижних темниц, а сейчас подзабросили, объясняясь исчерпанными запасами. Сера на пару градусов ниже стала, а камни прекратили тяжелить — вот и все объяснения. На деле же, озеро выкупила Госпожа Астерот — демонесса разврата, похоти и запретных наслаждений, обожающая устраивать оргии по четвергам.       Сегодня, кстати, четверг.       Вода бурлит, а отстроенный над ней белокаменный дворец готов встречать гостей настежь открытыми дверьми. Чертята без опаски проходят внутрь, продолжая глупо посмеиваться от увиденных в огромной зале инкубов и демонов, что выстанывают октавы наслаждения сорванными связками. Некоторые из них связаны, залиты воском или же подвержены старым (не добрым) пыткам Рима, где обнажённых сажают на острые копья и ждут их смерти. Только в Аду смерти нет — тут уже и так всё мёртво. А потому обольстительные инкубы, прячущиеся в человеческом обличии, не перестают изливаться густой спермой, пока их медленно пронзают наточенные шпики. Своеобразный вид удовольствия. Очень даже.       Остальная часть присутствующих занимает огромную кровать, застеленную шелками, и, принимая разные позы, они навлекают на себя похоть, завистливо касаясь пальчиками двух высших демонов, представляющих из себя эпицентр блуда.       Луксурия полностью обнажён, блестит чёрным дном глаз и лукаво улыбается Астерот, ноги которой покоятся на его плечах. Девушка стонет от удовольствия, ныряет руками в его слегка кудрявые волосы, забранные сейчас в маленький хвостик, и лишь ближе прижимает юношу к себе — в себя. Им не запрещены утехи, а границ для фантазий не существует. Потому Луксурия любит бывать у Астерот, что воплотит любую его грешность, отдаст даже больше, чем полагается. Её храм (ох, простите) Похоти был возведён специально для вот таких монотонных вздохов и криков наслаждения, готовых саму девушку довести до слёзного оргазма.       Правда, есть неприятное «но». В партнёры ей годится только высший ранг демонов — стражники или же семёрка грехов — сынов Сатаны. И все они, как назло, увлечены своими заботами или вовсе не интересуются новоприобретённым эластичным кнутом. Астерот как только ни пыталась завлечь к себе высших, но те лишь отрицательно мотали головой, напоминая, что им больше по вкусу пленённые гордостью или чревоугодием души, нежели мокрые вздохи в постели. И лишь Луксурия — прекрасный прародитель Похоти — пал в её объятия, скрепляя каждую их встречу чувственным поцелуем в девичье бедро.       А, и кстати о встречах. Здесь возникает ещё одно «но» — самое противное и мерзкое. Юноша, являясь верным (окей, не особо) стражем, имел обязанность оставаться в пределах своего этажа всю рабочую шестидневную неделю, карая блудливых бурями да острыми выступами скал. И только по воскресеньям всякому в Аду давался выходной. Почему же? Всё довольно просто: воскресенье являлось днём воскрешения Иисуса Христа — отца небес. Каждая адская тварь притихает в этот день, а мученикам дают суточный отдых, прекращая любое истязание.       Так и в чём же проблема? А в том, что любое прелюбодеяние в воскресенье карается Богом, и даже Сатана не в силах тут писать свои законы. Они всё-таки давно решили сосуществовать в согласии и мире. Но как же тогда быть Луксурии — олицетворению похоти и самому искусному любовнику? Что ему делать, если шесть дней подряд он устало руководит бурями, а в воскресенье нервно покуривает адский порох, утихомиривая своё животное влечение к любой обнажённой душонке, отдыхающей от острых прискальных камней? В середине недели выходные у Луксурии выдавались лишь раз в столетие, когда звёзды на человеческом небе пророчили какую-то чушь про его рождение, начало скверного уничтожения детей божьих. Юноша не вдавался, честно, а просто сбегал к Астерот, проводя эти сутки «с пользой». А ещё — очень редко, дабы не разозлить отца — Луксурия покидал Похоть в полдень рабочего дня на ничтожный час, прося инкуба принять его облик и проследить за силой ураганов этажа. Просто в полдень весь Страшный суд берёт обед, закрывает двери, прося душ подождать и принять молитву Бога вместо кушаний. Вот такие обычаи небес — будь они прокляты!       Только вот часа для полного удовлетворения никогда не хватало. Наслаждение в такие моменты походило на мелкие искорки, которым не дали стать настоящим, жгучим огнём. Потому Луксурия своевольствовал: задерживался (на считанные минутки!), не торопясь целуя девичьи груди, пробегаясь пальцами и сжимая роскошные бёдра демонессы. В то время, как механизмы Ада стопорились, вызывая гнев у каждого жителя! И все знали имя виновника сего хаоса, а оттого лишь сильнее ненавидели младшего сына Сатаны, умоляя последнего наконец-то сменить стражника второго этажа. Но Владыка всегда давал юноше второй (сотый) шанс, надеясь, что тот подрос, осознал свою ошибку и более подобной ей не совершит. А Луксурия совершал! Раз за разом он шёл по протоптанной дорожке к озеру, целуя на прощание инкуба, принявшего его облик и обещая тому подарить взамен пять душ. Противозаконный поступок!       Сегодня он сделал немного иначе — намного хуже. Луксурия, не взирая на возможный хаос, закрыл ворота в Похоть, предупреждая, что не вернётся. Наглость высшего уровня — такой только хвастать. Оправдывался он своим истощённым телом и перебором крови в теле — жгучей! Мол, хочу отдать (отдаться), поделиться своими грязными желаниями. И вот сейчас он, нисколько не смущаясь наглых взоров бесят, надавливает на спину Астерот, пристраивая её ближе к себе, на уровне возбуждённого члена. По бокам от пары расселись черти, они облизываются и жалобно скулят, борясь с желанием коснуться чужой молочной кожи. Но нельзя осквернять высших. Увы.       — Господин Луксурия! — отвлекать от дел вообще-то тоже нельзя! Но бесята противно пищат, подкрадываясь к съехавшим с кровати шелкам и цепляясь за них своими коготками. — Сатана зол! Сатана взывает Вас к себе!       Юноша улыбается мокрым поцелуем в девичью шею и слегка прикусывает кожу на ней, оставляя красный след. На память. Астерот несдержанно стонет, прикрывая глаза и хватаясь руками за свисающий балдахин. Тот совсем скоро обвалится вместе с балками. Демонесса намного сильнее, чем это может показаться. Её хрупкость ужасно показная, но такая восхитительная!       — Отчего же? — всё-таки отвечает Луксурия, отвлекаясь от созерцания нежного тела.       — Но Господин, души устроили бунт! Вельзевул призвал свою армию, а сотня котлов забурлила серой!       — И кто виноват? — лукаво щурится грех, на ощупь скользя ладонями по напрягшемуся животу Астерот. Та от незначительных движений подёргивается, жмурится и что-то шепчет. Наверняка, непотребное. Ей нравится занимать одну простынь с этим красавцем. Потому что Луксурия, будучи самой похотью, умело управляется возможностями своего тела, используя в бою страшнейшие техники, после воздействия которых, кажется, что ты совсем не в Аду, а Раю же, Раю (!).       Бесята молча опускают пронырливые глазки, замалчивая ответ. Хотя прекрасно его знают. Просто нарываться не хотят. Мало ли.       Луксурия же выжидает секунды, надеясь продолжить непринуждённый разговор, но, получая пощёчину тишины, с силой сжимает горло девушки, буквально душит, пока та дрожит, переживая наисильнейший оргазм. Юноша беззлобно усмехается и, подмигнув раскрасневшейся Астерот, слезает с кровати, хватая первое попавшееся под ноги одеяние. Лёгкий халат, вроде бы даже женский. Но Луксурия наплевательски его надевает, завязывая на выделяющейся талии поясок. Капли пота скользят по его вискам и шлепаются прямиком на разгорячённый мрамор, а инкубы и черти, восседающие вокруг, сразу замечают это и спешат поскорее слизать сей сладкий нектар, на секунды ровняя себя с высшими. Луксурия не может сдержать смеха и, обойдя скопление сражающихся за каплю нечистых, направляется к выходу, крича самоуверенное «ведите». Сатана ждать не любит.

***

      Преисподняя — закрытая обитель Сатаны — находится ниже Ада. Там намного прохладней и темнее, чем на девяти этажах выше. Это огромное помещение больше походит на диковинную залу с возвышающимися колонами, овитыми ядовитым плющом и столами, полными горячих яств. На стенах висят картины старых художников, которые сейчас по воле Божьей отбывают свои наказания на кругах, вымаливая прощение за новаторские идеи. Входить в эту обитель дозволено лишь Архангелам и семи смертным грехам. Остальным низшим тварям и тем более душам вход строго запрещён. А если какой дурак всё-таки удумает ворваться во тьму покоев, то ждёт его страшнейшая кара, о коей не знает никто, кроме творца Ада. Некоторые полагают, что мятежника бросают на растерзание Церберу, а остальные уверяют, что сам Сатана вкушает душу, несмотря на небесные запреты.       Луксурия же уверен в невиновности отца. Ну, не мог он воспротивиться небесам и обглодать смертника. Тот, скорее, сам погибает, не в состоянии вынести гнёта Преисподней, скрытых по её периметру смыслов и открытых тайн. Здесь ведь собрана вся чертовщина, все секреты человечества, узнай которые неподготовленный самолично свернёт себе шею. Груз правды и в Аду тяжёл неимоверно. Луксурия как-то пытался выведать у Сатаны парочку истинностей, открыть глаза на сокрытое. Но тот твёрдо отказал юноше, ссылаясь на обещание данное Богу. Мол, никогда и никому не открою я сундуки с отгадкой всего сущего. Упёртый старик!       Бесята провожают грех до врат в Преисподнюю и сразу же сбегают в соседние обросшие красным мхом кусты, скользко подглядывая под края чужого халата. Луксурия на их неподобающее поведение лишь закатывает глаза и, учтиво постучавшись в чёрную сталь, заходит внутрь. Встречает его настоявший запах злости и позвякивающие друг об друга висюльки огромной люстры, находящейся у свода дворца. Значит по Аду бегут сотни, значит армия Вельзевула занимается важными делами. Важными делами, которые ты натворил! Ну, всякое бывает, — думает юноша, потуже завязывая пояс на халате и приближаясь к тронной части зала. Она скрыта под полупрозрачным балдахином, через который можно разглядеть очертания Сатаны. Он величаво восседает на литом из золота троне, его крылья медленно загораются огоньками, а бесчисленное количество голов оборачивается к сыну, зацепляясь в него миллионами взглядов, что полны горячей ярости.       — Луксурия, — голос Дьявола низкий, пропитанный озлобленностью.       — Да, отец, — юноша склоняет голову, слегка подаваясь корпусом вперёд, а после расправляет плечи, обворожительно улыбаясь. Так вкусно может только Похоть.       — Где же ты был, сын мой?       Тот выдаёт усмешку, зачёсывая спадающие на лоб густые пряди назад. Луксурия не глупый мальчишка, но самоуверенно дерзкий, резкий, избалованный, а потому не страшится Сатаны вовсе. Младший сын был больше всех любим своим отцом и умело пользовался этой привилегией, порой не беря во внимание даже старших по чину. Привычка, что из любого моря он выйдет сухим, хорошо прицепилась, высеклась на лбу невидимой печатью. И, казалось, никакие оплошности Луксурии не испортят его отношения с Сатаной. Ведь всё поправимо, ведь бунтующие души можно запрятать в котлы, а демонической армии выдать ордена, чествуя спасших Ад от системных сбоев. Хороший план, не правда ли? Жаль, что таковым его считал лишь Луксурия.       — Вам самим должно быть известно, где я бывал, — Луксурия специально приспускает плечо халата, показывая исполосованную страстью кожу. Дьявол без восторга смотрит на это, устало вздыхая. Разочарованно, вообще-то.       — Ты вновь оставил своё место, покинул души грешных, оставляя их на попечительство жалкого инкуба. Разве ты мог?! — на последнем низко рычит, что аж каждый этаж выше пробирает землетрясением. Луксурия же не двигается с места, но уголки губ опускает, думая, что его чудесный инкуб не заслужил такого отношения. Лилит был слишком хорош во всех отношениях, и, хотя его расу ставили в одно звено с чертями и бесами, он всегда выделялся на их фоне, имея внешность прекрасного паренька со стройным телом и тягучим взглядом. Только рожки и хвост портили всю картину, делали её более дешёвой, что ли.       — Мне претит та обитель, — хмурится Луксурия, имея наглость сложить руки на груди, — я, словно как один из заключённых, томлюсь за изгородью, не в праве творить своё предназначение.       Предназначение? Хах…       Да, несколько тысячелетий назад Луксурия действительно имел дело с иной работёнкой. В Аду его можно было застать разве что в то самое проклятое воскресенье, которое было позволено проводить как сердцу угодно. Тогда небеса и подземелья враждовали: все демоны, черти и бесы бегали по миру, пугали людей, обманывали, забирая души, и насильно затаскивали их в озёра с серой, надсмехаясь над чужими страданиями. Семеро детей Сатаны — страшные грехи по писанию Библии — обходили города и страны, развращали каждого, меняя их светлое содержимое на темноту. Бог боролся с ними, как только мог: насылал полчища Ангелов, пропускал лучи кары сквозь дымку облаков и сжигал молитвами. И если низшая нечисть этого гнёта не выдерживала, то все высшие лишь давились смехом, зная, что уничтожить их способно лишь само человечество, окончательно очистившись от греховных помыслов. А то буквально невозможно.       Луксурия входил в число вышестоящих. Он был вхож в любой дом, семью, кровать и тело — населял их собой и выдворял человеческое начало. Седьмой смертный грех — Похоть, заставлял творить измены, заниматься прелюбодеяниями, блудными разжжениями и ощущениями, плениться грязными помыслами — жить ими, делать огромной частью своего существования. В городах его остановки царила содомия: местные словно сходили с ума, начинали заниматься неподобающими вещами, кровосмешениями, насилием и похабным отношением ко всему святому. После такого за ними прибегали чертята и помогали побыстрее распрощаться с белым светом, затаскивая в жгучее пекло. И тем бедолагам на прощание оставалась лишь память о мужском силуэте, разодетом в дорогие одежды, объятым своими длинными волосами и носящим самою сладкую улыбку. Луксурия был обожаем народом.       «Был», если Вы успели заметить.       Спустя века Сатана утихомирился, намстился Богу и решил, что пора бы заключить мир на взаимовыгодных условиях. На самом же деле, никакого озарения, неожиданной мягкосердечности у него не случилось. Просто однажды в Ад пришло письмо с небес, о содержании которого он не говорит и по сей день. Но что-то из написанного Сатану изменило, заставило сменить курс и поставить кровавую подпись на договоре с ангелами.       Тогда одномоментно были возведены круги, построены этажи мучений, а в них стражниками отобраны только самые лучшие. Естественно Луксурия входил в число «лучших». И удачей это не пахло. Ему пришлось завязать со всяким блудом, покинуть кровати похотливых человечков и спуститься в тёплый Ад, дабы вершить наказание нерадивых — тех самых, с коими он неоднократно просыпался на одной простыни когда-то. Дело — дрянь. Никакого удовольствия, ещё и воскресения сделали святым днём, что окончательно добивало юношу.       Так зачем же вообще нужны грехи?!       — Ты? Заключённый? — хохочет Сатана, дивясь глупости своего сына, и его голос, словно раскат грома, напускает на местных кучи мурашей, — что, назад к людям захотел? — блестит сотней глаз, хитро блестит.       Луксурия затихает. Ему бы ответить согласием, да предчувствие плохое никак не покидает. Не для исполнения желаний ведь его сюда приволокли! Дьявол в гневе страшен, и сколько бы он сына своего ни любил, а жалеть всё равно не станет.       — Ты вновь ослушался меня, Луксурия, — уже строгим тоном выносит Сатана, будто бы приговор, — ты нарушил четырнадцать законов подземелья, втянув в свои злостные дела посторонних, коих коснётся страшная кара, как и тебя, впрочем, — а, и впрямь приговор… — Луксурия — седьмой страшный грех, наречённый Похотью при рождении, я — Сатана — отец всего нечистого, приговариваю тебя к незамедлительному заточению на десятом кругу Ада, где тебе придётся совершить деяние низших, опуститься до чинов демонической армии.       Юноша стынет, не сразу осознавая услышанное, а после, хмурясь, а-ля, «что за херню ты несёшь?», машет Сатане ладонью, пытаясь обратить на себя внимание.       — О чём ты говоришь? Какой десятый круг? — смеётся тот, зажигая в зрачках задорные искорки. — Ты что, Данте не читал? — он, кстати, на одном из кругов бродит в виде одинокой писательской душонки.       Дьявол тоже смеётся, даже как-то по-доброму. Это заставляет Луксурию слегка приободриться и расслабить поясок халата — тот вот-вот спадёт. Ну, какие выговоры и приговоры! Грешок же совсем молод ещё, глупый и не смыслящий в серьёзности происходящего. Ему бы всё гулять да захлёбываться винами наслаждения. Обязанности — слишком уж великая ноша для его молочных плеч; а житьё-бытьё среди неприкасаемых душ скучно́ и однообразно. Так что простите хозяина второго круга и отпустите с лёгкой руки, обещаясь в следующий раз страшно покарать.       Но следующего раза, кажется, может и не быть вовсе. Всё происходит одномоментно: прохладный мрамор под босыми ступнями Луксурии трескается, приобретает образы каменных волн, что сбивают с ног, заставляют упасть на колени перед троном Сатаны. А тот всё хохочет да улыбается, вырисовывая губами одну единственную фразу. Её Вы не услышите — то мёртвых язык. И вот Преисподняя стремится сделаться бездонной ямой, кратером, откуда дуют сильнейшие ветра, хватающие Луксурию за руки и насильно затаскивающие в круговорот воздуха — воронку. Юноша упирается ногами в пол, пытается вырваться, применить дарованную с рождения силу, криками напомнить о своём происхождении, но всё тщетно. Лица Сатаны скрывает толстый туман, тьма густеет, а грех стоит над пропастью в никуда, в неизвестность, что пугает сильнее Божьих заповедей. Он уже готов просить прощения, пообещать провести вечность внутри Похоти, держать целибат, а по воскресеньям праздновать великое воскрешение отца небес — сделать всё, лишь бы остаться в пределах горячей почвы Ада.       Но секунда, и кто-то грубо толкает его в пустоту, обнимающую и несущую всё ниже и ниже. Стягивающий волосы жгутик окончательно рвётся, позволяя прядям спутываться и падать на глаза, закрывая обзор на бесконечную черноту. Луксурии даже зацепиться не за что: стен воронки будто бы нет, словно вокруг неощутимое пространство. А сверху до сих пор слышится хихиканье и, кажется, звон радостных голосов — неужели то жители кругов уже закатили празднество? Какое нахальство, — думает парень и, задрав голову, кричит напоследок о глупости каждого адского создания. Это такая неприметная шпилька в адрес Сатаны? А ещё Луксурия напоминает о своём обязательном возвращении — правда пока непонятно откуда, — но обязательном, чёрт возьми! Только вот жителям плевать. Они шумят, скачут, издают какие-то непонятные звуки и светят… солнцем? Нет, сотней солнц…       Луксурия щурится, потому что те «солнца» приближаются к нему, странно согревают. Неужели отец одумался и решил вернуть сына обратно, а диковинная яма лишь способ проучить, показать, кто здесь главный, кто хозяин золотого трона? Тут уж грех даже радость охватывает, а уголки губ опять вздёргивается вверх, рисуя улыбку победителя на загорелом лице. Но где же привлекательное молоко?! Где необычная для Ада аристократическая бледность? И поясок халата куда-то задевался. Будь она проклята, эта воронка! Холодно же!       Холодно…       Юноша резко открывает глаза, одномоментно жалея о содеянном. Мир пылает огнём. Что странно — разноцветным. В ушах стоит гул, образованный из лейтмотива дичайше громких звуков. Воздух в округе провонял дымом, всевозможными несочетающимися ароматами сладостей, цветов и алкоголя. Под ногами мокро и холодно, на макушку сыпятся белые хлопья. Снег, кажется. Повсюду исчерченные полосами дороги с непонятными повозками на них, что и создают добрую часть шума. Аж уши оторвать захотелось. В Аду, конечно, тоже тишины не дождёшься, но там весь грохот родной, а здесь всё слишком тревожит, пугает высшего демона. И где это вообще «здесь»?       Луксурия промаргивается — даже о холоде забывает — и усиленно трёт глаза, когда повсюду видит толпы людей. Да-да, мельтешащих по дорогам человечков (ножками «топ-топ») которые, кстати, смотрят на парня с нескрываемым осуждением и даже прячут за собой маленьких детей, шепча проклятия в адрес греха. И взгляды их омерзительные, такие человечные… Вот прямо как множество веков назад, как в старые-добрые.       — Вот дерьмо… — шепчет Луксурия, не в силах сдвинуться с места. Оцепенел, захвачен в тиски прозрения. Тело внезапно посещает небывалая тяжесть и совсем не сладкая, какая испытывалась раньше при встрече с земными. Предательство какое-то.       — Согласен, парень, — неожиданно стоящий сбоку мужчина заговаривает. В его стаканчике плещется что-то ароматное, видно, высокоградусное, раз щёки покрыты румянцем. — Кому вообще это место может понравиться? — хмыкает, а после в удивлении цепляется взглядом за распахнутый шёлковый халат Луксурии, что своё предназначение «прикрыть» ну никак не выполняет, — а ты не местный, да?       И знал бы этот прохожий, насколько юноша «не местный», то просто рассмеялся и предложил зайти в первый попавшийся лав-отель.       Потому что в нынешнем мире в демонов верят единицы.       Потому что люди заметно изменились спустя сотни лет.

***

      Вечерний Сеул полон развлечений. Самым популярным ныне является казино, открытое каким-то богачом ради обмана глупых офисных планктонов, живущих в поисках лёгких денег. С одной месячной зарплатой больно не нагуляешься, а так хочется, иногда так сильно хочется завалиться в клуб и оставить там добрую часть своего кошелька, выпить парочку шотов жгучий текилы и засунуть за кружевную оборку белья танцовщицы несколько зелёных купюр. Но трезвость ума всегда занудно пищит о счетах за коммуналку, просроченную аренду квартиры и надвигающееся рождество, говоря о котором, девушка-красотка заикнулась о желании носить изумительный браслетик на тонком запястье. Золотой. И как тут сыскать лишних денег на личные прихоти?       Вот для таких отчаянных (дураков) всегда открыты двери казино и букмекерских контор. Все отчего-то думают, что заработать свой выигрыш проще простого. Пришёл, увидел, победил, как говорится. И три семёрки обязательно выпадут на экране игрового автомата! Какая удача. Редкая, но частенько мелькающая на рекламных картинках. Парень, окружённый женщинами и кучками денег, приветливо машет с натянутого баннера в центре города, обещая первую ставку обязательно выигрышной. На деле же всё это ерунда. Куш срывают исключительно профессионалы, которых в Сеуле днём с огнём не сыщешь. Да и жалкие сотни сложновато отобрать у противных автоматов, вырисовывающих пресловутые арбузы и лимон на экране. После десятой попытки, когда денег остаётся лишь на оплату половины всех счетов, очень хочется разбить сей экранчик и послать к чертям охранников, косо посматривающих на очередного лузера.       Дураков всегда хватает (и слава всем Богам), иначе бы монетно-игровой бизнес изжил себя. Но, как и упоминалось, попадаются профи — везунчики, коих удача при рождении поцеловала в ловкие ручки. Одни из таких сейчас скрепят новенькими купюрами в карманах пиджаков, прячась за опрокинутым ломберным столом от свистящих в воздухе пуль. Огромное двухэтажное здание, наполненное всевозможными игровыми комнатами и залами, окружено десятком матёрых охранников, что, кажется, привыкли обстреливать своих посетителей и портить дорогой интерьер. Ну, не понравилась им удачливость двух подозрительных парней, один из которых битый час одерживал победу над игроками, обменивая кучи фишек, а второй хоть и выглядел спокойно, но периодически возводил глаза к потолку и что-то шептал. Разве не странно? Мало ли у них повсюду лазейки да жучки расставлены, передающие информацию о наборе карт крупье.       И когда везунчики уже решили уходить, нахально посмеиваясь над пропотевшими игроками, оставшимися без копейки в заначке, было решено их задержать и провести досмотр. Последнее так, для галочки — от богатых дяденек свыше, что быстро прознали о крупногабаритных суммах в кошельках молодых людей, распорядившись отобрать у них каждую выигранную фишку и в случае строптивости заткнуть рты самым действенным способом. Из этого казино никто так просто миллионы не уносил. Только если наоборот, приносил — это всегда приветствуется.       Строптивость, кстати, у «везунчиков» оказалась главной составляющей крови. Они наотрез отказались следовать за охраной, а самый борзый ещё обещал полицию натравить на казино, из-за чего в принципе и пришлось применить тот самый «действенный способ» — устроить пальбу.       В залах началась паника, крупье хоть и просили не устраивать столпотворения, а выходить из здания строго в порядке очереди, но игроки их не слушали: они рвались к главным стеклянными дверям, мысленно обещаясь больше не захаживать в подобные заведения. Лучше быть бедным, но при этом быть!       А вот парочка счастливчиков с карманами, полными денег, были иного мнения. Один уж точно. Статный брюнет, прикрываясь плотным игральным столом на другой стороне залы, отстреливался из припасённого оружия, еле успевая прятать свою мерзкую улыбочку от очередной пули. Казалось, что для него игра продолжается и продолжается — всё это покерная комбинация «дро», при которой ситуация игрока на поле в данный момент является слабой, но имеет существенные шансы на улучшение. Счастливчик до сих пор уверен в своей победе и даже больше: он питается неупорядоченным желанием своего превосходства над толпой вооружённых амбалов. Какая сталь, однако!       — Дьявол! — кричит один из награждённых удачей (ой, ли?), когда в сантиметре от его светлой макушки пролетает пуля. Он здесь вообще больше всех паникует, заворачивается в ворот дорогущего пиджака и прикрывает глазки. Не боится, как Вы могли подумать, а просто молится.       — Не приплетай сюда отца, — фыркает стрелок, вжимаясь спиной в ломберный стол и неровно дыша, будто бы километры пробежал. Голоса охраны всё ближе, угрозы всё жёстче, а желание возвращаться в это казино уже на нуле. С таким-то третьесортным приёмом — нет уж, увольте. Ещё бы снайперов подключили, дабы забрать деньги у победителей, (практически) честных игроков. Нет, ну, а что? Не пойман — не вор.       — Что за цирк ты там устроил, Хосок? — кричит парень в светлом, злобно пихая напарника, что тот чуть не вываливается за пределы безопасной зоны, — обещал же забрать деньги и свалить! — новая партия пуль проходится по соседним обвалившимся со стен картинам — очень-очень близко — а потому оба затихают, вылупляя глаза. — Я просто буду молиться Богу, — холодно оповещает он стрелка, хлопая в ладоши и склоняя голову. Надо только псалом вспомнить нужный и настроиться на святой проводниковый канал.       — Прости, конечно, — Хосок одним рывком притягивает парня к себе, проверяя ходы отступления, — но сейчас не самое подходящее время! — он быстро вспоминает план здания, который наизусть учил прошлой ночью. Как знал! В казино есть два запасных выхода: в стороне с игральными автоматами и совсем близко с зоной для покера: буквально двадцать шагов, один поворот, и они на свободе. Только вот проблемка: эту «двадцатку» ещё надо пройти, успев прикрыть себя, выигранные деньги и идиота, которому людей только любить можно, а не калечить. Задачка многоуровневая. И любой бы отказался от неё, потому что пуль в магазине осталось ну максимум семь, а «счастливчик номер два» помогать желания не изъявит.       Но это же Чон Хосок! И вот Вам первое знание о нём — парень обладает непомерной самонадеянностью, верой в то, что он всё может сам и всего добьётся самостоятельно, а не с помощью или по воле Бога, которому сейчас сбоку так величественно зачитывают молитвы. Это, кстати, раздражает неимоверно, аж уши вянут, а потому Хосок без предупреждения дёргает блондина и вырывается из укрытия, срываясь на бег. В этот момент охранники берут ситуацию в свои руки: одномоментно жмут на курок огнестрелов, наблюдая, как каждая пуля проходит в миллиметрах от бегущих. Дичайшее везение. Просто неописуемое. Только ниточка на рукаве пиджака Хосока пострадала — зацепилась за воздушный порыв снаряда и оторвалась. Чудеса.       И вот выход горит красными буквами «запасной» — только дёрни ручку и очутись на холодном, зимнем воздухе. Желательно поскорее, иначе в следующий раз чуда не случится. Но Чон стынет, замирая на месте, из-за чего напарник врезается ему в спину, мыча что-то нечленораздельное. А Хосок словно заморожен, находится в центре напряжённого момента с подорванным пульсом и больной тягой к деньгам в голове.       — Ты что творишь? — Хосока тормошат за плечо, пытаются протолкнуть к двери, но он лишь отрицательно качает головой, пялясь в одну точку. А охрана всё ближе, в этот раз они точно не промахнутся.       — Юнги, там фишки, — кивает парень на опрокинутый чемоданчик одного из крупье, проглатывая вязкую слюну. Схватить бы их и года три не знать проблем. Жить припеваючи, потягивая коктейли в любимом клубе и не применять на глупых людях всякие уловки. Поднадоело всё как-то, хочется завязать с приключениями и полностью отдаться основной работе — скрытой от глаз земных.       — Ты — псих! — кричит Юнги, с силой пиная Хосока, что тот врезается прямиком в дверь и залетает в нематериальное пространство, заранее заботливо созданное напарником. — Никто тебе их на деньги не разменяет, там же знаки казино, — из-за угла показываются охранники, крича неустрашающие угрозы, а Юнги лишь незаинтересованно фыркает и показательно хлопает дверью перед их носом, заставляя прорвавшуюся в пространство пулю застыть в воздухе. Он аккуратно её обходит и нависает грозовой тучей над Хосоком, что давит из себя виноватую улыбку. — А нам сюда больше не заявиться, придурок.       Созданная Юнги бесконечная светлая комната находится вне доступности человеческих глаз, а потому, когда амбалы прорываются через запасной выход, они обнаруживают лишь уличный тупик и пару мусорных баков. Везунчиков уже простыл след, а миллион зелёных канул в лету. Хозяин будет недоволен, уволит всех к чёртовой матери и заставит искать парочку по всему городу, в то время как она будет наслаждаться богатой жизнью. Месяца три или четыре. А потом вновь объявятся в каком-нибудь месте с возможностью срубить куш и обанкротят его. Своеобразный круговорот дураков в природе.       — Не знаю, что нашло на меня, — пожимает плечами Хосок и поднимается с пола, отряхиваясь от светлых бликов, налипших словно пыль.       Всё-таки ангельские комнаты — это не лучшее место для укрытия демона.       — Всего лишь очередной грех, — Юнги истерично разводит руки в стороны, мол, вот настолько ты меня заебал, и, не желая больше продолжать разговор, дёргает ручку двери, за которой виднеется заученная годами детская комнатка.       Только отчего-то здесь так ужасно темно.

Часть первая: Десятый круг Ада.