VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Похода в отель любви получилось избежать при помощи холодного взгляда глазами без ярко выраженного зрачка. У Луксурии их попросту не было — одна пустая темнота. И то ли разговорчивый мужчина был чересчур пьян, то ли грех действительно смог внушить ему страх, но спустя пару секунд собеседника простыл след. Противный запах забродившего алкоголя исчез вместе с ним, а вот перешёптывающиеся в округе люди и их омерзение до сих пор вращались вокруг юноши. Такое ему в диковинку, особенно от наземных жителей, что, вообще-то, его обязаны чествовать и обожать. Раньше ведь только так и сосуществовали. Луксурия был уважаем и любим каждым встречным вне зависимости от времени и места нахождения. Но нынешнее поколение людишек, кажется, придерживается иного мнения. И пускай их лица всё так же трогает какое-то блудное помешательство, они всё равно отводят взгляд и цыкают — осуждают.       Потому самолюбивый юноша спешит нырнуть в ближайший переулок, где из прохожих можно встретить разве что маленькую кошку, раздражённо фыркающую на нечисть. Всё чувствует, зараза, и прыгает за забор хозяйского дома, дабы отгородиться от чужой грязной ауры. Грех же её вниманием не наделяет, а лишь облокачивается о бетонную стену, ощущая через шёлк халата леденящий холод. Интересно, а возможно ли такое, что он отморозит себе ступни и заболеет? Он ведь сейчас получеловек: ощущает каждую снежинку на лице и пот, ползущий по затылку. Но при этом начало демоническое Луксурия тоже в себе греет, знает, сколько может сотворить одним щелчком пальцев.       Только легче от этих знаний не становится. Юноша хватается за голову, хмурит брови и начинает усиленно думать, не забывая помянуть отца недобрым словом. Итак, что же мы имеем: могущественный грех доставлен в мир смертных через непонятную дыру в Преисподней; он может приручить любого, но в то же время не имеет такой власти, как в Аду; ещё стоит упомянуть, что Луксурии холодно и он понятия не имеет, на кой чёрт его сослали именно в эту часть света и каково его предназначение, если не творение дел былых.       — Проклятие, — цедит он сквозь зубы и ударяет кулаком в стоящий рядом столб, из-за чего тот идёт трещинами.       Захотел к людям — получай! Давно не виделись — и ещё столько бы не встречались, на самом деле. Всё происходящее неясно, а оттого раздражительно. Будучи на втором круге, Луксурия знал о своих обязанностях и сроках их выполнения, а сейчас стоит на углу пустой улицы и думает, куда бы податься, да к какой своре нечистых пристроиться. Отец-то всё равно в ближайшем будущем его в Ад не вернёт. Ещё и предназначение выполнить нужно. Какое-то. Дрянное времечко наступает.       Луксурия прикрывает глаза, старясь утихомирить гнев у самых истоков, и выводит в воздухе непонятный знак, после чего шёлковый халат Астерот исчезает, а на его месте появляется длинное чёрное кимоно с широкими рукавами, вульгарными вырезами-разрезами и яркими цветами ликорисов у самого низа. Те словно до сих пор в цвету, колышутся от каждого дуновения и привлекают своей напыщенностью. Луксурия любит это кимоно больше всякого другого и чаще всего надевает его, пребываючи в мире людей. То дорогой подарок от бывалого японского обожателя эпохи Ямота. Тогда греху ещё был доступен выход на поверхность. Сейчас вот тоже… Чем не повод облачиться в праздничный наряд? Только неясно одно: отчего все остальные ходят в каких-то странных одеждах, будто бы пошитых отвратительным портным и массово распроданных на блошином рынке? Люди погрязли в безвкусице.       Возвращаясь в квартал, где юношу выбросило из портала, он задумчиво оглядывает длинную улицу, немного опасаясь подходить к проезжей части. Непонятные штуковины на ней не внушают и толики доверия. Ветер неожиданно налетает на Луксурию и подхватывает его слегка вьющиеся волосы, налепляя на переносицу. Те, влажные от снега, раздражают, их хочется поскорее собрать в небольшой хвостик. Но пока грех лишь зачёсывает надоедливые пряди назад, а после сразу же слышит женский визг неподалёку.       Девушки на пешеходе, видно, успели заприметить странного паренька (явно не от мира сего) и принялись радостно перешёптываться: «о, какой красавчик! Кажется, здесь снимают историческую дораму» или «да нет же, говорю, я видела клип их группы в интернете», и даже «да какая разница, откуда он! Ты просто посмотри на его лицо!». Луксурия из чужих разговоров понимает лишь последнее, а потому улыбается привычным обольщением, блестя темнотой глаз из-под густых ресниц. Девушки восторженно пищат, а он, махнув на прощание рукой, двигается в сторону скопления разноцветных огней, висящих на каждом здании.       Итак, первый урок усвоен — люди этого времени не терпят обнажёнку. (Странные).       Кимоно от холода практически не спасает, а лишь привлекает к себе кучу внимания. Правда, теперь оно отлично от первоначального — неприятного и раздражающего. Сейчас люди удивлённо оглядываются на Луксурию, улыбаются восхищённо (совсем не скрытно), а некоторые даже подходят, изъясняясь странными фразами. Приходится выкручиваться таинственным молчанием и уносить подальше ноги, пока не успела поступить странная просьба «сфотографироваться» при участии яркой молнии (вспышки, вообще-то!).       Это в очередной раз подтверждает, насколько сильно изменился мир. У человечества прибавилось знаний в разных отраслях и значительно уменьшилось в других. Приручив огонь, они перестали упоминать давших им горячие угли, возомнив себя основой всего сущего. На деле же, человечество всего лишь мелкая деталька в огромной машине Вселенной с сотней разных сценариев, готовых сменить друг друга в любую минуту. Они — прослойка между двумя пограничными мирами, пытающаяся удержать равновесие между ними.       Только оно всё равно нарушается, а седьмой смертный грех, рассматривающий огромный баннер, висящий на стене высотки — прямое тому доказательство. Баланс нарушен в самом глобальном смысле и непонятно, какой из этого всего выйдет итог.       — Чушь какая-то, — щурится Луксурия, засматриваясь на улыбающегося паренька, зазывающего кричащей надписью на скорый концерт его группы. А внизу плаката уже яркой печатью выделены слова «солд-аут», что ни разу не похожи на символы корейского алфавита.       Луксурия знает около десяти языков, но более раннего типа, когда люди больше думали о быте и своём состоянии, нежели о культуре и учёности. Потому разговоры местных он понимает через раз, но успевает заметить, какой первозданной осталась нецензурщина. Прямо радостно становится — хотя бы мат понимаю! А в связи с последними событиями и не таким вещам радоваться начнёшь. Надо ведь как-то со смертными связь налаживать. Всё-таки каким бы грех сильным не был, но без помощи людской ему долго не протянуть. Здесь вера необходима, исполнение начертаний Ада, где у Похоти свои требования.       И только Луксурия начинает задумываться о том, насколько же нынешнее поколение людей очаровано блудом, как поблизости раздаётся грохот и характерные звуки стрельбы. Из огромного здания с мигающей вывеской (тот самый разноцветный огонь), выбегает толпа, устраивает суматоху, крича всем в округе о какой-то перестрелке. Понятного опять мало, а потому юноша устало вздыхает, подходя к массе перепуганных чуть ближе.       Они вешаются на прохожих, прося вызвать полицию, скорую и кучу других служб, причитая об оставшихся в помещении вещах. Луксурия никогда не отличался особой смекалкой, но любил нарываться, и, наверное, потому он оказался на поверхности, и по той же причине, проскользнув через паникующих людей, он встаёт чуть ли не впритык к стеклянным дверям. Кровью не пахнет и её нигде не видно, зато грешных полно, но все они не по части Похоти. А ещё — что ну очень интересно — из помещения нестерпимо несёт Гордыней — терпкой и стойкой, будто бы сам её рассадник бродит где-то поблизости.       И стержень увлечённости внутри просит прошмыгнуть в громыхающую атмосферу здания, отыскать среди лиц то одно — самое нужное сейчас — родное. Какой бы странной эта истина Вам не показалась, но жители Ада так же могут привязаться к кому-либо и даже крохотно полюбить. Не так, конечно, как люди, а своей, личной, только нечисти понятной любовью. Луксурия похожие тайнички внутри имеет и, не выдержав, толкает дверь, дабы самолично убедиться в своей правоте и темнотой глаз выцепить в точности такую же темноту, только более зрелую.       Но неожиданно всё замирает. Пули тормозят в воздухе, а слетающая со стены картина — в сантиметрах от пола. Мгла Ада просачивается сквозь стены, заполоняет знакомой занавесой, в которой прячутся создания низших сословий бесов. Луксурия вдыхает запахи затхлости глубже, видит горящие огоньки впереди, словно факелы Преисподней, с троном в самом центре залы. На нём восседает Сатана, всё так же громко смеётся, клацает зубами и немо выписывает губами лишь одно. И грех на сей раз очень хорошо его слышит.       «Твоё предназначение».       Котлы с серой в округе бурлят с пущей силой, а ветра второго круга не перестают страшно завывать. И кажется, что всё вокруг реальное — коснись ты котла, и на ладони останется уродливый отпечаток боли с распаренным мясом, а тот скачущий неподалёку чертёнок вот-вот покажет язык, спрятавшись после в ядовитые кусты. Луксурия словно спит или же бредит — наверняка отравился, глотнул людской заразы. Всё-таки надо было слушать Лилит, оставаться в пределах Похоти и подыхать от извечного спермотоксикоза. Как-нибудь справился бы! Дожил бы до дня рождения, а там прямиком к Астерот на целые сутки, в объятия вожделений. Главное, чтобы празднество на воскресение не выпало. А то засада полная.       — Ты Ангел?       Луксурия вздрагивает, вытягиваясь по струнке. Позади него слышится детский смех, а длинные рукава кимоно кто-то дёргает, совершенно не тревожась о хрупкости японского шёлка. Хорошенько промаргиваясь, уничтожая адское наваждение, юноша оглядывает комнату. Потрёпанные стены, маленькая кроватка и такой же маленький письменный стол с разваленными на нём карандашами и разрисованными листочками, пара игрушек в уголке — очень дряхлых и потёртых, — а в довершении можно увидеть знакомые латинские символы у косяка двери. Это явно не то здание, в которое поначалу зашёл грех. И что-то ему подсказывает, что за такой резкий пространственный скачок необходимо благодарить отца и его дрянное «предназначение».       Цыкая в пол — попытка донести недовольство до Преисподней, — Луксурия оборачивается, сталкиваясь с маленьким весельем. Мальчишка, которому больше пяти лет не дашь, с детским восторгом пялится на демона, широко распахнув глаза. Он одет в обычную пижамку, видно, готовился ко сну, а его волосы на макушке забавно пушатся в разные стороны. Хлопая в ладоши, он то и дело подпрыгивает, любуясь внешним видом нежданного гостя. Ребёнок любознательно осматривает кимоно, что слегка открывает чужие широкие плечи с парочкой родинок у ключиц; тёмные волосы, закрывающие своими прядями острые скулы; глаза, идущие в один тон с аурой — чернейшая даль; и дымку за спиной юноши, образовавшую подобие огромных крыльев, с выраженными смольными перьями. Именно из-за них мальчик решил, что перед ним стоит ангел, наделённый нечеловеческой красотой. Ошибочка вышла.       — Я, э-э, послушай… — бормочет Луксурия, не в силах подобрать подходящие слова, дабы опровергнуть своё причисление к ангельскому роду. Ведь оболочка не есть часть внутреннего составляющего — и эта новость стара, как мир. Если у яблока красная кожура, это не значит, что оно красное и внутри. Только вот мальчик о таких простых истинах не в курсе. Он привык к буквальностям и до ужасного доверчив, а его кристально-чистый взгляд прямое тому подтверждение.       — Мама сказала молиться каждую ночь, и тогда Ангелы помогут мне, — перебивает мальчик, не скрывая своей счастливой улыбки, — папочка больше не мил ко мне, поэтому я сделал, как сказала мама, и только взгляни-ка! Вот и ты!       Демон уставился на дверь, по его лбу стекали капли пота. Маленький мальчик не мог призвать его, не мог заставить переместиться на другой конец города против своей воли. Корить за произошедшее Сатану тоже как-то глупо. Он хоть и выбросил Луксурию из Ада, но чудить в мире человеческом не стал бы, хотя безусловно помог основному организатору устроить встречу нечисти с ребёнком. Вдыхая поглубже, демон чувствует горький грех, тлеющий под чьей-то кожей. Там короба грязи, вонючие склады гнили, какую редко можно отыскать даже на самых глубоких кругах подземелий.       Это поразило Луксурию — мальчик был жертвоприношением.       Вообще, если углубиться в адскую конституцию, то можно узнать, насколько распространённой является процедура жертвоприношения. Раньше люди подобным образом задабривали Богов и демонов, пока не обозначили убийство живого — варварством. Луксурия частенько получал в подарок девственных красавиц и юношей удивительной, даже больше диковинной (тут от слова «дико») красоты. У подношений были свои тонкости, в которых основным связующим звеном выступали черти ранга «Б». Они жили среди людей (и до сих пор иногда встречаются), незаметно затягивали тех в пучину греховности, а после тащили в Ад к вышестоящим господам. Однако после заключения с Раем мирного договора эта процедура вышла из моды, и в случае её незаконного проведения стала преследоваться законом. А сейчас получается так, что Луксурии поручено выполнить это грязное дельце, будучи заменой неотёсанного чертёнка, да ещё и с ребёнком ко всему прочему.       Хоть демон и принимал в жертву самые разнообразные вещи, помимо искушённых людей и, кстати, ни одну из них хорошей назвать нельзя, но детей — никогда. И у Луксурии есть свои принципы. Они громко орут в уши, бьют набатом, подбрасывая красочные картинки адских катакомб, в которые пытаются запихнуть этого мальчика его собственные родители. А всё для того, чтобы отдать дань уважения Похоти — греху, готовому принять под длинный рукав кимоно любого человека, предавшего Всевышнего, так и не отыскавшего услады в зачитывании молитв на воскресной службе. Но не в этот раз — сегодня демоны оказываются на противоположном берегу от грешников.       — Я не Ангел, — признаётся Луксурия, присаживаясь на одно колено перед мальчиком. — Я кое-кто лучше.       Тот склоняет голову, хмурясь:       — Как это?       — Я решаю проблемы, — демон поддевает подбородок ребёнка, ненадолго засматриваясь в чистоту карих глаз. И правда — прозрачней хрусталя ещё мир не видывал, ещё такого не разбивал о твёрдый асфальт. — И сегодня я решу твою. Совершенно бесплатно, — Луксурия к лицу мальчика всё ближе, оставляет на лбу лёгкий поцелуй — прикосновение сына Сатаны, иначе зовущееся проклятием, контрактом с высшим демоном Ада. Необходимая мелочь, дабы совершить задуманное и окончательно пасть в глазах отца.       Мальчик очаровательно краснеет от незначительной ласки и накрывает лоб ладошкой, не зная, куда себя деть. Его родители особо не баловали, а тут незнакомец, зовущий себя «кем-то лучше Ангела», дарит поцелуй, странно согревая холодными губами. Можно ли назвать это божьим даром? Этакой пришедшей милостью с небес, которую сильно просила заслужить мамочка? Отнюдь.       — Посидишь здесь немного, Тэхён? — шепчет великий грех, приглаживая пушистые волосы ребёнка. Тот в удивлении раскрывает рот, уже собираясь рассыпаться в вопросах, но всё-таки решает прислушаться к просьбе — известно, что небеса любят исключительно послушных деток. Поэтому он кивает и бежит к столу, дабы нарисовать новый рисунок и подарить созданию с крыльями, сотканными из мглы.       Луксурия провожает его взглядом, замечая, как метка источает еле заметные демоническим глазам тёмные свечения. Они должны исчезнуть по выполнению условий контракта. Их, кстати, ни одна из сторон решила не устанавливать. Тэхён по причине неосведомлённости происходящего, а грех из-за нежелания глубоко проникать в содержимое человека. И так коснуться души успел, проследить всю жизнь мальчишки до этого момента за считанные секунды. Она словно старый кинофильм пробежала, рассказала, насколько страшно засыпать в одиночестве и как приятно получить в подарок чистый альбом и карандаши. Тэхён оказался самым простым мальчиком, родившимся в не самой простой семье. Ему частенько доставалось по пустякам, занижался каждый успех (даже довольно весомый), да и в принципе мальчишку за ценность не считали, будто бы на спор завели. Как домашнего питомца, понимаете?       Спорим, не выживет он неделю без любви и ласки?       Неделю? Спорим на всю жизнь!       Одним взмахом рукава кимоно, Луксурия открывает дверь комнаты, обращая внимание на исчерченную потусторонними знаками поверхность дерева. Большинство из них носит метку привлечения демонов и прочих тварей, что в последние годы просто так в чужие дома не врываются. Для побега от адских и небесных законов им необходима разбросанная по комнатам символика, написанная на старой латыни, азы которой можно изучить лишь с помощью мёртвых книжек. Их отыскать в мире людей не так-то просто, можно даже сказать — практически невозможно. А семья Ким где-то отрыла могущественный альманах с тёмными писаниями, что используются для сильнейших призывов и обрядов. Не для человеческих глазёнок и рук такое. Душа под властью греха способна на поступки, выходящие за грань мирового баланса. Да и ко всему прочему, необученный чёрным делам способен сотворить нечто большее, нечто страшное, что потом уже ничем не выведешь и не спрячешь.       Нельзя устраивать игры с существами подземелий, иначе после они с удовольствием устроят игру с тобой.       Луксурия невесомо проводит ладонью по дереву, озлоблено смотря вдаль коридора. Он идёт в другую комнату, а из той за версту несёт жженым чёрным воском и кровью. Кровью не свежей — гнусной, выдавленной через специально вычерченные порезы рук. Родители мальчишки работали над призывом кого-то из низших. Вероятно, чертей или бесов, готовых оттащить ребенка в подношение к своему Господину, в обмен на что-то — на мерзкую просьбу людскую. О богатстве, например, или же лютой мести недругу. Но Луксурия такой милости никому не оказывал и ныне не собирается. Он же грех — демон другого отбора — он только принимает и ничего не отдаёт взамен. Так что зря служители Азазеля — то бишь, самого Сатаны — решились на этот давний ритуал, ведь кроме бесконечной тьмы они не получат даров.       Не стучась, демон заходит в соседнее помещение, прислушиваясь к корявой призывной молитве. Женщина средних лет старательно повторяет выученное, трёт между кровавых ладоней жёлтые письмена с лукавыми изображениями жителей Ада. Наверняка она думает, что таким способом насыщает их собственной жизнью, передаёт через альманах кровную преданность, подкрепляя бесценной жертвой. Человек всегда был самым ожидаемым подарком для нечисти, но сейчас они бы больше предпочли выходной в середине недели. Людей-то в Аду всегда хватает. Хотя, если вызываемая нечисть находится вне адских законов — беженец — то душа земная пришлась бы ему по вкусу. Но Луксурия явно не в восторге.       Отец Тэхёна увлечён происходящим не меньше. Он, видно, не в первый раз практикует призыв и, скорее всего, именно он стал инициатором жертвоприношения. У матери всё же заметен сквозь оболочку хоть какой-то галимый инстинкт (ну, материнский) к родному сыну, а вот у мужчины одно сплошное презрение. Как его только смог заработать пятилетний мальчик? Одежду на прогулке испачкал или же стащил конфетку из вазочки без позволения?       Вокруг связывающихся с нижним миром мелом вычерчены круги и разнообразные пиктограммы — то старый и совершенно бездейственный способ связи с Адом, даже черти на такое дерьмо не поведутся. Потому Луксурия морщится от отвращения, от осознания человеческой глупости. У них же во власти мощнейший альманах! Какие тут знаки сатанизма! Это вдвойне оскорбляет и злит, а потому грех готов позволить себе то, чем не занимался сотни лет — но навык точно не растерял.       Ну, почему бы и не поразвлечься, раз уж попал на поверхность?       Грех откидывает россыпь волос за плечи, чтобы не замарать, а полы кимоно слегка приподнимает потоком ветра, оголяя ноги до бедра — мало ли сколько крови из двоих выльется. А после непринуждённо толкает локтем вазу с тумбочки — «случайно», какой неуклюжий демон. Фарфор бьётся на мелкие кусочки и создаёт шум, из-за чего молящиеся подскакивают с насиженных мест и глупо устремляют взгляды к Луксурии. Видимо, не надеялись на успех. А это, кстати, одна из составляющих провала. И он уже совсем близко — сладко улыбается, затягивая шёлковый поясок на талии. Словно дикий зверь, юноша играет со своими жертвами, пугая их отражениями огоньков свечей в чёрных глазницах — это единственное, что так сильно отличает его от обычного человека. Луксурия всё-таки грех людской, а потому создан по их подобию, да ещё и в самой манящей форме — искушающей, если быть более точным.       Женщина первой понимает, что стоит перед ними не сосед с нижнего этажа, а кто-то из мира пограничного, а потому падает на колени, склоняя голову перед неизвестной нечистью. Такую красоту в альманахе не рисовали. Её муж поступает так же: коленями упирается в перепачканный пол, взгляд опускает, и слова никак не может выдавить из себя. Страх сковал тело, язык занемел — температура в комнате начинает ровняться с уличной. Бумажки со старыми письменами колышутся, будто бы тоже приветствуют сына Владыки, жалуются, как же плохо им жилось рядышком с варварами в коже человеческой.       — Приветствуем Вас, Господин, — шепчет мать Тэхёна, исподлобья посматривая на тёмный лик юноши, что совершенно не выражает интереса к говорящей. — Прошу простить за беспокойство и выслушать просьбу рабов Ваших, — продолжает она замысловатой фразой. Луксурия понимает выборочно, неосознанно подчёркивая, каким же простым языком разговаривает Тэхён в отличие от своей родительницы. Кажется, его обучение забросили ещё на самых ранних стадиях взросления. Но, что удивительно, даже так он способен вести диалог. Луксурия ухмыляется, вспоминая, как мальчуган счастливо назвал его Ангелом — забавный маленький людишка. Женщина же, видя насмешку на лице демона, довольно считает её хорошим знаком, а потому выпрямляется и уже более смело спешит продолжить свою речь, чем окончательно портит настроение греха. — За стеной находится Ваше подношение — ребёнок четырёх лет. Он воспитывался в исключительной вере божьей, а потому намного ценнее грешных, — стойкости голоса матери можно только позавидовать, — надеюсь, этого хватит, дабы исполнить желаемое нами, — Луксурия уже окончательно теряется в словах, поражаясь, как можно говорить с жителем Ада на корейском, в то время как призывная молитва была полностью на латыни. Неужели так сложно уловить связь? — Мне и моему мужу хотелось бы испить из источника вечности.       Слово «вечность» заставляет грех Похоти хрипло засмеяться, натянуто, словно с самой глупой шутки. Это слово спустя века своих синтаксисов не меняет — всё такое же продолжительное, утомительное. И надоедливое, безусловно. Отчего-то большинство желает именно вечности — богатство занимает почётное второе. Люди, начитавшись сказок и легенд, думают, что просьба о миллионах хороша, но чаще страшно наказуема на том свете. А вот жизнь без срока годности грустных концовок не имеет. Какая ирония.       Глупцы уверены в своей силе, в том, что за годы успеют заработать, повидать весь мир, попробовать кучу сценариев судьбы и даже словить пулю в лоб, после аккуратно извлекая её и продолжая существовать с еле заметным шрамиком. А ещё очень романтично разделить свою вечность с любимым человеком — напарником по замершему отсчёту времени. На разговорах это всё очень красивая поэма, а на деле — бесконечные скитания, частая смена окружения, и равнодушие ко всему происходящему, ведь всё, что могло удивить — удивило. Грешники это не берут во внимание, а вот Луксурия за своё долгое бытие познал все прелести тяжести вечности.       Вечность является своеобразной клеткой, у которой прутья хоть и находятся на дальнем расстоянии друг от друга — через них легко выбраться, — но при этом служат зрительным напоминанием о твоём заточении. Ведь после прогулки ты обязательно вернёшься в бесконечность, подвергаясь рутине, круговороту привычных дел. Потому что оттенки краски для волос закончатся, сериалы начнут повторять сценарии, любимые исполнители отбудут в миры иные, домашний кот доживёт последний час, а сахар, перебивающий горечь прощания, так и не изобретут. Неужели всё это стоит утрированной вечности?       — Я подарю вам желаемое, — низким голосом отвечает Луксурия, изъясняясь на родном языке подземелий. Кимы его понимают и падают ниц, поджимая губы, дабы спрятать мерзкие улыбки. Мечта практически жмёт им руку, спешно заманивая в объятия. А мыслей о мальчике, старательно выводящем линии на бумаге за стеной, ни у кого не проскальзывает.       Прохладный ветерок залетает в комнату и тушит свечи. Пахнет горячим воском и искушением. Грехопадением. Луксурия на время забывает о своём месте — сосуде Похоти — примеряя ношу обыкновенного палача Сатаны. Он вспоминает старые, практически позабытые приказы на латыни. Им в мире людей повинуется всякая живность, тварь глаза красочного — имеющего отличительный цвет зрачка — слабейшее создание Бога. Демон шепчет эти приказы, обязуясь перед царём нижнего мира использовать известные ему истины лишь по причине видимых проступков людей. Тени из уголков выползают послушать высший грех, дают клятву донести до отца каждое слово и сгущаются, слепят наказуемых.       Те понимают свою обречённость не сразу, а лишь когда их глотки сжимают, когда внутри тела, по органам, ползут чьи-то длинные пальцы — перебирают венку за венкой. Они с непревзойдённой аккуратностью распутывают системы органов, кромсают оболочки, разрывая кожу и позволяя крови струиться по начерченным на полу символам. Луксурия же с вожделением наблюдает за происходящим, прислоняется к дверному косяку и плавно рассекает ладонями воздух — словно руководит оркестром (адский дирижёр), — ментально орудуя ими под чужим скальпом. Он ищет сердца, перебирая слои капилляров. Желающие заключить сделку с демоном дрыгаются и извиваются, льют красную пену изо рта, наполняя комнату морями разнообразных запахов и субстанций. Кажется, не такую вечность они ожидали.       Но их ожидания — не чьи-то обещания.       Умолять нечисть даровать запредельные вещицы, принять жертву и отпустить с добрыми пожеланиями — чересчур хороший сценарий. Создания тьмы и озёр серы хитры и скупы до невозможности, нежели Ангелы, например. Им всегда будет мало, будет чудиться, что можно было бы забрать ещё больше, чем имеется на данный момент. И, как правило, любой бес не упустит возможности присвоить себе это «большее». Поэтому не стоит пучить глазки и предсмертно хрипеть еле разборчивое «ты же обещал». Обещал Луксурия Тэхёну, а со всем остальным лишь шутил. Он позволить себе может — всё-таки сын Сатаны, всё-таки великий седьмой грех. Но это всё станет известно умирающим лишь в Аду, в минуты осуществления желаемого.       Чем бесконечные скитания души на кругах мучений не вечность?       Руки демона наконец-то отыскивают под слоями плоти сердцебиения, хватаются за них и сильно сжимают ладонями, приказывая повиноваться и лопнуть. Те, конечно, прав на мольбу не имеют, а потому в тишине комнаты глухо взрываются, разбрасывая кровь по стенам и мебели. Два тела разбирает по частям от сильнейшего потока внутренней мешанины соков и ошмётков, а потому они конструктором распадаются на частички — теперь главное не наступить случайно. Луксурия тыльной стороной ладони вытирает капельки крови со щеки и чертыхается, обнаруживая ту и на широком поясе кимоно, обшитом золотыми нитями. Замарали драгоценность своими нечистотами, дрянные искатели вечности. Так что Ад — дважды подходящее для них место.       Чернота помещения рассеивается, являя миру страшную картину. Снаружи, через окна, на исход демонической кары поглядывают бесы, ожидая, когда грех позволит им схватить зловонные души и утащить под землю. Хочется поскорее всем нижним рассказать, какова сила младшего сына Сатаны! Луксурия оказался ужасен в прекрасном гневе, намного влиятельней, чем слыл в горячих катакомбах. Не зря о нём ходили тёмные слухи, не зря души складывали о Похоти самые отвратительные в содержании песнопения. Внешность обманчива, помните?       Луксурия взглядом, полным безразличия, разрешает бесам забрать мертвецов, а сам удаляется, закрывая за собой дверь. Очень вовремя, кстати, потому что Тэхён — мальчик-любопытство — выглядывает из комнаты в поисках своего гостя. В его руках листок с разноцветными каракулями, явно значащими нечто важное. Для ребёнка, конечно. Луксурия к искусству слеп (а можно ли назвать рисунок четырёхлетнего искусством?).       Заметив фигуру в кимоно, выходящую из страшной тьмы, лицо Тэхёна освещает улыбка, и он бежит навстречу, прижимая рисунок к груди. Что там такого искреннего под русой шевелюрой, под костями черепа? Откуда у нелюбимого столько счастья в довольных глазищах? Мальчишка чуть ли не врезается в Луксурию, скользя носками по полу, словно тот свежая корочка льда. Демону удаётся его затормозить, схватив рукой за ворот футболки — никакой нежности и осторожности. А Тэхён ему за это словно мстит: цепляется за шёлковый рукав и виснет на нём, заливисто смеясь. В нынешнем мире творится полная разруха, видите? Человечишка без толики боязни совершает покушение на седьмой грех, успевая ещё размахивать в воздухе рисунком и кричать: «это — ты! Это — ты!».       Луксурия — отрицатель искусства — свободной рукой берёт лист в руки, обнаруживая на нём парня (Ангела, по мнению художника), одетого в какое-то угловатое кимоно с кривыми цветами по струящейся ткани, его волосы спадают на плечи, завиваются в невообразимые кудри, прикрывающие часть лица, где две крупные точки играют роль глаз. Фона на рисунке не наблюдается. За место него практически всё оставшееся пространство занимают крылья, не имеющие какого-то чёткого обхвата, а продолжающиеся и за краями бумаги. Над крыльями, кстати, Тэхён изрядно постарался. Вдоволь начеркал всяких линий, то плавных, то резких, будто бы сам ещё не до конца понял субстрат оперения. Луксурия вот своих крыльев вовсе не видит — это прерогатива грешников. Демонам они даны не для полётов, а для связи с нижним или верхним миром, что-то вроде отличительного знака. Но сейчас совсем не об этом. Тот, кому вручили собственный портрет, не может думать ни о чём, кроме своего кривоватого носа на рисунке или же широкого лба.       — Я? — чуть ли не рыдая, спрашивает Луксурия у мальчишки, а тот лишь задорно кивает, не переставая чему-то радоваться. Грех в контраст ему вовсе грозовая тучка, которой сообщили о несовершенствах. Похоть же всегда мнила себя бескрайней красотой, прелестью неземной — её таковой создал Сатана. А вот Тэхён разглядел асимметрию пропорций и вместо того, чтобы скрыть недостаток, наоборот, обвёл самым ярким фломастером!       Второй урок усвоен — люди ужасно слепы в обнаружении настоящей красоты.       Луксурия негодует. И лучше бы ему уже кто-нибудь объяснил, что его все выводы — чушь собачья.       Неожиданно коридор озаряется ярким сиянием, отчего Луксурия недовольно щурится, а Тэхён быстренько прячется за его спину. Но рукав не отпускает. Тьма, исходящая от жителя Ада, растворяется, прячется в родные уголки, недовольно зыркая на жгучие лучи. Это уже нечто светлое — не в контексте оттенков, а внутренних составляющих. Творец ощутимого тепла явно создание не человеческое и даже не демоническое — он обитает ступенью выше, с гордостью нося нимб над головой, как указатель вечной службы божьей. Луксурия не в восторге от незваных сил Всевышнего, а потому стервозно цыкает, убирая рисунок под глубокий вырез кимоно — подальше от чужих глазёнок. И это не из-за бережного отношения! Просто никакая живность не должна видеть широкого лба и носа с горбинкой самого прекрасного греха всех миров нынешних.       Когда насыщенность света уменьшается, Луксурии удаётся разглядеть две фигуры: идущая впереди одета в светлый костюм, хорошо выглаженный, без единого пятнышка, а другая в рубашке с порванным воротником и болтающемся на плечах пиджаке, плетётся позади, поправляя пояс брюк. У обоих разные ауры, разные родовые сословия и покровители — это ощущается через смешения отличных друг от друга запахов, один из которых Луксурия внезапно приравнивает к сердечно дорогому, родному.       — Супербия? — поражённо произносит он, наблюдая, как его брат замирает в удивлении на середине коридора. Две стихии Ада встречаются на поверхности спустя столетия разлуки, глупо округляя рты. Неожиданность дикая.       — Луксурия? — в ответ спрашивает житель восьмого круга — в прошлом его смотритель. Он делает пару острожных шагов навстречу младшему грешку и, засмотревшись в безгранично тёмные глаза, улыбается, нападая на Луксурию с крепкими объятиями. Тот в свою удачу всё ещё плохо верит, а потому стоит столбом, когда ему в лицо летят вопросы от обладателя до боли знакомого голоса. Правда ведь — «до боли».       Супербия — старший сын Сатаны, названный Гордынею при рождении и унаследовавший от отца безграничную заносчивость и высокомерие. Тут ему действительно соперников не сыскать. Глубокая уверенность не позволяет ровнять себя с другими и даже на вскидку — чисто гипотетически — задумываться, есть ли кто более могущественнее его — первенца Дьявола. Супербия порой настолько заигрывался в вознесение своей личины, что нарочито принижал отца, дерзил и всячески избегал его просьб, прослывши вольным жителем адских земель. Но даже так, каждый чертёнок и бес, каждый верноподданный считал Гордыню сильнейшим демоном, который за счёт непоколебимости своих нравов и до Бога скоро доберётся, обрушит небеса на землю, возвращая разруху прошлых лет. Слишком уж любил Супербия времена разгромов и насилия над родом людским и вместе с тем презирал святых, что обрубили счастливую жизнь нечисти.       После заключения перемирия с обитателями облачного мира, Супербию, впрочем, как и Луксурию, обязали быть стражем одного из кругов скитания грешников. Там, на глубоком восьмом этаже, и по сей день выкопаны десять рвов, классифицированных по виду наказаний и грязной сущности опущенных душ. Где-то можно обнаружить закованных в свинцовые мантии лицемеров, а чуть дальше — на глубине седьмого рва — гущи воров, с которыми совокупляются земные гады: пауки, змеи, лягушки и прочая скользкая живность.       Супербия никого не жалел. Он слыл жестоким смотрителем, что подначивал землю восьмого круга быть ещё в сотню раз горячее, водянистее, дабы души увязали в ней и глотали комки грязи вместе с насекомыми. Юноше искренне нравилось издеваться над производными человека — остаточной от них субстанцией, — и с печальной улыбкой вспоминать привкус вин из магазинчиков на поверхности. В этом они с Луксурией были солидарны: оба жили желанием вновь выползти в мир человеческий и устроить пепелище на местах людской радости. Ну, ещё и от воскресений избавиться не мешало бы — это общая рана.       И, однажды, в полдень непримечательной недели, старший сын Сатаны исчез, а его место занял Герион — великан с шестью руками, шестью ногами и крыльями. А вот Супербии след простыл — ни записки, ни послания любимому братцу, с которым на пару разоряли города и приводили в упадок страны. После случившегося Сатана годами находился в окружении гневного тумана, не подпускал к себе даже командира адской армии, разбрасываясь ядовитыми проклятиями. Он всё искал беженца — грешок, что своим правильным (гордым) профилем мог заставить любого уверовать в ложь собственного языка; подчинить словом и отправить вершить гнусные дела. Таким был исчезнувший демон, и таким же он остался в памяти нечисти сквозь года безмолвия. Кто-то говорил, что не раз наблюдал Супербию на улицах мира живых, не раз чувствовал в носу щемящую гордость, которая смогом охватывала целые районы. Правда, отловить и привести его к Дьяволу на обряд раскаяния никому так и не удалось, да и сам Властитель Ада вскоре присмирел, приказывая забыть старший смертных грех.       Но Луксурия как ни старался, так и не смог вычеркнуть из мыслей заносчивого брата, обещавшего прибрать к рукам всё мироздание и подчинить своей улыбкой Рай. Потому по наступлению «любимого» седьмого дня недели, Похоть залезала на родные скалы второго круга и, распластавшись на тёплом граните, наблюдала за подземным небом, затянутым облаками тьмы. Луксурия отчего-то надеялся сквозь толщину тоннелей Ада разглядеть тень знакомого статного силуэта, его безумную усмешку, что рисуется в кошмарах заносчивых.       Демонам ощущение разлуки не ясно до конца, они это чувство наблюдали лишь на болящих сердцах людей, их солёных слезах и грустных словах; так же им не понятна мечта: находиться рядом друг с другом в минуты счастья или надвигающейся кончины. Для грехов — всё ро́вно. Но сейчас, будучи в крепких объятиях давно пропавшего брата, Луксурию легонько колет в груди радость, беснуется пышным ураганом. Похоть с примесью Гордыни — достаточно страшный союз, но ныне окутанный спокойствием.       — Что ты здесь делаешь? — с улыбкой вопрошает старший на чистой латыни, чуть отходя назад и внимательно оглядывая Луксурию. Тот почти не изменился внешне, лишь волосы отрасли и темноты в зрачках прибавилось — побочный эффект долгожителя Ада. — Никогда бы не подумал, что встречу тебя в мире людей спустя столько лет!       — Я удивлён не меньше твоего, — порочно улыбается он, выдавая свою сущность обольстителя с потрохами. Блуд никогда не умел скрывать, насколько он блуден — вот такой странный факт. Но заданный ранее вопрос повисает в голове тяжёлым камнем. От неожиданной (но годами желаемой) встречи, Луксурия успел позабыть в каком положении сейчас находится и каков вес его «проблемы», скрывающейся сейчас за цветами ликорисов. — На самом деле, здесь я не по своей воле. Повздорил с отцом и теперь призван выполнять роль низкосортных, — вздыхает он устало, и слегка отходит в сторону, дабы раскрыть ещё одного участника разговора. Только вот тяжесть рукава кимоно давно опустела, а ты, Луксурия, и не заметил даже. — Мнимые последователи Сатаны решили принести мне в жертву вот этого мальчишку в обмен на глоток из источника вечности.       Супербия понимающе кивает, но в лице как-то меняется. Становится более смиренным, что ли, и взглядом обречённости намекает обернуться. Луксурия поначалу хмурится, не осознавая причины паники в глазах брата, но быстро восполняет запасы внутреннего металла, когда понимает, что рукав кимоно спокойно болтается по воздуху. Груз по имени Ким Тэхён пропал. И тут демону удаётся вспомнить яркость света, возникшего перед его глазами ранее. Гордыня селит исключительную тьму, а потому не могла создать такое мощное поле очищения. Значит свет небес — дело второго паренька, который исчез из поля зрения в момент удивительной встречи высокородных. Не нравится это всё Луксурии, и он медленно поворачивается, встречаясь взглядом с грозным зрачком приспешника Бога. Ошибки быть не может — такую чистоту спустя годы способен сохранить лишь Ангел, дитя нежнейших облаков и золотых лучей солнца.       И действительно, напротив Луксурии стоит юноша, источающий энергию святых. Он держит в руках спящего Тэхёна, а по его сжатым в бледную полоску губам можно сказать, насколько сильно он зол. Демон принюхивается и обращает внимание на открытую комнату в конце коридора. Оттуда несёт зловониями Ада. Это значит, что черти открыли врата и вернулись домой вместе с душами грешных, которых так беспощадно изуродовали. Ангел же, видимо, досконально успел рассмотреть место преступления и обозлиться на проникшие в мир людей миазмы подземелий. Сейчас того гляди начнёт судить грешок. Есть за что!       — Как посмел ты поднять руку на человека, демон? — на отсутствие формальностей делается большой акцент. Мол, неважен мне совсем твой статус — я ещё величественнее буду. Ангел прижимает мальчишку ближе к себе, словно пытается защитить от могучего злодеяния и, кажется, совсем не замечает, как печать «злодеяния» успешно украшает лоб Тэхёна. Контракт до сих пор не расторгнут, хотя немое обещание Луксурии выполнено качественно. Неужто здесь дела намного обширнее замешаны?       — То были рабы моего мира, — нагло усмехается Похоть, — так что не стоило бы тебе их защищать, Ангел.       Тот ответом неудовлетворён, злится на незаконную стычку двух миров. Это же намеренное нарушение всяких правил, грубое игнорирование существующих законов о перемирии. Нечисть хоть и может околачиваться на поверхности, гулять по одной улице с людьми, но касаться их, вмешиваться в судьбы и уже тем более убивать — дозволения не имеет. В таком случае нарушителя находит инквизиция небес и производит над ним суд, приговаривая либо к пожизненным каторгам в катакомбах, либо банальной смерти, если жизнь мятежника не бесконечна.       — Юнги, не суетись ты так, — в разговор вмешивается Супербия, неловко дёргая запа́х пиджака и всё-таки отрывая от него пуговицу, — это же Луксурия! Я рассказывал тебе о нём сотни раз!       — Да мне хоть сам Сатана, — фыркает Ангел, подходя ближе к греху Похоти и внимательно рассматривая его окровавленные одеяния.       Вроде бы сущие капельки, но обонянием святого ощущаются рекой или даже бушующим морем. И то, что смертники были противоборцами веры в Бога, нисколько не улучшает ситуацию. В Раю учат разборчивости, вторым шансам и мудрости раскаяния. Всегда можно урвать попытку и наставить людей на путь истинный, омыть их руки от грязи и вручить лист с молитвой. И уж если грешники не изменятся, а продолжат поклонения подземельям, то после естественной смерти их следует отправить на один из кругов, пожинать плоды своих деяний. Вот к таким долгим трапезам привык Юнги, а Луксурия же мнения иного, мнения беспощадного и тёмного. Никаких тебе объяснений и лишнего словечка — исключительная погибель самым диким способом.       — Я здесь по приказу отца и просьбе уже отбывших в мир иной. Ничего личного, — пожимает плечами грех, говоря исключительную правду. И Ангел хоть это и чувствует, но всё равно недоверчиво зыркает, находя существенные несостыковки.       — Что же ты тогда здесь делаешь, если уже выполнил предначертанное?       А действительно — что же?       Тэхён во сне ворочается, крутясь в тёплых объятиях, что окружили, словно одеяло. Выглядит он умиротворённо, совершенно не осознавая своего положения. Вокруг столпились жители «дальнего берега» — мира недоступного обычному смертному, — а мальчишка мирно посапывает, маяча меткой перед чужими глазами. Луксурия думает, что именно по этой причине он до сих пор стоит посередине коридора, испепеляющийся взглядом святого. След от поцелуя должен был раствориться в небытие после смерти родителей Тэхёна, но — незадача — договор действителен и всё также крепок. И тому можно отыскать парочку логических объяснений.       Вот первое:       — Я должен был убить мальчишку, — словно приговор выносит демон, наблюдая, как Ангел бледнеет от смеси удивления и злости. Дети у них там (ну, на небесах) сильнейше обожаются, и охраняются в тысячу раз надёжнее всякого взрослого. Потому Юнги раздражается пуще прежнего, а Луксурия, беспечно это игнорируя, впадает в литургию дум.       Он по приказу отца носил обязанность принять жертвоприношение и исполнить желание грешников, а после, видимо, благополучно вернуться домой к граниту второго круга Ада. Но мятежник он и на чужой земле — мятежник. Грех вновь переписывает документацию, предпочитая совершить всё с точностью до наоборот. Ещё и контракт успевает заключить с ребёнком. Полный аут. И сейчас, когда задуманное Дьяволом испоганено к херам, Луксурия остаётся на периферии двух совершенно отличных друг от друга дел: с одной стороны — Тэхён и обещание помочь ему, а с другой — отец и наказание в виде исполнения грязных делишек низшей дряни. По итогу, ворота Ада для демона закрыты, а кривоватый рисунок, спрятанный под ворот богато отделанного кимоно, заставляет остаться рядом с самопровозглашённым художником.       То есть, произошло смешение двух разношёрстных вещей, где вытекающим стало заточение Луксурии подле Тэхёна. И что же поможет снять печать контракта?       Полнейшее осквернение — грехопадение в ручки Похоти.       — Что теперь собираешься делать? — голос Супербии звучит совсем не удивлённо. Он, привыкший к россказням отца и брата выглядит спокойно, в отличие от ощетинившегося Ангела.       — Если бы я только знал, — Луксурия расплывается в улыбке, но на этот раз от неё веет смятением и понятной лишь ему одному разбитостью — потерянностью. Он — седьмой грех погибели человеческой души, застрял в неизведанном мире, единственным выходом из которого станет смерть мальчика с взъерошенными волосами и перепачканными в фломастерах пальчиками. Не в прерогативе Луксурии совершать такие деяния. — Стоп, — он задумчиво косится то на Супербию, то на враждебно настроенного Ангела, — а что здесь делаете вы?       — Это наш ребёнок, — уверенно отвечает Юнги, поправляя клочок задранной детской футболки, совершенно не обращая внимание, как у обоих демонов отвисла челюсть после услышанного. Луксурия — сама наивность — вверяется чужим словам, успевая задуматься о нынешней всесильности медицины, упрекнуть ту в колдовстве и полном пренебрежении писаниями Библии (тут отдельные аплодисменты). Но Супербия в срочном порядке портит всю малину, размахивая перед стеклянными глазами брата руками.       — Так вышло, что нас приставили к этому человеку, как личного Ангела и демона, — тараторит он, недовольно корчась. Это явно не работа высшего греха. — Я стал его стороной отрицания, темнотой и прочая ересь, прописанная в правилах, а Юнги, — он оборачивается, невежливо тыкая в парня пальцем, — стал Ангелом-хранителем Тэхёна. Но вообще-то, если чтить христианские традиции, его зовут Гавриил. Ну, который Архангел.       Огоньки в глазах Луксурии быстротечно тушит волна прозрения, и он сглатывает вязкую слюну. В такое дерьмо он ещё не влипал. И весь тот переполох, устроенный юношей в Аду, бледнеет, становится сущей ерундой в сравнении с повстречавшимся на его пути существом, что сейчас ломает губы в улыбке превосходства. Ещё бы он не восхищался собой и этим внезапным стечением обстоятельств! Архангелы прославлены заносчивостью, а этот совсем отбитый — по мнению Луксурии, опять же.       Демонам немало известно о своих главных противоположностях — врага нужно знать в лицо, всё-таки. И вот все эти знания начинаются с самых главных Ангелов — ближней свиты Владыки небес. Юнги, то бишь сам Гавриил, призван стоять по вторую сторону престола Бога и исполнять обязанности стража на четырёх концах мира. Его не особо любят на небе и так же не особо обожают в Аду. А вот люди почитают этот слегка надменный лик, даже не подозревая, что сам он относится к ним поверхностно, больше переживая за сохранность звания Архангела, нежели сгустка никчёмной жизни. Кроме прочего, Гавриил играет роль Ангела Смерти — и это весомо важное упоминание. Он приходит как посланник «верховного суда» за праведниками, за чистыми сердцами с идеально ровным ножом в руках, и забирает их души, самолётиком посылая к золотым вратам Эдема.       Гавриил известен своим несносным характером и уверенностью во все начинания божьи повсеместно. Он люто ненавидит Ад и населяющею его нечисть, которая копытцами и хвостами приносит на поверхность миазмы подземелий. А избавляться от них приходится им, Ангелам, что и так с головой потонули в приказах небес. Поэтому Юнги совсем не настроен на разговор с Луксурией, взглядом пронзая его грудину священным клинком. А тот, в свою очередь, тоже не рвётся к общению с Гавриилом — одно лишь толкование его имени говорит (кричит) о многих проблемах.       «Всевышний — сила моя».       Не повезло тебе, Тэхён, — думает Луксурия, стараясь стороной обходить мысль о том, что ему тоже очень-очень сильно не повезло. Ведь не стоит забывать о контракте, который после единственно щемящего «пожалуйста» расторгнут не будет. В этой плачевной ситуации остаётся довольным лишь Супербия. Ему, кажется, только радости доставляет происходящее — скоро улыбальник треснет. Вроде бы великая Гордыня, но ведёт себя, как подросток с бьющими в голову гормонами.       — Теперь мы будем жить вместе! — даже не спрашивает, а подводит итог старший, одобрительно похлопывая Луксурию по плечу. Он прекрасно знает, что брату идти некуда, а мальчишку уже бросить не получится. Договор со смертным все ещё действителен, а значит все пути в Ад перекрыты. К жизни в нынешнем мире демон самостоятельно приспособиться не сумеет, да и не в его характере искать себе проблем, когда предлагают бесплатную крышу над головой. Правда, Ангел надоедливый бонусом идёт, но с этим, в принципе, можно смириться. Всегда же есть пропащий брат, что неоднократно показывал свою преданность младшей родне. Кровные узы сынов Преисподней достаточно крепкая штука и сильная, в сравнении с теми же самыми пернатыми небес.       — Он проспит до утра, — Юнги не спорит с Супербией и не гонит новоявленный грех прочь, а просто аккуратно передаёт ему мальчишку, после проводя ладонями по образовавшимся складкам на пиджаке. — Сам будешь объяснять Тэхёну, где его мамочка и папочка. Он обязательно спросит, — Ангел напоследок давит ядовитый смешок, и выходит на улицу, ежесекундно пропадая в открывшемся светлом пространстве.       Супербия тут же начинает разыгрывать сцену гигантского недовольства, причитая о том, что теперь им придётся брать такси. Оказывается, он пренебрежительно относится к махинам на дорогах, отдавая предпочтение душным комнатам перемещений. Луксурия тоже шугается нынешних шумных автострад, но слова Супербии игнорирует, занятый бестактным наблюдением за спящим мальчиком. Слишком хрупок сей цветок — только руки опусти и разобьётся. Люди ничтожно слабы, что и множество веков назад. И пахнут они так же вкусно, а оттого демона посещают давние воспоминания, из которых он пытается урвать лишь одно — какова на вкус человечина?       Горько-сладкая — правильный ответ.

Часть вторая: Не Ангел, но кое-кто лучше.