VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Билеты на самолёт у Чонгука были забронированы на полдень. Тэхён ради того, чтобы его проводить, даже отпросился у директора, а тот, поворчав («да ты же неделю назад три выходных брал!»), взял с парня обещание закончить эскизы для новой коллекции за оставшиеся дни месяца. Хитро, но Тэ не спорит. Он и сам собирался разобраться со всем этим за короткие сроки. Тем более, если Чонгука нет рядом, то можно будет работать в ускоренном режиме, не отвлекаясь на обязательную любовь. Эгоистично и мерзотно, конечно, так думать и вести расчёты, когда нужно казаться расстроенным, но Тэхён не может, хотя актёрски блестит глазами у самого порога квартиры.       Чонгук скидывает в рюкзак всё самое необходимое на момент перелёта — паспорта, наушники, яблочную технику (хотя контракт с совершенно другим брендом подписан), какие-то снеки и таблетки от головной боли. Всё остальное уже было собрано заранее и доставлено менеджерами на борт самолёта. Быть знаменитостью первого класса достаточно удобно. Правда, вот такие долгосрочные выезды действительно утомляют, оттого Чонгук заранее замученно стонет, утыкаясь Тэхёну в плечо лбом.       Тот зарывается в его волосы, целует в макушку и шепчет, что будет сильно-сильно скучать. Как Земля по Луне — своему странствующему спутнику. Чонгук усмехается и сжимает Тэ в крепких объятиях, поглубже вдыхая аромат его одеколона и свежести после горячего душа. Тэхён же дышит усталостью (хронической, помним, да?) и сонно хлопает глазами, расслабляет печальную мимику лица на полностью нейтральную, пока Чонгук ничего не видит. Не хочется его расстраивать перед самым вылетом — пускай думает, что сейчас происходит трагическое расставание. Хотя Тэхён уже давно его пережил.       — Не грусти тут без меня, — пыхтит Чонгук в чужое плечо.       — Нет-нет, не стану, — успокаивает его Тэхён, — я буду ждать твоего заключительного концерта в Сеуле. Мне билет в первый ряд, — он щиплет парня за бок, а тот уворачивается и смеётся, отчего вокруг его глаз собираются солнечные морщинки.       Чонгуку прощаться тяжело, он будет истошно скучать. Тэхёну прощаться привычно. Но он ответственно обещает созваниваться с парнем по видеосвязи, принимать входящие за два гудка и хорошо питаться, не забывая, что существует три обязательных приёма пищи, а не один с сигареткой натощак. Чонгук целует его мокро прямо перед выходом, прикусывает губу и еле расцепляет руки, оборачиваясь, пока идёт к лифту и не отрывает взгляд от Тэхёна, пока двери не закрываются, а счётчик не начинает отсчитывать этажи. Плакать, конечно, никто не плачет. Но тоска ощущается глобально, отчего Гук вжимается в стену лифта и печально вздыхает, прикрыв веки. Давненько они с Тэхёном не расставались на такой срок. К новому всегда тяжело привыкать. Особенно, если это новое связано с твоей любовью и носит характер тревожного груза.       Тэхён же ещё недолго стоит в дверном проёме, жуёт губу, засматривается в пустоту, адаптируется к новым одиноким условиям и хлопает дверью, проходя в гардеробную. Сидеть дома не хочется — теперь можно отправиться в отдел дизайнеров IMG Models и устроить там дискуссию по поводу длины рубашки из новой коллекции и её цены. Тэхён, на самом деле, уже давно разлюбил споры и ругани, но в такие моменты возвращает себя прошлого и, закинув ноги на стол, объявляет всем, что не собирается переделывать идеальное на свой взгляд. В конце концов, это его задумка, с его подписью и именем, а значит, оно останется как есть — без компромиссов.       Быстро собравшись — можно даже сказать, принарядившись, — Тэ хватает папку с эскизами и ключи от Астон Мартин. На парковке быстро заводит машину и выруливает из комплекса, не забывая поприветствовать охрану. Вообще, он подумывает на время, пока Чонгука нет, вернуться в свою старую квартиру. Там ему спокойней спится, думается и живётся. Будто какая-то часть пазла встаёт на место и уменьшает давление в сердце. Там же можно запираться в комнате Луксурии, спать на его кровати (как больной преследователь, как сумасшедший, ей-богу), вдыхать крохотные остатки запахов Ада и видеть вещие сны о встрече. Ну, в надежде, что оно — вещий сон. Плюс в том комплексе соседями снизу являются Юнги и Хосок. С ними вновь хочется повидаться и разговорить на секреты: одного подкупить бутылкой вина, а другого переплётом Библии. Тэхён всё не упускает возможности вызнать что-нибудь о Чистилище, а сейчас, без Чонгука под боком — это становится более чем возможным.       Тэхён встаёт на светофоре. Собирается пробка. Кажется, впереди авария. Это надолго. Он достаёт из бардачка пачку сигарет (измятых от груза каталогов сверху) и закуривает, приоткрывая окно. В спине отдаёт болью от вечного напряжения. Возможно, стоит сходить в спа-салон и наконец-то расслабиться. Тэхён мысленно делает заметку в своём бесконечном списке дел и выдыхает дым на улицу, слушая по всем сторонам нервное гудение машин. Как же всё-таки хорошо, что он на таблетках.       Цепочка пробки начинает медленно двигаться. Тэхён аккуратно жмёт на педаль газа и смахивает пепел в окно. Вообще, очень странно наблюдать такую толкучку в рабочее время. Сейчас же все должны сидеть по офисам-конторам, а не разъезжать по улицам в поисках чего-то. Тэхён, понятно дело — задерживается, хотя вроде как выходной взял. А остальные? Создаётся такое впечатление, что все они специально выехали на дорогу побесить друг друга и обматерить пространство салона. Тэхёну же сейчас совершенно не до этого. Он в какой-то своеобразной прострации, ждёт продвижения, словно порядочный гражданин, и покуривает, путаясь в своём же дыме. В груди пустовато, хотя предполагалась удвоившаяся печаль. Ведь Чонгук уехал. И не просто на пару дней, а на грёбаных пять месяцев. Любой другой наверняка бы отправился плакать в подушку, но Тэхён не из таких.       Он крепко держится за руль, как за поручень, давит на газ — и вот уже у светофора, первый в очереди. Ничего особенного не чувствуется. То ли седативы свою работу делают, то ли похуизм достиг апогея. Если первое, то ещё ладно — прощается. Но, если второе, тот тут уж, извините — вы, Ким Тэ, не достойны состраданий. Тот кивает, усмехается. А то я не знаю! Ему бы и хотелось немного погрустить по Чонгуку, поскучать. Да получается только по Луксурии. Всегда. На завтрак, обед и ужин. Тяжело вот так печалиться постоянно по тому, кто в другом измерении. Но иначе уже не выходит.       Это стиль жизни такой — многострадальческий. В бок сыпанули едкого свинца, а Тэхён всё-таки не Бог, чтобы такое выдержать, а всё равно идёт до конца. Побаивается окончательно спятить, выдать свой шизофренический бред — любовь — по демону и его покатым плечам, с расправляющимися крыльями за. С ним ведь и по сей день хочется путаться дыханием, быть мальчиком (в свои тридцать два), засыпать вдвоём в обнимочку, в позе ложек, а услышав выстрел за дверью (пришла инквизиция), звонить в неотложку и прятаться под кроватной пылью.       Странное желание, но Тэхён и не рвался в ряды нормальных. Он с малых лет ненормальный, поверивший в потусторонние миры, войны Ангелов с демонами и судьбу, которая не привыкла идти на уступки. Она Тэхёну дарит лишь верный яд, он ей — предсмертный стон. Вот Вам и равноценный обмен. И пока тело пробивает спесь, постоянная дрожь (врачи говорят: мол, побочка), Тэхён пытается смотреть на Луксурию с другой стороны воды — мира, — невозмутимо обещая вытащить их из общей беды. Тот вроде как верит, пыхтит, прибитый на песках вечности, ждёт. Пёс.       Тэхён отмирает, когда сзади машины разносятся недовольные сигналы от водителей. Он вертит головой, смахивает некое наваждение и жмёт на газ. А светофор тем временем уже переключается на солнечный, жёлтый свет. Не успев потушить сигарету, Тэ зажимает её меж зубов, как-то мешкается, теряется и вдруг вздрагивает. По сторонам раздаются вспышки, затворы фотоаппаратов и бубнёж папарацци. Слепит. Перед глазами встаёт белая пелена, и Тэхён отбивается от несуществующего света небес, отпускает руль, когда светофор сигналит красный и, не успевая сообразить, взять себя в руки, разогнать тучи разума, слышит громкий треск. Будто бы машина врезалась во что-то большое или же в неё врезались, смяли с двух сторон, сжали-прижали, и воздуха катастрофически не хватает. Света больше нигде нет, пахнет кровью и сигаретным дымом. Повсюду слышится скрип тормозов и крики людей — те испуганные, зовущие кого-то. Тэхёна, наверняка.       Но исход, увы, летальный.       Никогда не знаешь, откуда за тобой подглядывают, Тэхён. Смотрит небо, смотрит Ад, смотрит цифра-автомат. Всегда надо быть начеку.       Да, цифра-автомат — фотоаппарат — сыграл с Тэхёном злую шутку.

***

      У всех нас много жизней, одна спрятана под другой или течёт прямо рядом с ней. Некоторые жизни ждут своей очереди, потому что их совсем не жили, а другие ждут, когда ими заживут, потому что их жили недостаточно долго.       Тэхён доживает очередную и не плачет, уходя. Над Сеулом сгущаются тучи, Астон Мартин вдребезги разбита, её ключ вылетел из замка зажигания, а сигарета в мёртво опущенной руке потушена. Вокруг песок, будто бы белоснежный снег, и Тэхён оставляет за собой следы, проходясь по берегу моря без имени. Солоноватые воды омывают его щиколотки, греют, подгоняют скорее идти вперёд, в сторону высоких скал, уныло сереющих вдалеке.       И думается Тэхёну, что он находится где-то на периферии жизни и смерти. Это неясная точка отсчёта. Обратного. И только здесь можно понять, что в мире существуют пленительные частности: у людей бесконечно разные разрезы глаз, на востоке и западе одеваются неодинаково, кошка меньше собаки, дождь — вторая живительная вода, а шумеры вымерли раньше инков. Нельзя отыскать давнего друга в вечности для того, чтобы закончить разговор, начатый на громкой вечеринке, ещё до его бесхраброго повешенья на кухонной балке.       И вся жизнь будет похожа на дневник за выпускной класс: предметы, оценки, родительские подписи, домашнее задание, каракули на полях и вырванные листы — всё довольно забавно, но не так смертельно важно, как казалось тогда, в выпускном классе. Сейчас Тэхёну уже и в голову не придёт пересдавать ту двойку по истории — нахамил преподавателю, сдал дневник и вышел на середине урока, хлопнув дверью. Дневник, кажется, сохранился, но если бы и нет, то и чёрт с ним — всё равно ничего бы не потерял. У Тэхёна таких вот дневников с десяток, а этот далеко не самый интересный, вот в дневнике за девятый класс были куда смешнее замечания. Как же всё-таки хорошо, что Юнги о них так и не узнал.       Тэхён задумывается, тормозит у кромки воды. Смешно, но сталось так, что из всей своей насыщенной жизни — на деле, будто бы недельной командировки в другую страну, — он вспоминает лишь моменты безоблачного детства: жука в коробке из-под обуви, стекляшки, словно поломанные леденцы и совершенно неинтересные рассказы о саванне. Ну, антилопе и тигре. Тэ вспоминает, как шутил над Хосоком, сидя перед ним за кухонным столом, и втихую перетаскивал к тому на тарелку нелюбимые помидоры. Из всех земных языков удалось запомнить только две фразы: «мне, пожалуйста, пачку тонких, без фильтра» и дурацкое «значит у нас всё ок?», из всех звуков — жалобное мяуканье умирающего кота и скрип новой лакированной обуви. И всё. Остальное действительно незачем.       Тэхён скатался, словно свитер, исчез из мира людей при помощи страшной аварии, раздробившей черепную кость — он выбрался из своего скафандра, такого тесного и мрачного. Тот сильно ограничивал возможность перемещения, с годами пришёл в негодность и доставлял массу хлопот. И сейчас над этим самым скафандром Чонгук, наверняка, рыдает, упав на колени, целует в шлем и просит вернуться, не бросать.       Жалкое зрелище, конечно. Парня жалко. Перед ним стыдно. Да только Тэхён никогда не понимал, почему все так возились с этим скафандром, если он нихуя не определял. По нему нельзя было прочесть, кто ты есть и зачем сюда пришёл. Тело — это ведь упаковка из-под человека. Фантик или такая добротная обёртка, фольга самой вкусной шоколадки, или же картонка, стекло, биоразлагаемый пластик. Ну, то есть структура ясна, но даже так, по внешнему виду ничего не понятно — надо глубже копать, ямы рыть. Вдруг на деле ты не Ким Тэхён-тридцать два года-модель-начинающий дизайнер, а полноватая домохозяйка из Германии или же безрогий олень, потерявшийся в лесополосе? А почему бы и нет?       Да чёрта с два.       Тэхён смеётся, плещет воду, распугивает рыб с серебряной чешуёй — то, из-за чего он мучался при жизни, обрастал тревогой, теперь ровным счётом ничего не значит и кажется такой абсолютной ерундой, что гордость не позволяет опять скулить. Он уже ни с кем из наземных не увидится. Не потому что не сможет или не захочет, а по той же причине, по которой он не купил себе десяток коробок шоколадного мороженого, когда вырос, хотя в детстве клятвенно обещал обратное. Это глупо, этого не нужно больше, другой уровень восприятия, сознания, понимания целесообразности.       И все вот эти любови и смерти, разлуки и прощания, книги и фильмы, обиды и измены — это всё будет большой коробкой из-под печенья, в которой лежит стопка фантиков разных конфет, что Тэхён давно собирал с таким фанатичным упорством, так страшно рыдал, когда какой-нибудь фантик рвался или выкрадывался подлым одноклассником. Да, не будет больше тех самых чувств, которые словно палач преследовали всю жизнь, собирались свинцовыми тучами над головой и гасили, приклоняли лбом к земле.       Тэхён умер. И после этой самой смерти он не испытывает к жизни ничего, кроме умиления и печали. Знал бы ещё тогда, взбалмошным подростком, какие вокруг творятся откровенные мелочи, не было бы ни единого повода так переживать. Здесь же — кажется, в Чистилище — всё едино, и нет никакой разницы, кто Король, кто Ким Тэхён, разбившийся на машине, кто мать и отец. Личности исчезают, стираются ластиком мироздания, ластиком адским и божьим. И, если честно, ничего этого не жаль, памяти своей не жаль — всё рано или поздно повторится, всё схоже.       Прошлого не будет существовать, и будущего не будет. Они устареют, выйдут из моды, обращения, как ветхие купюры, истерзанные кошельками и временем. Теперь измерений станет больше, значения понадобятся другие, и весь аппарат восприятия мира покажется устарелой моделью кнопочного телефона в сравнении с новеньким смартфоном, научившимся различать голоса. Оторвётся значимая страница календаря с пометкой «встреча», и всё остальное уже будет совершенно неважно — будь то начавшаяся ядерная война или же снег в конце августа. Главное — умереть молодым (так всегда думал Тэхён), и это он уже пережил.       Дальше только бесконечность. Она встречает с распростёртыми объятиями, прячет то ли под вуаль плетёной касы, то ли под дороговизной брендовых одежд. Тэхён вышагивает осторожно, будто бы боится потревожить чей-то покой; он не оглядывается по сторонам, а смотрит лишь вперёд, щурится, улыбается, когда замечает статную фигуру, зашедшую в воду по колено и придерживающую края кимоно руками.       Это знаете, как говорят: если ты веришь в Бога, то обязан верить в Дьявола тоже. Как и наоборот. Есть такие вещи (люди), которые друг без друга не существуют, не могут просто. Вот Тэхён и Луксурия такие же. Ну, или Чон Чонгук — как хотите называйте этого демона.       Тэхён уверенно думает, что их любовь похожа на билет на поезд туда и обратно: неважно, как далеко они оба уедут, но всё ещё смогут встретиться в точке отправления. И это так похоже на правду. Сердце стучит всё тише и глубже, монотонно отделяет удар от удара. Да, они словно рыбы, привязавшиеся друг к другу сухожилиями, лежат на суше, хлопают глазками-бусинами и не могут слова связать. Только Тэхён рыба без подводного загара, но он делит с Луксурией страх нового рассвета на расстоянии, машет рукой (плавником): мол, смотри, вот он я — переплёт бреда и реальности. И воспоминания тают чешуёй на солнцепёке, ресницы как-то быстро выгорают, а волосы вьются от здешней солоности. Тэхён не выдерживает и первым подрывается с места, бежит вперёд и думает:       Будь, что будет! А чего не будет — мне того не надо.       Ракушки под его ногами трескаются, тени за спиной не видать, волны охватывают кожу и тащат к Луксурии, а тот роняет из рук кимоно, и хватает Тэхёна, прижимает к себе, впечатывает — буквально вжимает в рёбра, чтоб прирос, будто уродец-близнец — и цепляется за его плечи, как за спасительные перила ковчега. Ноевого. Наши любимые должны быть нас достойны, — вдруг всплывает в голове Тэхёна, как слова какой-то старой песни, заезженной на пластинках джаз-бара. И он отрывается от Чонгука, смотрит на него, такого размытого из-за слёз, бледного из-за песков и убитого из-за своей любви (тебя).       Отношения как анамнез, возвращенья — как рецидив.       — Я тебя так сильно ждал, — Луксурия обнимает щёки Тэхёна ладонями, сам умывается чёрным мазутом — подобием слёз — и валится на колени перед человеком, его душой, что, пережив скитания, боль и страх, провалился сквозь плёнку мироздания и теперь стоит перед ним, улыбается, а руками отыгрывает первородную дрожь. — Прости, прости меня, Тэхён, — умоляет демон, хватает парня за краешки рубашки, марает мёртвыми слезами, склоняется, скидывая и корону, и скипетр, и всю свою кожу, оставаясь полностью нагим перед творением любви.       Чонгук извиняется за то, что заставил Тэхёна пережить. Все те бедствия и страхи, многолетние ожидания, бессонные ночи, проведённые под руками нелюбимого, и вздрагивания от одного воспоминания имени, взгляда, походки и бьющей через край пустоты. Если бы Луксурия только мог, то давно прекратил этот круг страданий; если бы он только мог, то давно вышел за ворота Чистилища и перевернул каждую Вселенную с ног на голову ради одной усмешки Тэхёна, ради его законного счастья.       Но, увы, нет такого количества вины, которым можно было бы искупить прошлое, как и нет такого количества беспокойства, которое смогло бы изменить будущее.       Тэхён не выдерживает натиска в груди и валится следом, обливаясь солёной изморосью, и хватается за плечи Луксурии, за его кудрявые волосы, спускающиеся водопадом и навевающие воспоминания из десятков жизней, уничтоживших их обоюдные чувства. Морская вода вокруг слегка облегчает боль, но лечит то, когда демон касается кончиками пальцев лба и губ Тэхёна, дарует давно забытую прохладу, уничтожая собой сомнения, огонь и зубодробящую тошноту. «Скучал» — толком не опишет нить между этими двумя откровенными дураками. «Люблю» — уже не справится с количеством драгоценностей, питаемых друг к другу. Тэхён тянется и целует Чонгука — осторожно, будто на пробу, утирает чёрную слезу с его подбородка, — дарует знак великого прощения.       Прозрение обдаёт, словно искра. Оно крошит момент, когда Луксурия шепчет между поцелуями о любви, а Тэхён болванчиком кивает, гладит его спину, руки, загривок и шею, разбивается о каждое слово, словно вода о прибрежную скалу. Он с дрожью в сердце переживает этот момент, воссоединение, и боится спугнуть своё великое счастье, про себя молится Богу и Сатане, сжимает кимоно на чужой груди, утыкается в неё носом и сдирает с себя всю шелуху, костяную шкурку.       Наконец-то дышит.       Это какой-то неведомый дар — иметь того, кто тебя, снулую улитку, одним взмахом руки, горячим прикосновением ладони вспарывает, как брусчатку, паркет или плитку, стирает всю побелку и штукатурку и кормит спокойствием с ложечки. Как (душевно)больного или выжившего, после страшной болезни. Между Тэхёном и Чонгуком тянется суровая предначертанность и борьба с ней — настоящие в этом мире только они. Они, которые плетут, что умеют, понимают друг друга с полувздоха, стелют пепел слов и следуют по капризной траектории неверия отрицания чувств между человеком и демоном. Жертвуют многим (если не всем), сгребают осколки своего же сердца, а вера при этом лишь крепнет — ей хоть бы хны, — гордыня уступает, а в горле сохнет от радостного визга. И пускай все вокруг злословят до скончания времён — Тэхён и Луксурия не звери какие, и это только ханже не ясно. Но у ханжи и мнения никто, впрочем, не спрашивал.       И с небес обрушивается солнце, тонет за горизонтом, светится ласково, втягиваясь в бездну Ада, делает из моря речку — заброшенную, лесную, что обрастает лотосом, превращает из прозрачной глади — цветочную, распространяя запах мёда по чистейшему месту среди миллиардов мест во Вселенной. И распарывает надвое всё это ощущение нужности, необходимости; ощущение себя у дверей того самого дома, где давно ждали, и теперь готовы вечность отогревать после путешествия по холодной зиме. Теперь Тэхён не пуст — теперь Чонгук полон. Они производят скудную речь из уст, обещают чего-то там занебесное, заадское и тонут, не захлёбываясь, в обнимочку, как и хотели. Как, наверное, должны.       Луксурия прижимает Тэхёна к себе, убаюкивает, поёт колыбельную, гонит всякий кошмар и накрывает крылом от тёмного дна. Они состоят на все сто процентов из любви и воды, они вместе — опасный железный запах, при виде которого каждая тварь склоняет голову, забывая, как это — говорить. А внутри демона змеи шипят, там полчища мертвецов восстают ради одного Тэхёна, и они гонят время на задворки, крошат полюса, разрезая планету, как торт, на равные части. И наступает такой момент, когда чувствуешь некое облегчение: предначертанное выполнено, теперь не надо говорить и объяснять. Истина открывается как разрыв, кровотечение, и оставляет за собой водянистую дорожку невидимой крови, словно знак-напоминание следующим Луксурии и Тэхёну. Мол, мы тоже жили, тоже любили до боли, до разбитых костяшек, коленок и слёз, до неба и обратно — до самого гроба.       Тэ рассматривает Луксурию вблизи, под солёной гладью, говорит одними губами: «Ты теперь меня увози, прячь, не теряй — я буду по утрам расправлять наши простыни и резать фрукты на ровные дольки». А тот дышит пузырями ему в уши, кивает строго и смотрит так, будто нашёл своё всё, будто теперь разрешили жить. Между ними только любовь права, лишь она способна писать трактаты и зажигать фонари в тёмном пространстве. Чонгук перед ней — перед Тэхёном — побитый щенок, и он обещает кому-то там главному не отдавать без боя свою смерть и существо, своё всё — мальчика, который пашет до синих жил и всего плохого не заслужил.       Мироздание наверняка смеётся. Но они не слышат — они под водой. Так же там в обнимочку и засыпают, пресытившись корнями лотосов. Луксурия нежно гладит бока Тэхёна, целует в висок и говорит на немом языке, рассказывает о всяком, а тот мешает слёзы с илом и кивает изредка, боясь, что вот-вот их кто-нибудь обнаружит, опрокинет, выбросит на песочную сушу. И пускай рана уже не так глубока, но до сих пор болит, колется разбитостью у лёгких и таранит пульсом. Чонгук тоже его слышит — он на запястьях чеканит. Опять скряга-сердце объявилось. Видимо, Тэхён подарил, притащил с собой, как и нескончаемый запас любви. Таких хватает на целую вечность. Или даже больше.       Они впитывают друг друга, уносят под кожей, шкурой и ждут расстрела, опасливо смотря глаза в глаза. То ли конец близок, то ли начало. Чего-то большего, вероятно? Тэхён улыбается, так ярко, как никогда ещё, и контракт жжётся огнём на его лбу. Луксурия не плачет, но хочет; фотографирует взмахом ресниц засыпающего вечным сном человека и за его существование благодарит. Он хохочет про себя от злобы, сильно-сильно прижимает к себе чужое тело и, хотя зная, что уже не услышат, но всё равно шепчет:       — Со мной отчаянно повезло бы кому-то, пахнущему, как ты, — улыбается разбито и сам прикрывает веки, считает до десяти. И растворяются оба в пене, превращаются в пузырьки воздуха, несутся через миллиарды световых лет, взрываясь новой звездой, приютившейся у краешка планеты.       Повсюду только свет, за ним, кажется, кроется будущее. Со скрежетом открываются врата Чистилища.       А значит всё ещё впереди.

***

Спустя энное количество лет…

      Электронные часы показывают шесть утра. Время дел Дьявола. Юнги отплёвывается горьким кофе и курит, нагловато созерцая расступающиеся тучи на небе. Всевышний явно недоволен своим распутным Архангелом. Да и хуй с ним, — усмехается Юнги, вдыхая дым. Сигаретку стащил из кармана пиджака Хосока. Опять какие-то ультратонкие и приторные. Как раз разбавить горечь кофе. Потому что кофе придумали демоны — оно мерзкое на вкус и уступает чаю на тысячу позиций. По крайней мере, так думает Юнги, у которого иссякли запасы чая, а пустую воду пить не комильфо. Разбаловали смиренное дитя небес.       И за это не стыдно ни черта. Всё равно Бог его бросил, продолжает хранить обет молчания, даже спустя столько десятков лет после исчезновения Тэхёна. Хоть скудную благодарность бы выдал, гнида! Хоть крошку благословения, чтобы силы восстановить. Но нет, Юнги продолжает бегать по католическим церквушкам и ставить свечки за собственный упокой. «Неплохо» устроился, хах. Радует то, что крыша есть над головой и благодаря одной знаменитой модели огромные суммы денег в банке, которые заведомо подписаны на имя Чон Хосока. Как знал.       Тэхён вообще, кажется, обладал шестым чувством или типа того. Его предчувствия скорой гибели читались в действиях: холодильник пуст, календарь выброшен, эскизы сохранены в электронном формате на почте агентства, счета оплачены, а скандалы улажены. Хитрюга. Но зато какой признательный! Он после себя оставил Юнги разбросанную по углам кучу воспоминаний и тоску, прикрываемую редким вздохом. Больно уж Ангел любил и любит своего писаря, своего человека. Человека, которому выпала мучительная участь: питать килограммы чувств к страшному греху всю жизнь, но под её конец стать предателем и разделить кровать с другим, притворяясь изменщиком.       Ох уж этот Намджун со своими грызущими душу испытаниями. Он ведь специально всё это затеял, хотел удостовериться в том, что сколько бы Тэхён не врал, сколько бы не ломал комедию, мол, полюбил теперь человека мне подобного, а всё равно внутри питался ликом Луксурии и скулил в подушку по нему одному. Это и было доказательство их бессмертной любви. Суровое, диковинное, но обязательное для таких отступников.       Со стороны спальни слышится скрип двери. Юнги не оборачивается на шлёпанье босых стоп: всё также стоит у панорамы и дымит, как паровоз. Его невесомо заключают в объятья со спины — крепкие-крепкие — и дышат в самое ухо. За столько месяцев Юнги уже успел привыкнуть, оттого не вырывается и, поставив кружку с остывшим кофе на барную стойку, расслабляется в тёплых объятиях.       — Думаешь, они нашли друг друга? — Хосок обдаёт жаром шею, вздыхает. Ему предательски грустно. Он будет скучать по этому Тэхёну и этому Чонгуку.       — Да, нашли. Ещё одна версия их Вселенной подошла к концу, и теперь они вместе. Я счастлив, клянусь, — Юнги прижимается к демону, откидывая голову на его плечо. И это ещё одна причина, по которой Бог уже никогда не заведёт беседы с Архангелом. И всё та же причина, почему не вычеркнет его имя из реестра святых. Страшновато уже с грехами связываться. Оно и ясно. — Кстати, ты слышал, что в Аду появился новый грешок?       — О, правда? Как же зовут? — смеётся Хосок, притворяется.       — Луксурия, — а с губ чуть ли не слетает «Чон Чонгук».       — А я буквально с минуты назад узнал, что сегодняшним утром родился ребёнок с поцелуем сына Сатаны на лбу, — хвалится Супербия, ощущая, как гордость внутри него рвётся в сторону маленького мальчишки, сладко спящего в одной из местных клиник.       — Ты шутишь? Разве такое возможно?       — Да-да, — кивает грех, усиливая хватку на чужой талии, — и его назвали Ким Тэхён.       Все истории связаны, все истории имеют привычку повторяться.       — Тогда нам придётся немного подождать, чтобы увидеть их? — (увидеть вновь). Юнги поворачивается к Хосоку лицом и глазами, полными счастья, улыбается.       Да, придётся подождать.

Крохотную каплю — целую вечность.

***

      В стихотворении Эйхендорфа говорится: когда граница между небом и землёй растворяется, то можно прыгать между мирами. Там мёртвые могут навещать живых — и наоборот. Когда увидите, как соприкасается небо и земля, то знайте — это место, где бессмертный грех встречается с призрачным мальчишкой, привыкшим быть любимым запретной любовью. И они будут ждать друг друга там до скончания веков. Все погибнут, все умрут, а они будут живы, всё в новой и новой Вселенной чувств, пока их существо не разобьётся вдребезги, пока солёное море Чистилища не придёт за ними.