VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Тэхён вновь просыпается в незапланированные шесть утра. Никаких пугающих снов сегодня не было, просто, кажется, выработалась привычка подниматься с кровати на пару с первыми лучами восходящего солнца. Старость? Нет, всего лишь невозможность спать за пределами своей квартиры без снотворного. Тэхён работает по старой схеме: осторожно выбирается из объятий Чонгука, хватает смартфон с тумбочки и тихонечко шлёпает до кухни, на секунду застывая перед крохотной дорожкой осколков около гарнитура. А. Вчера не убрали. Выдавить улыбки не получается, оттого Тэ обходит место происшествия и, не желая будить тишину шумом капсульной кофемашины, рыщет по ящикам в поисках быстрорастворимой дряни. Заснуть всё равно уже не получится, сколько не прячь глаза в темноте.       По квартире разносится дешёвый запах кофе из круглосуточного. Тэхён пьёт его нехотя и, отыскав в одной из коробок с печеньем пачку заныканных сигарет, привычно зажимает одну меж зубов. Завтрак готов. Отвратительней этого может быть разве что остатки вчерашней разбухшей лапши. Но — слава Богу, да? — Тэхёну везёт сегодня. И он, подхватив свои ничтожные пожитки, забирается на бар, включает подсветку, а подсоединив телефон, и музыку. Пиздострадальческую, конечно. Что-то типа Cigarettes After Sex или BONES. Звук убавлен чуть ли не до минимума. Чонгук всё-таки ещё спит, а лицезреть его в такую рань — совершенно не хочется. Особенно после вчерашнего.       Со вчерашним Тэхёну самому не мешало бы разобраться для начала. Это было что-то типа… панической атаки? Да. Когда сердце долбит по рёбрам, руки трясутся, как у зависимого, пот склизко ползёт по вискам и спине, а ориентация в пространстве напрочь теряется. Хочется кричать, или же громко молчать, свернувшись в позу эмбриона. Страшное чувство. Тэхёну очень бы не хотелось повторений. И так проблем с головой хватает. Он глубоко затягивается, выдыхая пар прямиком в барную подсветку, оттого тот окрашивается в ураган синего и фиолетового. Да, не хотелось бы повторить.       Просто сработали механизмы, подрывающие изнутри. Такое бывает, когда хлебаешь недостойное тебя счастье ложкой, смеёшься долго, напрочь забывая всё плохое. Вот и у Тэхёна такое вчера было. Как увидел Хосока — так и расцвёл. Он выплеснул с его позволения все терзания и печали, рассказал о тревогах и самое главное — был выслушан, понят. Демон Тэхёна даже поддержал, прибавил некой уверенности в наступающем дне и крепко обнял, пробуя таким образом забрать все невзгоды. Вроде бы даже получилось! Тэ позабыл на целый вечер о тревогах, напился соку, наконец-то вкусно и плотно поел, провёл время в окружении близких, в нескончаемом общении, смехе. Этот праздник чувствовался прекрасным днём. Днём, когда воспоминания о Луксурии слегка отступили. Создавалось такое ощущение, словно многогодовая болезнь сделала остановку, отпустила обозначенного человека, позволяя расслабить грудную клетку.       Ну, Тэхён и повёлся. Повёлся, как дурак. Он расслабился, разжал кулаки борьбы и, облокотившись на спинку стула, вёл непринуждённые беседы, ярко улыбаясь. Доулыбался. Треснул под конец дня улыбальник, пошёл по бокам ещё более глубокими шрамами, задевая собой Чонгука, который сам чуть в обморок не свалился от увиденного. Просто Тэхёну в одно мгновение стало так мерзко, так неприятно, будто бы в первый раз себя изменщиком ощутил. Чуть ли не второсортной шлюхой. Хотя уже давненько смирился со своей участью. И всё благодаря Чистилищу!       Тэхён ненавидел собственное нутро, пока полуголый сидел на кухонной тумбе, покрытый поцелуями, преисполненными настоящей любви. Ему казалось, что весь мир огорожен сигнальной лентой с чередующимися полосками чёрного и жёлтого цвета — «Осторожно! Вход запрещён!» Произошло убийство? Тэхён — главная улика. Труп, если хотите. Тогда кто же совершил столь страшное? Тэхён же и главный подозреваемый. Вот оно как. Антагонист и жертва выступают в лице одного человека, и это, наверное, самое ужасное — когда ты самому себе изнеможённому роешь могилу, вдавливая налитые слезами глаза в череп. Подобное отчасти можно назвать самоубийством или же затянувшейся депрессией — как получится.       Медикаментозно уже не спасти, а на терапиях правды сказать не получится. Тэхён всё-таки побоится поведать о том, что не первый по счёту год ждёт встречи с демоном, а чем дольше смотрит на темноту, тем сильнее хочет в неё деформироваться. Тут ведь сразу нехилый диагноз и загородная лечебница — дом родной. Вот и приходится ловить панику, как пылинки в воздухе, просыпаться тридцатидвухлетним в шесть утра и дымить паровозом на барной стойке без коктейля в руке. Печально, однако.       На втором этаже слышатся первые шорохи. Тэхён прерывисто выдыхает — не удалось ему побыть чуть дольше одиноким. Он тушит сигарету о стеклянную пепельницу, со всей силой вдавливает бычок в её дно и машет руками, пытаясь разогнать дым. Чонгук не фанат никотина и его раздражающего смога. Приходится мириться и изредка вспоминать, как грациозно Луксурия держал сигарету губами, смотрел в пустоту своей чернотой, крошил пепел прямо на паркет квартиры Хосока, пытаясь раззадорить чистоплотного Ангела. Чаще удавалось. И бесить, и получать пиздюлей.       Тэхён непроизвольно усмехается воспоминаниям — жжёт мимику, создаёт топливо — и спрыгивает с бара, отряхивая несуществующую пыль. Вдруг телефон издаёт вибрацию, а на экране высвечивается чуть подзабытое, два года не появляющееся «Хосок-хён». Тэ вздёргивает брови: давно ли этот демон встаёт в шесть утра? Хотя, скорее всего, он всего лишь собирается ложиться спать. Тэхён открывает сообщение и, быстро пробежавшись по написанному, задумчиво отводит взгляд к потолку.       06:47 [Хосок-хён]: зайду вечером. Знаю, что ты не будешь занят.       Да, действительно не будет. Тэхён взял целых три выходных и сегодня его последний. С завтрашнего дня начинается замес трудового теста: показы-съёмки-тренировки-дизайнерская кутерьма. Опять будет болеть спина и глаза. Кстати, пора бы уже себе прикупить очки. Ну, такие с зелёными бликами, чтобы можно было дольше сидеть за графическим планшетом и не унывать через год, когда зрение опустится до минус двух с половиной.       — Ты уже встал? — хриплое за спиной. Но сегодня без объятий.       Тэхён оборачивается и, увидев растрёпанного, полусонного Чонгука, улыбается — слишком уютно для этой колючей реальности.       — Опять не спится, — он пожимает плечами и, обойдя бар, щёлкает Гука по носу. Тот растерянно моргает и хмыкает, потирая глаза. Слегка принюхавшись и узнав в воздухе нотки едкого ментола, он вздыхает, грозно укладывая руки на груди. Тэхён, будто бы нашкодивший кот (хотя почему «будто бы»?), лыбится и бегает глазами по мебели, выискивая, куда бы спрятаться. — А ты, получается, тоже из тех, кто страдает бессонницей? — проба на отступление.       — Ага, — недовольное.       — И что же, теперь на тренировку поедешь? — темупереводящее.       Чонгук собирается ответить, но как-то резко замолкает, прикусив губу. Тэхён замечает, что он смотрит на осколки бокалов, разбившихся острой лужицей у кухонного гарнитура. На его лице окончательно трескается сонная пелена, а губы сжимаются в бледную полосу. Чонгук быстро переводит взгляд на Тэ, сканирует без ноток вредительства и, задумавшись на считанные секунды, отрицательно мотает головой. Даже его спина напрягается после этого немого «нет», зато расцветает улыбка. Показательная, хах.       — Сегодня останусь дома, — оповещает он, нежно проводя по щеке Тэхёна ладонью, — с тобой.       Тэ пытается натянуть подобие счастья на лицо и, чмокнув парня в запястье, предлагает чашечку кофе, не дожидаясь ответа. Тот лишь бубнит что-то невразумительное, кажется, что пора выбросить мусор. Речь, конечно, про стекло. Тэхён же сразу понимает, что лишь из-за вчерашнего происшествия Чонгук пропустит одну из важнейших тренировок перед туром. Оттого ему становится мерзко-дурно, но то тактично замалчивается. Понятное дело — Чонгук волнуется и переживает, и, на самом деле, то последнее, чего бы хотел Тэ получать в ответ на свои запрятанные тревоги. Лучше бы Чонгук вовсе игнорировал его, чем вот так гнул пресную физиономию, полную сострадания. От подобного ещё больше начинаешь чувствовать себя душевнобольным и несказанно радуешься тому, что Хосок обещал сегодня зайти, а, следовательно, разбавить трагичную ауру в воздухе.       И Хосок действительно появляется. Он тихонечко стучит в дверь поздним вечером, после того, как Тэхён и Чонгук успели вместе позавтракать, переслушать утренний плейлист с треками из девяностых, заказать обед, капитально убраться (повыбрасывав все заначки-пачки сигарет и — о Боже — листки Библии, которые никто иной, как Юнги, квестом рассовал по квартире), посмотреть парочку фильмов и, поспорив, отыскать пиратскую запись концерта BTS. Чонгук от последнего был ну просто не в восторге. Он терпеть не может пересматривать свои выступления на пару с Тэхёном, потому что тот хихикает над его «брутальными» выражениями лиц или «случайно» расстегнувшимися пуговицами рубашки, не забывая всё это дело всячески комментировать. Беззлобно, конечно. Даже больше с позиции участника грандиозных модельных шоу. И Чонгуку всё равно приходится лицезреть себя через экран, потому что с любовью спорить бесполезно. Да, любовью. Тем более, неподдельный смех Тэхёна стоит дорогого, а в такие моменты он наиболее частый гость.       — Погнали в клуб, — Хосок не предлагает, он буквально раздаёт команды, развалившись на диване.       Чонгук не фанат подобных развлечений, но помалкивает, продолжая опасаться пафосного хёна, от которого будто бы исходят искры темноты. Тэхён же поначалу тоже корчит рожицу: мол, да ну-у, ещё маскироваться ради такого, наряжаться, да заводить тачку. Но потом задумывается: «А ведь можно и выбраться куда-нибудь, нанюхаться стёртых запахов, отвлечься». Сегодняшний день и без того был сер и однозначен — ничего из категории «вау-ура». Так почему бы и нет, собственно?       — А куда?       — В «Papillon», — и всё нутро обмирает на этом слове.       С французской бабочкой у Тэхёна связано много плохого. Внутри этого заведения его встречали сплошные разочарования, а выпроваживали в спину плевками горести. Там он застал Чонгука за поцелуем с другим в момент своей цветущей любви — там же он Чонгука официально потерял, оставаясь убитым на долгие годы. Возвращаться в эту атмосферу разбитых надежд никак не хотелось. Оно равносильно поднятию со дна тины-ила, отравляющего мысли и сердце. И подумав обо всём этом, Тэ недовольно морщится, а Хосок пихает его локтём под бок: мол, не накручивай себя, жги свои плохие воспоминания и двигайся дальше.       Тэхён усмехается невесело, а Чонгук подмечает напряжённость, собираясь не вовремя вникнуть в тишину отзвуком. Но раздаётся хлопок в ладоши — громкий, как треск горящих поленьев, — и Тэ поднимается с места, подхватывает Гука под руку и тащит в гардеробную, шепча тому на ухо: «Поможешь выбрать джинсы». Хосок лишь маячит в воздухе поднятым вверх большим пальцем и на глазах становится более серьёзным. Он всё продолжает пинать Тэхёна дальше.       Как нелегально.

***

      «Papillon» славится своей внешней отчуждённостью и внутренней задымлённостью. Атмосфера тут не самая располагающая, и Хосок объясняет это тем, что раньше — чуть ли не столетие назад — на этом же самом месте находился бордель, притон с первосортными шлюхами, чей хозяин вытворял ужасные вещи. Например, людей табунами убивал. Не своими руками, конечно, но всё же. Спустя долгий срок владельца расстреляли, а «Papillon» забросили, пока какой-то неизвестный не решил устроить здесь простецкий клуб, даже не пытаясь раскошеливаться на обделку. Потому неоновая вывеска обветшала, а стены, отделанные бархатом, слегка выцвели под яркими софитами. Помимо прочего, именно в этом клубе можно лишний раз заметить кучкования нечисти. Ну, нравится им местное ощущение холода, смертности, необъятных человеческих страданий, которые спустя годы совсем не выветрились. Во французской бабочке так же не прочь выпить Хосок. Ему тут проще чувствуется — свободней. Да и готовых на всё людей предостаточно — чем не шик?       Правда, Чонгуку обо всех этих фактах знать совсем не обязательно. Он и так притащился сюда, перешагнув через свои хотелки. И особо наряжаться не стал — простецкие джинсы да безразмерная футболка (здесь все голоса отданы «за» комфорт). Тэхён же решил не ограничиваться дорогущей рубашкой и обтягивающей штаниной. Он быстренько нанёс на веки тени, намазал губы липким блеском (такой когда-то был у Наён) и придал лицу вкусный тон, пряча всю свою измученную бледноту. В уши крупные серьги, на пальцы парочку колец, а на ноги любимые кожаные сапоги, на чьих боках были плотно пришиты позолоченные змейки. Gucci.       Хосок всегда выглядел хорошо. Сейчас не исключение. На нём приталенный пиджак и брюки с наглаженной стрелкой — он сама элегантность, пахнущая толстой стопкой купюр. И в зеленоватом свете клуба Гордыня смотрится как никогда потрясающе, будто бы была рождена только для таких вот диодов и окружения поддавшихся соблазну людей.       Они занимают столик на втором этаже. Хосока в клубе знает чуть ли не каждый официант. Ему кланяются, здороваются, как с владельцем, и искренне желают хорошего вечера. Принять заказ к ним подходит сам администратор, долго разглагольствует и широко улыбается, норовя лопнуть от натуги губ. Тэхён заказывает бокал апельсинового сока и (под недовольный зырк Чонгука) просит принести пепельницу, Хосок же шикует — диктует иностранное название виски и, подмигнув Гуку, требует два стакана. Парнишка слегка робеет, но не отказывается, хотя вовсе не хотел сегодня пить. Выходить из дома тоже. Но опустим сей факт. Администратор кивает и, попросив подождать несколько минут, удаляется.       Хосок машет ему рукой, мол, пиздуй, а сам выуживает из кармана пачку Sobranie Gold, чем вызывает у Тэхёна неподдельный восторг. Чтобы найти такие сигареты, необходимо ехать в специализированный магазин и тратить кругленькую сумму. Тэ не располагает временем, да и откровенно ленится, предпочитая закупаться никотином в ближайшем магазинчике. Но от таких вот предложений никогда не отказывается, довольно стаскивая одну сигаретку и блаженно закуривая. Певца-Чон Чонгука с его чуткими рецепторами жалко, конечно, но жалчее себя, с комом в глотке после первого шага на территорию французской бабочки. Тяжеловато Тэхёну, да, тяжеловато.       — А кем ты работаешь, не напомнишь? — вдруг решает спросить Чонгук, вспоминая, на какой машине Хосок приехал. Тэхён истерично ухмыляется. Он уже и позабыл, что из памяти Чонгука успел стереться образ демона. Они всё-таки два года не виделись, а одно упоминание Хосока в диалогах не могло спасти его образ в голове обычного человека. И если Юнги частенько забегал в гости, освежая мысли о себе, то Гордыня тут попадает впросак.       — Я-то? — оттягивает секунды Хосок, собираясь придумать что-нибудь дельное. Гук лишь кивает, поглядывая с наивной заинтересованностью. — Ну, у меня компания своя имеется, — Тэхён мысленно фейспалмит, а глаза Чонгука загораются огоньками любопытства.       — Компания? — восторженно. — А какая? Я могу её знать?       Хосок тормозит, откашливается, делает важный вид и крутит зажигалку между пальцев. Трюкач.       — Компания по производству резинок.       — Для волос? — зачем-то спрашивает Чонгук. И это, конечно, он зря.       — Членов.       Тэхён закашливается дымом, а Хосок гордо стучит по его спине, мямля что-то вроде: «Не парься ты так, он скоро и это забудет». Но, судя по ахуевшему лицу Гука, это очень маловероятно. Нет, ну он явно подобного не ожидал. Странным становится и то, что парень мог про такое забыть. Оно же буквально пахнет незабываемо. Оттого возникает порция вопросов к самому себе и своей отвязной памяти, от проблем с которой возникает неуклюжее молчание. Хосок просто не знает, чего бы ещё такого выкинуть, Чонгук задумчиво переваривает информацию и, кажется, готовит новый вброс-вопрос, а Тэхён нервно дымит, подумывая свалить от неожиданного дуэта.       — Что-то долго выпивку не несут, — прошло около пяти минут, оттого Хосок усмехается, разоблачая все планы Тэхёна, — пойду проверю, — оповещает он и, прихватив ещё одну сигаретку, спускается вниз, к бару, где на удивление полно свободных мест.       Тэхён поначалу думает уйти на самый конец стойки, в уголок, где и света практически нет, но потом его взгляд падает на то самое место, где когда-то сидел Луксурия, получая поцелуи от очаровательного (очарованного) паренька. Тэхён считает себя самоубийцей, оттого садится на тот самый стул — осторожно, вкрадчиво, будто бы воришка какой, — и, подобно роботу, резко выпрямляется. Бармену он подаёт знак, мол, ничего не надо, а сам прокручивает сигарету в руках, считает про себя до десяти для успокоения и наконец-то поднимает глаза, принимаясь обследовать обстановку.       Тэхён буквально смотрит глазами Луксурии. Он следит за пьяными тушами на танцполе в отражении сотен бутылок, смотрит на хрустящий лёд в ведре бармена, на мерные стаканчики, наверняка пропахшие градусом, смотрит на пыльные лампочки и пробитый пулей потолок у дальней балки, смотрит на свои подрагивающие пальцы с сигаретой и неровно выдыхает, будто после многокилометровой пробежки.       На душе странно. Печаль создаёт дорогой коктейль на пару с тёплым воспоминанием спины демона, напрягшейся и такой далёкой. Тэ прикрывает глаза и, словно бредовую, навязчивую идею, видит перед собой Луксурию. Он так же хорош, потрясающе улыбается, когда по-настоящему смешно, носит оверсайз и массивные сапоги, кряхтит над детской головоломкой, но учит языки за одну чёртову ночь. И сразу в жилах как-то сухо становится, вся кровь мазутная забивается тромбом, а никто не перевяжет бинта. На задворках мутного сознания слышится голос Луксурии, ложится жирной патокой на сердце, ни черта не лечит — лишь калечит. Всё внутри слито. Выпарено. Откачано. Всё внутри — только жар и сушь. Слёзы выжаты все, как мокрое бельё. Потому слёзная железа гонит сукровицу. Тэхён пробует открыть глаза, но ничего не видит.       С горечью он привык справляться на ура, а сейчас отчего-то ей захлёбывается. Это, наверно, потому что прошёлся по памятным местам. Вот и накрыло новой волной. Из-под неё выбраться никак не получается, сколько не кричи — толща воображаемой воды не пропускает-не выпускает. Никакого Тэхёну лихорадочного забытья не видать. Вот он забитый и рядышком его память идеальная сидит, ластится, шепчет на ухо: «От него пахло смертью и Адом, а под конец совместной жизни домом — родным уютом и поцелуем в лоб». Тэхён от такого биться с самим собой готов, лишь бы отпустило, лишь бы дало воздуха глотнуть убивающее воспоминание. Воспоминание, которое никак не хочет становится топливом, а лишь тормозит все процессы.       Этот вечер как вихрь в пустыне — солоно, а песок забивает рот. Оттого Тэхён закашливается и жмурится, боясь обронить вдруг объявившуюся слезу. Фу. Как же мерзко, низко, горестно и тяжело по кому-то так обессиленно скучать, гнуть по нему пальцы и извилины. Откровенно хныкать в переполненном клубе и не замечать, как к тебе подходит знакомый незнакомец, пристраиваясь по левую сторону, и заказывает два стакана — один виски, а другой апельсинового сока.       — Почему один? Где Супербия?       Тэхён вздрагивает, роняя сигарету на барную стойку. Не ожидал услышать постороннего голоса в момент наплыва моментов прошлого. Да ещё и голоса, который знает не Хосока, но Супербию. Он поворачивает голову и, застывая, неровно выдыхает. Рядом с ним за барной стойкой сидит тот самый очаровательный парень, приятно улыбается. Он на лицо нисколечко не изменился за прошедшие годы — всё те же двадцать лет на вид, и та же татуировка змеи, покрывающая часть шеи. Она, кажется, уходит далеко на спину. Тэхён заторможено кивает — в знак приветствия — и отмирает, когда бармен катит к нему стакан сока с хрустящим льдом.       — Он наверху, — кивает в сторону лоджии. Парнишка тянет недолгое «а» и, пошарив по карманам, достаёт зажигалку, протягивая Тэхёну. Тот рассеянно благодарит и закуривает, стараясь не задохнуться от напряжения в теле и воздухе.       — Лилит, — предоставляется парень. Тэ сглатывает апельсиновую слюну. Вспоминает факты, последний разговор с Луксурией, в котором выяснилась вся правда об этом незнакомце. — Я — мать всех демонов и семи страшных грехов, — теории комично подтверждаются, — не обращай внимание на мой внешний вид, я в бегах, — Лилит расслаблен (а?), крутит льдинки в стакане виски, не сводя взгляда с Тэхёна. Тот с удовольствием спрятался бы, да не куда. Если только в собственную шкуру завернуться, как в одеяло, и залечь на дно клуба. И то всё равно не станет гарантией стопроцентного укрытия.       — А я Ким Тэ…       — Я знаю, — прерывает и хитро щурится, — я всё о тебе знаю, Тэхён.       И в голосе Лилит не скользит злоба. Хотя, казалось бы, там должна обитать густая ненависть, пропитанная лишённостью сына. И пускай со слов Луксурии у них не было обычных отношений мать-отпрыск, но всё же они не питали друг к другу злобы и максимально близко общались. Ещё они очень схоже улыбаются — во все тридцать два. Тэхён даже сам неосознанно тянет уголки губ вверх и, стряхнув пепел, вновь затягивается, прогоняя через лёгкие вместе с дымом адскую атмосферу. Это нагоняет туман воспоминаний.       — От кого бежишь? — спрашивает Тэ, предвкушая, что ничего криминального в ответ не получит. Ещё он решает обращаться с Лилит неформально, рискует, пытаясь то ли сблизиться, то ли расположить к себе.       — От Сатаны, конечно! — хмыкает тот. — В Аду та-а-ак скучно жить, ты просто не представляешь! — и разваливается на стуле, дуя губы, словно подросток, — А этот чёрт, ну, Сата, только и занят своими делами. До меня словно совсем нет интереса!       Тэхён сочувственно кивает. Ему, конечно, не понять всей натяжённости струны между Лилит и Люцифером — всё-таки жизнь подземелий пока не входит в его кругозор, — но поддержать Тэ всегда готов, особенно в любовных распрях. Оттого он принимается слушать монолог женщины в теле молодого паренька, ещё и чокается с ней иногда, одобрительно кивает на коротких тостах («за любовь», «за жизнь», «за смерть»!), и просит бармена плеснуть ещё сока и виски в стаканы.       Удаётся узнать много нового, кстати. Вернее, взглянуть на всё мироздание с другой плоскости, со стороны жителя Ада. Лилит не очень любит людей. Вернее, их глупое законодательство, цены на красивые дома, осудительные взгляды за якобы неподобающий вид и неправильное толкование всей Библии. И вообще, если сравнивать живых с умершими, то живые — дерьмо полное. Они взяли себе в голову отдельные мысли и вознесли те, понастроили церквушек-монастырей-святилищ, а Сатану прозвали главным злодеем. Хотя по сути ведь именно он подбирает неугодные Богу души, но, в тоже время, не хвалит те за содеянные грехи, а жестоко наказывает. Чем же тогда владыка Подземелий плох? Тэхён крутит головой в разные стороны: мол, не знаю. Лилит копирует его движения и пьёт до дна.       — Можно ненавидеть Сатану сколько угодно, но он единственный, кто когда-либо прислушивался ко мне и действительно любил. Он ведь даже и не изменял ни разу, представляешь? — хихикает парень, а на его щеках показываются милейшие ямочки, — Луксурия, на самом деле, весь в него пошёл, — тут Тэхён замирает, — он ведь как в тебя начинает влюбляться, так каждый раз все связи обрывает, несмотря на упадок собственных сил. Не дурак ли, ну?       Повисает пауза. Тэхён так и знал — не пронесёт. Он тушит истлевшую за диалог сигарету и с накатившего горя просит повторить. Повторить стакан апельсинового сока, естественно. Лилит внимательно следит за чужими действиями, ничего не говорит, по привычке хрустит пальцами и шеей. А Тэхён морщится, припоминая, как озверело пытался выяснить, с кем Луксурия спит и кого целует, когда голодно-холодно. Он всегда невыносимо ревновал, убивался из-за каждой заметной отметки на теле демона, представляя, сколько ещё таких он прячет под одеждой. Безосновательная обида больно жгла, вызывала мигрень под вечер и заставляла раз за разом прикладываться к бутылке.       И только сейчас Тэхён понимает, что все его скитания были абсолютно пустыми, если бы он только знал, что, в конце концов, Чонгук к нему вернётся, придёт с опущенной головой, то и не рвался бы больно под пули, под кровянистые ордена на разбитой груди. Правда, Чистилище слишком к ним стро́го. Оно бы не позволило демону и человеку жить в счастье. Им были даны одни чёртовы сутки, коротенький диалог перед сном под общим одеялом и пустота в сердце наутро. Какой, однако, отвратительный подарок! Тэхён до сих пор от него отплеваться не может. Который год срывает дамбы, а отмолиться не получается — всё начинается заново, стоит вернуться с исповедального таинства.       Тэхён всё пытается забыться смешными субботними сплетнями, спрятаться за кучей цветастых тряпочек и вещиц, да только имя ребёнка Ада гонится за ним по пятам, подворотнями, вылетая из уст прохожих и коллег. На деле это всё дурной бред, конечно, обыкновенный обман продолговатого мозга. Но верится, сука, твёрдо верится. И приходится пить кучку разноцветных таблеточек, привыкать, замедлять сознание, зная, что за поворотом ждёт синдром отмены, а на пару с ним ещё более глубокая депрессия. Такое себе будущее, неприятное. Хотя всё это херня по сравнению с отсутствием фермента «Луксурия» в жизни.       — Простите, что мне пришлось ему изменить, — сокрушается Тэхён, уронив голову на стол. Нет, не плачет, просто выдохся. Окончательно. — Мне очень тяжело, я не справляюсь, — и руки трясутся, как бы в подтверждение вышесказанному. Облепившая грусть цвета французской бабочки душит шёлковым крылом, и Тэхён задерживает дыхание, не пытаясь отбиться. Он просто невыносимо устал. Наступает полное отсутствие инстинктов самосохранения.       — Всё в порядке, — Лилит осторожно касается макушки Тэхёна ладонью, нежно, как сына, гладит, — всё обязательно будет хорошо, я-то точно знаю, — и часто-часто кивает в подтверждении своих слов, отчего вульгарный вырез его футболки соскальзывает с плеча.       Тэхён вздыхает и поворачивает голову к Лилит. Улыбается. Хоть кто-то в этом мире может знать, что всё обязательно (!) будет хорошо. Лилит невозможно не верить. Есть нечто в этом существе от Луксурии — вернее наоборот, — потому, наверное, Тэхён быстро успокаивается от тепла чужой руки и даже позволяет легко поцеловать себя в губы. В этом жесте скользит не пошлость, а своеобразная поддержка. Абсолютно адская поддержка, какой обыкновенный человек не располагает. И это не то что подкупает, но располагает, пропитывает своеобразной любовью. Дружеской. Или семейной? Тэхён своим мыслям усмехается и подкладывает под голову руки, удобно устраиваясь на баре. Лилит вновь посмеивается и хлыщет чистый виски, напоминая этим Супербию. Тот, кстати, наверняка Тэхёна заждался. Надо уходить, пока Чонгук не отправился на поиски, натыкаясь на такую вот неоднозначную картину: муж выпивает на пару с молодым красавчиком и без брыканий с тем целуется. Ну, не лучший вид, согласитесь?       — Мне, на самом деле, пора, — печально оповещает Тэхён, принимаясь шуршать по карманам в поисках карты. Но Лилит его останавливает рукой и отрицательно вертит головой: мол, я угощаю, ну что ты как не родной!       — Хорошо посидели, — улыбается демон, — заходи ещё как-нибудь, я частенько тут бываю, — Тэхён кивает, обещает вырваться в один из редких выходных и составить компанию вместе с унылым стаканчиком апельсинового сока. Лилит ещё раз внимательно его оглядывает, будто бы сканирует, досконально запоминает и, наклонившись, шепчет у самого уха: — Никогда не знаешь, откуда за тобой подглядывают, Тэхён. Смотрит небо, смотрит Ад, смотрит цифра-автомат. Всегда надо быть начеку, — и подмигивает неоднозначно, намекает.       Тэхён не особо тогда понял слова Лилит, но всё-таки заторможено кивнул, оставляя эту мыслительную пищу на грядущую ночь. Всё равно опять уснёт под утро и утром же проснётся. Как обычно — в шесть, под сигаретку и лёгкую музыку из барных динамиков.

Часть тридцать вторая: Место давно забытых слёз.