Can I fall in love with u?

— Да, ладно… — Хосок не отказывается, заходит медленно в ванную, прикрывая за собой дверь. Ему хочется распахнуть ее и вылететь отсюда, закрывая пылающие щеки ладонями, а потом через время вернуться, но лишь трет их, послушно оставаясь рядом с Юнги, на котором только одна большая футболка. То, что творится у Чона в голове, кажется, не было ни в одном порно, от этих фантазий кружит голову, крутит в животе. Этих бабочек, вспорхнувших с дна, в животе убить хочется, прихлопнуть всех и оторвать крылья, чтобы не летали, чтобы Хосок не чувствовал себя настолько виноватым. Он представляет Юнги, своего лучшего друга, вместо девушки или даже другого парня. Чон не гей, всего-лишь безобидный би, с девушками в жизни раза три встречавшийся и с ними переспавший столько же. Насчет парней даже говорить не стоит. Был один, на несколько лет младше, из Японии, который настолько не желал быть пассивом, что каждый раз, когда оказывался прижатым к стене Чоном, хватал его за предплечья и разворачивал, вдавливая в стену. Да и не только в нее, еще в поверхность кровати, нависнув над подрагивающим телом. Активом с парнем Хосок был только единожды и то был настолько пьян в дрова, что и не помнит ничего, кроме высоких вскриков паренька. Хосок прикусывает щеку изнутри и резко отворачивается, раскрыв глаза, когда хен берется за края футболки и начинает тянуть вверх, снимая с себя. За спиной шуршание уже снятой одежды, шаги и шум включенной воды, и Чон не поворачивается до тех пор, пока не слышит шорох закрывающейся занавески. Парень опирается на стену спиной и сползает на пол, возле стиралки, зарывшись ладонью в растрепанные волосы. Он отчетливо слышит стук собственного сердца, отбивающего быстрый ритм, и чувствует себя настолько испуганным, что глаза невольно слезятся, а в душе паника зарождается. Он только сейчас понял, что… Юнги — лучший друг, его лучший друг, которого нужно ценить, уважать, любить, но не в этом смысле. «Любить», как друга, как родного, но не как возлюбленного. Юнги ему как брат, Хосок просто не выдерживает. Чон поворачивает голову в сторону ванной и невольно облизывает губы, сжимая ладони в кулаки, когда видит фигуру старшего через просвечивающую занавеску, чувствует, как руки потеют, и нервно вытирает их о ткань шорт. В голове стучит «нельзя», а сердце вопит «можно». Хосок разрывается на две части, не отрывает взгляда, но отползает к двери, потому что изящно, красиво, хочется отдернуть глупую ткань и потрогать, присвоить и не мучиться ночью с мыслью, что в это время хен может быть с кем-то другим, но не с ним. К себе привязать хочется и доказывать, что «мое» и ничье больше, губы целовать и трогать руки, щеки, плечи, спину, ноги, всего Юнги трогать совсем не по-дружески и чтобы это не казалось странным. Рядом с Юнги вроде спокойно, вроде нет той паники, что внутри была до его прихода, но с ним совсем другая, от которой вроде как страшно, но в то же время и хорошо, не хочется бежать, а наоборот — ближе подойти и рядом быть. Не шарахаться, как от грозы, и не задыхаться от животного страха, в объятиях держать и задыхаться от недостатка воздуха, от того, что сердце трепещет, а кончики пальцев покалывает. Хен всегда был красивый, а Хосок всегда его любил, просто мелким был и все сталкивал на привязанность. Любовь казалась ужасной проблемой, да кроме Юнги Чон никого и не любил никогда, соглашался, потому что расстраивать не хотел, да и любопытно было. С Юнги по-другому. Не любопытно, скорее тягостно и приторно, настолько нежно, трепетно и завораживающе, что прикасаться боишься лишний раз, но притягивает, разбить боишься, но все равно руки тянешь, словно любимую конфету перед тобой положили и сказали «нельзя». Хочется, и от этого «хочется» каждый раз в груди тянет. Тень изящного тела двигается к краю занавески, а Хосок от неожиданности дергается, когда из-за отодвинутой ткани бледное лицо хена появляется с откинутой назад мокрой челкой. — Ты в порядке? — заметив парня на полу, забившегося в угол, взволнованно спрашивает Мин, смотря так, что у Чона не по коже мурашки пробегают, а под ней. Юнги всматривается, в его взгляде горит вопрос и волнение плескается. Хосок не понимает, как он так делает. Юнги хладнокровный, Юнги бездушный с другими, совершенно отстраненный, колкий и прямолинейный. Чон не раз его таким видел. Видел его таким со своими друзьями, видел его таким с его коллегами и боссом, с знакомыми. С Хосоком Мин совсем другой. Он будто льдышка, которая тает от солнечных лучей и растекается в лужицу. Милый, добрый, очень теплый и мягкий. Он улыбается широко, не ругается совсем, смеется тихо и ласково гладит по голове. Хосок мог бы подумать, что это какие-то знаки, может быть, хен тоже влюблен в него и показывает себя настоящего, без ледяной маски и острых колючек. Но тогда Мин хорошо все сваливает на «я же твой лучший друг, и ты мой — тоже» и улыбается слишком невинно. — Хоби? — Юнги наклоняет голову набок и усмехается, когда Чон наконец перестает смотреть на него настолько пристально и быстро кивает, отводя взгляд. — Хорошо. Будь здесь. Мин прячется за шторкой, и Хосок невольно выдыхает, чувствуя некоторую грусть: на хена хочется смотреть постоянно, и, когда он исчезает из виду, кажется, будто внутри что-то надламывается. Чон неловко играет со своим браслетом из зеленых, желтых и коричневых веревочек, который недавно сделал ему сам Мин, и невольно расплывается в улыбке, когда перед глазами Юнги с двумя фенечками в руке предстает из того дня. Чон улыбается, смотря на задумчивого хена, идущего рядом, и пытается идти с ним в шаг, не обгоняя. У Мина шаг маленький, медленный, возможно, Хосок преувеличивает, сравнивая его с самим Юнги. Юнги тоже маленький, можно сказать, крохотный, трудолюбивый в своей работе и ленивый насчет всего остального. Когда парни идут вместе, Хосоку всегда приходится контролировать свои шаги, чтобы Мин не отстал и не чувствовал себя некомфортно. Это его решение, Юнги никогда не жаловался, что не поспевает за ним, Хосоку самому хочется идти с хеном плечом к плечу, даже если немного неудобно. — Как работа? — подает голос младший, потому что молчать он уже просто не может, идти в тишине — тоже, хоть и благодарен ей за то, что можно вслушиваться в чужое учащенное дыхание. — Как обычно, — усмешка появляется на чужих губах, и Хосок подвисает на нее, сглатывая. — Море не отобранного материала, редактор опять докапывается, а коллеги болтают, что ты мой парень. Юнги смеется тихо, а у Хосока в горле пересыхает от слов старшего. — Твой… парень? Я? — Ага, смешно, правда? — Мин лицом к младшему поворачивается, и Хосок улыбку тянет, чтобы хен ничего лишнего не подумал. — Я хотел спросить почему, но не стал. В конце концов, какая разница, если это неправда? Тем более, на работе у нас, вроде бы, гомофобов нет, все нормально ко всему относятся, так почему бы некоторое время не побыть в их глазах геем? Все равно это слух: поговорят, надоест, да и перестанут. Пусть думают о чем хотят, но мы-то знаем, что правда. Или ты геем стал на днях? Юнги фыркает, пока Хосок судорожно мотает головой и пытается скрыть нарастающую панику. — Да ладно, я же знаю, что ты не мог, — Мин ерошит чужие волосы, улыбаясь тому, что те, как всегда, очень мягкие и нежные, не такие как у него самого. — А если бы и мог, я бы уже давно знал. — Да, это точно, — неловкий смех срывается с губ Чона, и он запутывается в собственных ногах, спотыкаясь. Кажется, он сгорит со стыда. В том, чтобы спотыкаться, нет ничего постыдного, но перед Юнги стыдно делать все, даже просто ходить. Хочется в его глазах выглядеть идеально, красиво идти, чтобы Мин не мог оторвать глаз, а не Хосок. Но заглядывается как раз таки Хосок и, если бы Юнги не подхватил под локоть, оказался бы на мокром асфальте, испачкав светлые штаны. Но хен подхватил и теперь улыбается так радостно и добро, что Чон тоже в улыбке растекается, смотря на улыбку с открытыми деснами. — Спасибо, — тихо произносит Хосок, пока Юнги отпускает его локоть и поправляет мятую ткань. — Было бы просто смешно, если бы я сел в лужу. Я такой неудачливый. Парень грустно вздыхает, потому что правда. День сегодня совсем не задался: опоздал на автобус, в универе отчитали, так еще и нашли запретную тетрадь. Запретная тетрадь на самом деле вовсе и не запретная, просто Юнги полностью посвященная, множеством сердечек изрисованная и чужим именем исписанная. Теперь в университете Хосок стопроцентный гей, и уже сегодня схлопотал за это от однокурсников-гомофобов. Хорошо, что Юнги, хоть и за слух, но не поносят грязью. Хосок не хочет, чтобы Мин страдал из-за него. — Ты неудачливый? — вскидывает брови старший и останавливается у перекрестка, где они обычно расходились. — Что за бред? Ты самый удачливый человек из всех, кого я знаю. — Может и удачливый, но точно не сегодня, — Хосок усмехается и взгляд в сторону уводит, потому что у хена в глазах сразу беспокойство зарождается. — Что случилось? — На автобус опоздал, так еще и профессор оставил после пар. В лужу бы упал, если бы ты не поймал, и, ну… чуть подрался, — Чон с каждым словом все тише говорит и последние слова совсем еле слышно произносит, смотрит куда угодно, но не на хена, так красиво смотрящегося при свете фонаря. Он невольно трет шею, где остался небольшой синяк, и чувствует себя настолько виноватым перед Юнги, что голос чуть хрипнет, а слова в горле застревают. — Просто не везет сегодня. Юнги молчит, смотрит из-под челки, лицо напротив разглядывает и не знает, что сказать. Глазами ищет царапины, синяки, ушибы, ведь Хосок сам сказал, что подрался, но замечает только сбитые косточки пальцев и синеватые следы пальцев на запятье. Юнги ничего не говорит, лишь хмурится и сует руку в карман пальто, что-то ища. Хосок совсем поникает, потому что взгляд старшего чуть темнеет, блеск теряет, а рука немного нервно шарит в кармане, напрягая. Чон совсем ничего не понимает, когда старший из кармана две фенечки достает и одну ему протягивает, связанную из зеленых, желтых и коричневых веревочек, после чего взгляд в сторону уводит и нервно жует губу. — Что это? — Хосок смотрит на хена удивленно, переводит взгляд с него на самодельный браслет и обратно, пытаясь хоть что-нибудь понять. — Фенечка, — Юнги откашливается и неловко тянет губы в улыбке. — Я, конечно, не верю во всю эту ерунду, но они якобы удачу притягивают и все хорошее… Если тебе правда не везет, носи ее, даже если, ну, неправда это все. Просто так, как подарок от меня, ладно? Юнги мнется, ему неловко, это видно, но Хосок поверить до сих пор не может. Если Мин подтвердит, он будет носить эту фенечку до тех пор, пока она не порвется, а если и не порвется, то вообще никогда снимать не будет. — Ты сам сделал? Хен смотрит на Чона уничтожающе, и это выглядит так мило с его покрасневшими щечками, что у Хосока внутри бабочки со дна взлетают и начинают биться о стенки в агонии. — Мне сказали, что вязание фенечек успокаивает, снимает стресс и все с этом роде, — это звучит как оправдание, Мин краснеет еще больше и топчется на месте, а Хосок все больше в лужицу превращается. — Ты не подумай, я только попробовал… Просто возьми, черт подери, не задавай глупые вопросы. Мин совершенно смущен и загнан в угол, но от чужой широкой улыбки улыбается тоже: — Это очень мило, хен, — Чон подается вперед и делает вид, что не видит, как Юнги назад шагает, не ожидая. Обнимает крепко, к себе прижимает и про себя умоляет, чтобы Мин услышал его сердце, сейчас по всей грудной клетке скакавшее, с ума сходившее. — Не закрывайся, мне нравится все, что ты делаешь… — Что ты… Что ты говоришь такое? — Юнги растерянно бьется в чужих руках, краснея еще больше и дыша в открытую ключицу над воротом зеленой толстовки. Его щеки и шея горят огнем, во рту пересохло. Мин бьет кулаками по плечам Хосока и, кажется, взорвется от таких слов и действий. — Совсем не думаешь о своих словах! Кто тебя вообще говорить учил… Юнги сдувается, виснет в руках парня и дышит загнанно, сжимая в пальцах фенечку для Хосока, не слышит, как Чон на секунду дыхание задерживает, когда тело хена обмякает, после чего вдыхает резко и прижимает к себе еще больше, пока старший не сопротивляется. — Пообнимались и хватит, — вдруг смеется Мин, отстраняя удивленного, еще не насладившегося моментом младшего от себя, заставляя отпустить. Он надевает себе на руку фенечку из черных и белых веревочек, а потом берет Чона за запястье и аккуратно, мягко улыбаясь, натягивает вторую фенечку на него. — Пусть они будут наподобие связи между нами, а твоя действительно притянет к тебе хоть немного удачи и сделает счастливым. Юнги улыбается любимой улыбкой младшего, и тот неверяще смотрит на браслет, приятно стягивающий его запястье, понимая, что Мин сделал его специально для него. «Ты уже тогда сделал меня счастливым,» — Хосок счастливо улыбается и смотрит в сторону ванной, оставляя свой браслет в покое. — Юнги-я, — подает он голос и замечает, как за шторкой тело замирает, прислушиваясь, — Помнишь, как ты подарил мне браслет? — Конечно, — Мин смеется тихо, выключает воду и тянется рукой за полотенцем на стиральной машинке, пока Хосок прикрывает глаза, чуть отворачиваясь. — Забудешь такое. А что? — Да так, вспомнил, как ты краснел тогда, — фыркает Хосок. Его голос звучит так, словно он издевается, насмехается слегка, и Юнги издает от этого звук возмущения и бурчит что-то недолго под нос. — Ага, я думал, что ты засмеешь меня, — Мин отодвигает шторку и переступает через бортик, ступая босыми ногами на холодный кафель. — Мне тогда совсем не смешно было. — Хен, я никогда не засмею тебя, пора уже запомнить, — смотреть в одну точку на стене оказывается очень интересным занятием, зная, что совсем рядом босыми ногами переступает бледный абсолютно голый хен со своей изящной фигурой и острыми лопатками. Хосок видел спину Мина и теперь удивляется, как тогда не помер на месте, выдержал такое испытание и не дотронулся. Потому что запястья, руки, ноги у старшего цвета свежего молока, спина — тоже, а это значит, что и все остальное — такое же молочное. Юнги усмехается на слова младшего и быстро одевается в предоставленную одежду. Она оказывается на несколько размеров больше, особенно футболка, но Мин не жалуется, ведь сам Хосок больше его в плечах и выше. Он закидывает свою мокрую одежду в стиральную машину и, засыпав порошок, ставит на быструю стирку. — Точно, я совсем забыл об этом, — выдыхает Мин и проходит мимо Чона, взъерошивая его волосы. — Ты давно ел? — Утром, — Хосок прикидывает время и уже после того, как сказал, думает о том, сильно ли ему влетит от хена. Тот всегда волновался о его здоровье и иногда давал Чону по шее, когда он не следил за собой. — Глупый, пойдем, приготовлю тебе что-нибудь, — выдыхает Юнги, выходя из ванной, и Хосок, до этого зажмурившийся в ожидании оплеухи, удивленно распахивает глаза и смотрит старшему вслед. Внутри что-то теплое расцветает, раскрывает свои лепестки и щекочет приятно, отчего Чон не сдерживает улыбки и, поднявшись с пола, как завороженный скользит следом, влюбленным взглядом облизывая чужую спину. Юнги красивый, Юнги готовить умеет, изящный и добрый. Мин Юнги — идеал, Хосок понимает это и еще лучше понимает то, что Мин Юнги — идеал Чон Хосока. От этого голову кружит, ведь Мин совсем рядом, до него докоснуться можно, только тот, скорее всего, не поймет этого бессмысленного прикосновения. Хосок опять думает о том, что хочет трогать Юнги без смысла, просто так, потому что захотелось. И трогать не только руками, а еще губами, хочет целовать это идеальное существо и шептать на ухо и приятности, и непристойности. Слишком пошлый, и за это Хосок бьет себя ладонью по шее, шипя. Идиот, придурок, Юнги со всей душой, добротой и лаской, а он думает о том, как раскладывает этого прекрасного человека на столе, шепча и целуя. У него из-за воображения щеки красным загораются, и Хосок проклинает себя, потому что они входят в кухню, и Мин поворачивается к нему, заглянув в холодильник. — Что хочешь? Это звучит так просто, но у Хосока в венах кровь стучит «Тебя. Всего», и он плюхается на стул, протирая глаза и молясь, чтобы не сказать это вслух. — Мне без разницы, — он даже плечами пожимает для большей убедительности, и это вроде как срабатывает. Юнги фыркает и говорит что-то про быстрый омлет, гремит сковородкой, лезет в верхний шкафчик за маслом, а Хосок снова замораживается, взглядом вылизывает и подпирает голову ладонью, смотря обожающе. У Юнги футболка задирается сзади, вид на белую поясницу открывает, когда Мин на носочки привстает и рукой тянется к заветной бутылке с подсолнечным маслом, второй опираясь на тумбу. Чон головой мотает, хочет сзади подойти, дотронуться до открытой поясницы, обвить чужую талию и прижаться, зажать между собой и тумбой, шею целовать. Хосок глаза закрывает, чувствует, как вновь краснеет, и усмехается, смеется с самого себя. — Люблю, — смеется он тихо, и Мин удивленно оборачивается, потому что не раслышал, поворачивает голову в сторону Чона и замирает с вопросительным взглядом. Хосок только руками машет и смеется громче. Да, это выглядит странно, Юнги думает, кажется, абсолютно так же, потому что усмехается и медленно мотает головой, после чего отворачивается. Превосходный аромат быстро распространяется по всей темной квартире. Юнги крутится возле плиты, добавляет специи, ставит чайник, из верхнего ящика стаскивает пачку овсяного печенья. Хосок хотел выпить, у него за холодильником стоит бутылочка неплохого спиртного на черный день, но Мин щебечет о чае, мурлычет о том, как обожает овсяное печенье, и смотрит светло, ярко, с маленькими блестящими звездочками в глазах, улыбаясь. — Но… — начинает Хосок, желая намекнуть об алкоголе, но Юнги быстро впихивает ему в руки тарелку с аппетитно выглядившим омлетом, вилку и кружку с чаем, после чего подталкивает младшего к выходу из кухни. У Чона в голове это «но» крутится, но он только послушно плетется в гостиную, где, не включая свет и поставив все на небольшой столик перед телевизором, плюхается на диван и берется за выбор фильма. Что посмотреть разговора не было, и Хосок просто сидит на диване перед включенным телевизором, расслабившись и откинувшись на мягкую спинку. Под боком холодно, так Юнги не хватает, и Чон все время на дверь в коридор поглядывает, ожидая маленького теплого хена. — Ты мне так и не сказал, где у тебя алкашка, — недовольное лицо насупившегося Мина неожиданно появляется в дверном проеме, и Чон вздрагивает, зависнув на названии какой-то драмы. — Ты сделал чай.? — с вопросительной интонацией произносит младший, поднимает на Юнги взгляд и невольно губы облизывает. — Я думал, мы уже не будем пить… — Мы будем все, — бурчит Мин и морщит нос. — Чай я так приготовил, если ты не отважишься все выпивать. Так где у тебя там алкоголь? — За холодильником, — Хосок виснет и виснет конкретно, потому что привычки Юнги доводят. Закусывание губ, милое бурчание. И когда хен делает вот так вот, вот так прелестно морщит нос, это просто стобальник, отправляет далеко, надолго, а Хосока — особенно. Чон подвисает и отмирает только тогда, когда в кармане противно вибрирует, оповещая о звонке. За окном бьет молния, дождь не прекращается, а Хосок с появления Юнги в квартире будто и не видит, не слышит это все. Грозы словно и не было, только понимание того, что маленький хен, такой любимый, яркий, спокойный, рядом и все прекрасно. Молния освещает комнату, но Чон только раздраженно шторы закрывает и достает телефон из кармана шорт, принимая звонок. Чужое «Хосок» из динамика не хочется сейчас слышать совсем, ведь в этой квартире он не один, да и не с кем попало. Он молчит гневно в трубку, слушает свое имя и думает, что ему это все не надо.